Белый офицер С.Хитун “В Монголии с Унгерн-Штернбергом”
Послано: Admin 05 Апр, 2008 г. - 20:58
Белое Дело
|
Просидев 104 дня в монгольской тюрьме, мы, офицеры бывшей Южной армии адмирала Колчака, были освобождены казаками дивизии барона Унгерна так же внезапно, как были туда посажены китайцами при нашем въезде в Ургу в октябре 1920 года.
Генерал-лейтенант барон Унгерн граф Штернберг Фрейхер фон Пильхен-Пильхау родился в 1878-м году. Происходил он из рода остзейских рыцарей, пришедших в 13-м веке. Образование получил в Санкт-Петербургском Морском Корпусе, после окончания которого был произведен в чин мичмана.
Морская жизнь не понравилась барону. Его манил Дальний Восток с неограниченными возможностями; он хотел познакомиться с буддизмом, который так глубоко захватил одного из его предков, что он, сменив католицизм на буддизм, поселился в Индии, переняв все нравы и обычаи этой страны.
Барон поступил в 1-й Казачий Аргунский полк в чине хорунжего, в Зурухае, около Монголии. Здесь он стал энергично изучать, до тех пор ему незнакомую, кавалерийскую службу и вскоре стал одним из лучших наездников полка. Он часто бывал в Монголии, где казаки закупали провиант и лошадей для своего полка. Во время этих поездок барон познакомился с мистическим учением буддийских лам.
Первая мировая война застала барона уже в чине сотника. На фронте он проявил исключительную храбрость: часто ходил на вылазки, перерезывал проволочные заграждения, проникал глубоко в тыл немцев, приводил с собой пленников и добывал ценные сведения о расположении частей противника. Однажды он был обнаружен врагом, и раненный повис на проволоке, которую резал. Его спасли подоспевшие казаки. За исключительную храбрость он был награжден орденом Св.Георгия.
Накануне ликвидации Белого Движения в России и в Сибири барон со своей Азиатской Дивизией (850 сабель) ушел в Монголию с тем, чтобы, захватив столицу ее — Ургу, создать там военную базу для дальнейшей борьбы с большевиками. После третьей атаки Урга была занята казаками, а выгнанный девятитысячный китайский гарнизон ушел вглубь Китая.
Кроме безумной отваги барона, необходимо указать на другую положительную черту его характера: он вел почти аскетическую жизнь, пренебрегая возможным комфортом, и пользовался только необходимыми, самыми простыми жизненными удобствами. К деньгам он относился почти с пренебрежением.
Будучи вождем Белого Движения в Монголии, барон Унгерн вел борьбу с большевиками умело, упорно и успешно. Доказательством этого являются слова советского корреспондента в советском журнале:
«...Унгерн затем безжалостно обезглавил советское революционное подполье в Монголии» (В.Масленников. «У книжной полки». «Знамя» № 6, стр. 241, 1969 г.).
Барона до болезненности угнетал упадок воинского духа и дисциплины среди офицерства. Подтверждением этого может послужить следующее происшествие.
Как только казаки Дивизии Унгерна освободили нас, офицеров Оренбургской армии (до этого армии Колчака) из монгольской тюрьмы, мы, опьяненные свободой и свежим морозным воздухом, выбежали за ворота тюрьмы. Капитан Л. и я направились в сторону уже освобожденного от китайцев Маймачена, пригорода Урги. Обессиленные стодневным пребыванием в полутемной камере, мы смогли доплестись только до костра первого сторожевого поста. Два казака с желтыми погонами Забайкальского Казачьего Войска с удивлением глядели на нас — грязных волосатых оборванцев.
Выслушав описание нашего долгого заключения, они снабдили нас табаком и кусками сырой баранины, которую мы тут же поджарили на веретеле.
Мы обернулись на звук топота копыт и увидели всадника в белой папахе на рослой лошади. Он спешился и подошел к костру. Для его высокого роста и широких плеч голова казалась маленькой; полушубок на нем был грязен, на груди висел офицерский Георгиевский крест; он был без оружия, но с двумя ручными гранатами на поясе, а на правой руке висел ташур (метровая камышовая или бамбуковая трость-палка для погонки скота с рукоятью, обмотанной кожаным ремнем. -- Прим.МИТ).
— Что за люди? — глаза его нас зорко ощупывали.
— Мы офицеры бывшей Оренбургской армии, только что освобожденные из тюрьмы. -- Мы повторили нашу историю, не переставая жевать мясо, которого мы не видели около четырех месяцев.
-- Так вы же большевики!? — воскликнул он высоким голосом, в котором была и тень вопроса.
Понимая это как полушутку, мы только отрицательно мотали головами. Рты были заняты...
-- Это вы занимались коммерцией в Чугучаке? — он сделал паузу, — и торгашеством?
