МЕЧ и ТРОСТЬ
16 Янв, 2021 г. - 04:18HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Апостасия
· МП в картинках
· Царский путь
· Белое Дело
· Дни нашей жизни
· Русская защита
· Литстраница

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год
· КОЛЕМАН: Тайны мирового правительства

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
Белый офицер С.Хитун “В Монголии с Унгерн-Штернбергом”
Послано: Admin 05 Апр, 2008 г. - 20:58
Белое Дело 
Просидев 104 дня в монгольской тюрьме, мы, офи­церы бывшей Южной армии адмирала Колчака, были освобождены казаками дивизии барона Унгерна так же внезапно, как были туда посажены китайцами при нашем въезде в Ургу в октябре 1920 года.

Генерал-лейтенант барон Унгерн граф Штернберг Фрейхер фон Пильхен-Пильхау родился в 1878-м году. Происходил он из рода остзейских рыцарей, пришед­ших в 13-м веке. Образование получил в Санкт-Петер­бургском Морском Корпусе, после окончания которого был произведен в чин мичмана.

Морская жизнь не понравилась барону. Его манил Дальний Восток с неограниченными возможностями; он хотел познакомиться с буддизмом, который так глу­боко захватил одного из его предков, что он, сменив католицизм на буддизм, поселился в Индии, переняв все нравы и обычаи этой страны.

Барон поступил в 1-й Казачий Аргунский полк в чи­не хорунжего, в Зурухае, около Монголии. Здесь он стал энергично изучать, до тех пор ему незнакомую, кавалерийскую службу и вскоре стал одним из лучших наездников полка. Он часто бывал в Монголии, где ка­заки закупали провиант и лошадей для своего полка. Во время этих поездок барон познакомился с мисти­ческим учением буддийских лам.

Первая мировая война застала барона уже в чине сотника. На фронте он проявил исключительную храб­рость: часто ходил на вылазки, перерезывал проволоч­ные заграждения, проникал глубоко в тыл немцев, при­водил с собой пленников и добывал ценные сведения о расположении частей противника. Однажды он был обнаружен врагом, и раненный повис на проволоке, которую резал. Его спасли подоспевшие казаки. За исключительную храбрость он был награжден орденом Св.Георгия.

Накануне ликвидации Белого Движения в России и в Сибири барон со своей Азиатской Дивизией (850 сабель) ушел в Монголию с тем, чтобы, захватив сто­лицу ее — Ургу, создать там военную базу для даль­нейшей борьбы с большевиками. После третьей атаки Урга была занята казаками, а выгнанный девятитысяч­ный китайский гарнизон ушел вглубь Китая.

Кроме безумной отваги барона, необходимо ука­зать на другую положительную черту его характера: он вел почти аскетическую жизнь, пренебрегая возмож­ным комфортом, и пользовался только необходимыми, самыми простыми жизненными удобствами. К деньгам он относился почти с пренебрежением.

Будучи вождем Белого Движения в Монголии, ба­рон Унгерн вел борьбу с большевиками умело, упор­но и успешно. Доказательством этого являются слова советского корреспондента в советском журнале:
«...Унгерн затем безжалостно обезглавил советское революционное подполье в Монголии» (В.Масленников. «У книжной полки». «Знамя» № 6, стр. 241, 1969 г.).

Барона до болезненности угнетал упадок воинско­го духа и дисциплины среди офицерства. Подтвержде­нием этого может послужить следующее происшествие.

Как только казаки Дивизии Унгерна освободили нас, офицеров Оренбургской армии (до этого армии Колчака) из монгольской тюрьмы, мы, опьяненные сво­бодой и свежим морозным воздухом, выбежали за во­рота тюрьмы. Капитан Л. и я направились в сторону уже освобожденного от китайцев Маймачена, пригоро­да Урги. Обессиленные стодневным пребыванием в по­лутемной камере, мы смогли доплестись только до ко­стра первого сторожевого поста. Два казака с желты­ми погонами Забайкальского Казачьего Войска с удив­лением глядели на нас — грязных волосатых оборван­цев.

Выслушав описание нашего долгого заключения, они снабдили нас табаком и кусками сырой баранины, которую мы тут же поджарили на веретеле.

Мы обернулись на звук топота копыт и увидели всадника в белой папахе на рослой лошади. Он спе­шился и подошел к костру. Для его высокого роста и широких плеч голова казалась маленькой; полушубок на нем был грязен, на груди висел офицерский Геор­гиевский крест; он был без оружия, но с двумя ручны­ми гранатами на поясе, а на правой руке висел ташур (метровая камышовая или бамбуковая трость-палка для погонки скота с рукоятью, обмотанной кожаным ремнем. -- Прим.МИТ).

— Что за люди? — глаза его нас зорко ощупы­вали.
— Мы офицеры бывшей Оренбургской армии, только что освобожденные из тюрьмы. -- Мы повторили нашу историю, не переставая жевать мясо, которого мы не видели около четырех месяцев.
-- Так вы же большевики!? — воскликнул он вы­соким голосом, в котором была и тень вопроса.

Понимая это как полушутку, мы только отрица­тельно мотали головами. Рты были заняты...

-- Это вы занимались коммерцией в Чугучаке? — он сделал паузу, — и торгашеством?

В этих словах легко было уловить осуждение и презрение. Незнакомец обвинял нас в том, в чем мы оба были не виновны, хотя знали, что такие «коммер­санты» встречались в Чугучаке на базаре. Он продол­жал молча нас разглядывать, мы тоже молчали, ожи­дая следующего вопроса. В это время недалеко разда­лась пулеметная очередь; он сорвался с места, легко вскочил на коня и ускакал в сторону раздавшихся выстрелов.

-- Сам дедушка барон, — ответил казак на наш вопрос, кто был этот Георгиевский кавалер.

Мобилизованные нашими освободителями, мы по­лучили китайскую одежду (за неимением ничего дру­гого), чтобы сменит наши износившиеся в тюрьме грязные покровы.

Странно было видеть военных в долгополых ки­тайских халатах с погонами полковников, капитанов и поручиков; это продолжалось до тех пор, пока не сформировалось интендантство, которое постепенно за­менило халаты, — вновь сшитой формой забайкаль­ского казачества.

Каждый из нас сразу же был направлен в ту часть дивизии, которая соответствовала его роду оружия.

...Как бывший начальник автомобильной команды штаба Южной Оренбургской армии, я был назначен в только что сформированную автомобильную команду Штаба дивизии генерала Унгерна. Постепенно нас, шо­феров (в большинстве бывших офицеров), одели в куртки, подбитые мехом. Мне выдали что-то вроде ко­роткого полушубка из какого-то редкого, золотисто­го пушистого, мне неизвестного меха. Очевидно, рек­визиция среди местного населения шла полным ходом, а по военному выражению — была данью от «благо­дарного населения».

Капитан Л. и я были назначены на постой к рус­скому колонисту К., который много лет работал для иностранной меховой фирмы в Урге. Все мы устрои­лись в одной большой комнате. Сам хозяин спал на кровати, а его жена, очень полная женщина, рядом с той же кроватью, но на полу, уверяя нас, что так ей больше простора.

Она нам рассказала про Ургу, про то, что напротив их дома открылся было кафе-ресторан (она его назы­вала “кофе-ресторан”), но из-за недостатка посетителей он закрылся.

-- Кофею издесь не пьють, а хучь бы чайная, дык и мой бы захаживал, -- говорила она с искренним сожалением об неудавшемся коммерческом предприятии, и сразу же вслед за этим неоднократно упоминала про каких-то девушек: черненькую и бе­ленькую, которые очень бы понравились нам, ее пос­тояльцам.

Ее муж, смуглый, с черными усами, с медлитель­ной речью, недоумевал, как это мы могли выжить пос­ле ежедневной голодовки в тюрьме; он однажды заб­лудился в степи и целый день ничего не ел, так это было «просто ужасно».

Когда я пришел домой в моей, только что приоб­ретенной меховой куртке, его внезапно округлившие­ся глаза уставились на куртку, а потом и на меня. На мой настойчивый вопрос о том, что его так расстрои­ло, он приглушенным голосом сказал мне:
-- На прошлой неделе на перекладине ворот своего же дома, по приказанию коменданта города Урги, полковника Сипайлова, был повешен русский купец-колонист, ча­совщик. На груди повешенного висела вывеска — “за спекуляцию и укрывательство большевиков”, — и на этом мертвом купце была вот эта самая рысья курт­ка, что на вас», — закончил он почти что полушепо­том.