В этих словах легко было уловить осуждение и презрение. Незнакомец обвинял нас в том, в чем мы оба были не виновны, хотя знали, что такие «коммерсанты» встречались в Чугучаке на базаре. Он продолжал молча нас разглядывать, мы тоже молчали, ожидая следующего вопроса. В это время недалеко раздалась пулеметная очередь; он сорвался с места, легко вскочил на коня и ускакал в сторону раздавшихся выстрелов.
-- Сам дедушка барон, — ответил казак на наш вопрос, кто был этот Георгиевский кавалер.
Мобилизованные нашими освободителями, мы получили китайскую одежду (за неимением ничего другого), чтобы сменит наши износившиеся в тюрьме грязные покровы.
Странно было видеть военных в долгополых китайских халатах с погонами полковников, капитанов и поручиков; это продолжалось до тех пор, пока не сформировалось интендантство, которое постепенно заменило халаты, — вновь сшитой формой забайкальского казачества.
Каждый из нас сразу же был направлен в ту часть дивизии, которая соответствовала его роду оружия.
...Как бывший начальник автомобильной команды штаба Южной Оренбургской армии, я был назначен в только что сформированную автомобильную команду Штаба дивизии генерала Унгерна. Постепенно нас, шоферов (в большинстве бывших офицеров), одели в куртки, подбитые мехом. Мне выдали что-то вроде короткого полушубка из какого-то редкого, золотистого пушистого, мне неизвестного меха. Очевидно, реквизиция среди местного населения шла полным ходом, а по военному выражению — была данью от «благодарного населения».
Капитан Л. и я были назначены на постой к русскому колонисту К., который много лет работал для иностранной меховой фирмы в Урге. Все мы устроились в одной большой комнате. Сам хозяин спал на кровати, а его жена, очень полная женщина, рядом с той же кроватью, но на полу, уверяя нас, что так ей больше простора.
Она нам рассказала про Ургу, про то, что напротив их дома открылся было кафе-ресторан (она его называла “кофе-ресторан”), но из-за недостатка посетителей он закрылся.
-- Кофею издесь не пьють, а хучь бы чайная, дык и мой бы захаживал, -- говорила она с искренним сожалением об неудавшемся коммерческом предприятии, и сразу же вслед за этим неоднократно упоминала про каких-то девушек: черненькую и беленькую, которые очень бы понравились нам, ее постояльцам.
Ее муж, смуглый, с черными усами, с медлительной речью, недоумевал, как это мы могли выжить после ежедневной голодовки в тюрьме; он однажды заблудился в степи и целый день ничего не ел, так это было «просто ужасно».
Когда я пришел домой в моей, только что приобретенной меховой куртке, его внезапно округлившиеся глаза уставились на куртку, а потом и на меня. На мой настойчивый вопрос о том, что его так расстроило, он приглушенным голосом сказал мне:
-- На прошлой неделе на перекладине ворот своего же дома, по приказанию коменданта города Урги, полковника Сипайлова, был повешен русский купец-колонист, часовщик. На груди повешенного висела вывеска — “за спекуляцию и укрывательство большевиков”, — и на этом мертвом купце была вот эта самая рысья куртка, что на вас», — закончил он почти что полушепотом.
Я посмотрел на сразу ставшую ненавистной куртку и расстроился. Капитан Л., выслушав все это, сразу же разогнал мое грустное настроение, сказав:
-- Разве вы не знаете, что все картежники только и мечтают о возможности приобрести хоть кусок веревки от удавленника, приносящий удачу и выигрыш, а у вас целая пушистая теплая куртка, — это же гора счастья.
Это прозвучало легкомысленно, но как-то помогло. Эта «суеверная подсказка» вдруг родила в мне надежду на спокойную и счастливую жизнь впереди. По моей просьбе, в интендантской швальне наружный мех куртки перекрыли кожей, после чего ургинские горожане перестали испуганно таращить глаза на мою куртку, напоминавшую им о трагической гибели несчастного купца.
Из двух десятков автомобилей, захваченных у китайцев, мы с трудом пустили в ход половину этого числа. Несколько автомобилей в хорошем состоянии были даны «добровольно, во временное пользование» иностранными подданными г.Урги, это временное пользование превратилось в постоянное, так как законные владельцы таинственно исчезли... и возвращать эти автомобили было некому.
Однажды капитан Ф., закончив свой автомобильный наряд для Унгерна, вернулся на автомобильный двор и, созвав нас, офицеров, в угол, сказал дрожащим шепотом:
— Дерется!
— Кто? Где? Почему? — посыпались вопросы.
— Барон, ташуром. Меня... по голове...
— За что? За что? — повторяли мы в нетерпении.
— Занесло на льду... боком сшиб китайскую двуколку... заставил поднимать... сам помогал.
— Как? бить офицера палкой? Как он смел?
— Да капитанские погоны на тебе были ли?
— Братцы, надо что-то предпринять, это так оставить нельзя!
-- Зови Бориса! Он пришел с бароном из Даурии. Он нам даст совет, что сделать, чтобы предотвратить это позорное обращение с офицерством...
Мы