Я посмотрел на сразу ставшую ненавистной курт­ку и расстроился. Капитан Л., выслушав все это, сразу же разогнал мое грустное настроение, сказав:
-- Разве вы не знаете, что все картежники толь­ко и мечтают о возможности приобрести хоть кусок веревки от удавленника, приносящий удачу и выиг­рыш, а у вас целая пушистая теплая куртка, — это же гора счастья.

Это прозвучало легкомысленно, но как-то помогло. Эта «суеверная подсказка» вдруг родила в мне надеж­ду на спокойную и счастливую жизнь впереди. По мо­ей просьбе, в интендантской швальне наружный мех куртки перекрыли кожей, после чего ургинские горо­жане перестали испуганно таращить глаза на мою курт­ку, напоминавшую им о трагической гибели несчастно­го купца.

Из двух десятков автомобилей, захваченных у ки­тайцев, мы с трудом пустили в ход половину этого числа. Несколько автомобилей в хорошем состоянии были даны «добровольно, во временное пользование» иностранными подданными г.Урги, это временное поль­зование превратилось в постоянное, так как законные владельцы таинственно исчезли... и возвращать эти ав­томобили было некому.

Однажды капитан Ф., закончив свой автомобиль­ный наряд для Унгерна, вернулся на автомобильный двор и, созвав нас, офицеров, в угол, сказал дрожа­щим шепотом:
— Дерется!
— Кто? Где? Почему? — посыпались вопросы.
— Барон, ташуром. Меня... по голове...
— За что? За что? — повторяли мы в нетерпении.
— Занесло на льду... боком сшиб китайскую дву­колку... заставил поднимать... сам помогал.
— Как? бить офицера палкой? Как он смел?
— Да капитанские погоны на тебе были ли?
— Братцы, надо что-то предпринять, это так оста­вить нельзя!
-- Зови Бориса! Он пришел с бароном из Даурии. Он нам даст совет, что сделать, чтобы предотвратить это позорное обращение с офицерством...

Мы все были возмущены до степени восстания. Глаза сверкали, щеки горели; слова под напором ле­тели...

Пришел Борис, высокий, широкоплечий, молчали­вый, с лицом белого негра. Выслушав спокойно наши отрывистые, нервные протесты, он, пожевав губами и по очереди обведя нас своими выпуклыми глазами, ска­зал:
-- Напрасно волнуетесь, господа; дедушка (несмотря на то, что Унгерну было немного больше сорока лет, его приближенные звали его, с его одобрения, дедушкой) зря не бьет, вспылит и ударит; вас не застрелит, он знает свой характер и поэтому никогда не носит револьвера...

Он помолчал.
— Что касается оскорбления... — глаза Бориса сузились и, слегка покачивая головой, он продолжал: -- Хуже оскорблений, чем вы и все русское офи­церство перенесло от своей же солдатни, которую на­уськали на вас их комиссары, представить трудно... На вас плевали, погоны срывали, вас били и убивали. Что­бы спастись от этого, вы бегали, прятались, меняли свой облик, свою речь, а иногда и убеждения... Здесь вы под нашей защитой. Здесь вы в безопасности от распущенной солдатни, которая, подстегиваемая выкри­ками Троцкого: «Ату их!», -- охотилась за вами, а вы... вы бегали, скитались, прятались на чердаках, в подва­лах, сеновалах и в стогах сена...

После некоторой паузы и в спокойном настави­тельном тоне добавил:
-- Свое недовольство спрячьте! Недовольные бы­ли... шестьдесят человек из офицерского полка тайком ускакали на Восток.., а попали еще дальше — на тот свет... Дедушка послал в погоню тургутов, которые пе­рестреляли беглецов всех... до единого.

Борис снова помолчал, обвел нас глазами и с легкой улыбкой продолжал:
-- А что дедушка иногда любит «протянуть» ташуром, так это началось с тех пор, как кто-то сравнил его с Петром Великим и с его дубинкой... Кладите ру­кавицу в шапку — пусть бьет, больно не будет... — И зашагал прочь, выделяясь среди других своим малино­вого цвета монгольским кафтаном, на котором желте­ли есаульские погоны, и в папахе, которая еще более увеличивала его и без того саженный рост.

Мы переглянулись и молча разошлись. Наша новая, неприятная страница жизни началась.

Только наша неотступная мечта о мирной «штат­ской» жизни дала нам силы и волю перенести все труд­ности перехода Каркаралинских, Тургайских и Иргизских степей, заставила сушить своими легкими сырые землянки китайского лагеря, понудила на унылое, трех­месячное «качание» на верблюдах к сердцу Азии — Урге, где нас арестовали китайцы и заперли в Монголь­ской тюрьме... И наконец, — освобождение. Но мирная жизнь осталась призраком и снова настала военная страда.

Китайцы, вытесненные из Урги дивизией генерала Унгерна фон Штернберга, сначала направились к Кяхте, но по каким-то причинам обстрелянные большеви­ками, повернули к югу, пробиваясь к Среднему Китаю. Два их полка были отрезаны конницей Унгерна, взяты в плен и влились в дивизию, как вновь прибавленная боевая часть.

При переправе через реку Селенгу, Унгерн, разд­раженный медлительностью китайцев, приказал казакам загонять китайских солдат ташурами в воду. Тридцать китайцев, не умевших плавать, утонули... Остальные, приуныв, разбежались под покровом ночи по сопкам, а затем и вслед за прежде ушедшими своими главны­ми силами -- в глубину Китая. Остался только один эс­кадрон китайцев, мобилизованных из местных ургинских жителей.

Говорили, что до взятия Урги к дивизии барона присоединился отряд японцев под командой их под­полковника. Японцы участия во взятии Урги не прини­мали и таинственно исчезли. Были слухи о том, что подполковник возглавлял отряд политически-разведы­вательного назначения.

Начальником Штаба Дивизии был ускоренного вы­пуска Генерального Штаба (г.Томск) капитан Д. Он долго не пробыл в этой должности. Его выдержка, хладнокровие и медлительность вывели из терпения барона, который сослал капитана рядовым в Чехарскую сотню.

Его заместил старик В-ий — инженер Путей Со­общения — «лукавый царедворец»; он действовал успо­коительно на горячего барона своими льстивыми сло­вами. Это, говорили, он вбил Унгерну в голову идею о его, барона, сходстве с Петром Великим, Вой-ий также умело ушел в сторону, упросив Унгерна освободить его от должности начальника Штаба, ссылаясь на то, что из-за ишиаса он на своем коне не поспевает за скакуном барона.

Инженера заместил присяжный поверенный из Вла­дивостока Ив-ий. Он ладил с бароном, но иногда тоже «посиживал» в наказание на крыше — правда на короткие сроки, так как он был нужен в Управлении Штаба.

Говорили, что атаман Семенов, узнав о взятии Ур­ги, сообщил:
— МОЙ Унгерн покорил Монголию, за это я про­извел его в генерал-лейтенанты.
-- МОЙ, МОЙ, — повторял барон с негодующим смешком, — попробуй, возьми сам Монголию!

Этим он отвергал всякую зависимость от атамана и подчеркивал собственную идею и стратегию захвата; тем не менее погоны генерал-лейтенанта с вензелем атамана Семенова он все-таки надел на свой монголь­ский брусничного цвета бушлат.

Большинство офицеров дивизии Унгерна были «сфабрикованы» самим бароном. Преобладали подъ­есаулы, хорунжии, произведенные из подпрапорщиков, урядников, строевых казаков. Все они были типа сор­виголов и были преданы барону не столько по любви к его личным качествам, сколько за ту вольную жизнь, которой он их вознаграждал за их храбрость, отвагу и преданность.

(Источник: книга мемуаров Сергея Е. Хитуна “Дворянские поросята”, написана в г.Сакраменто, Калифорния, США, в 1974г., с сайта “Белое Дело” http://www.xxl3.ru/kadeti/lib.htm)

 

Связные ссылки
· Ещё о Белое Дело
· Новости Admin




На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют..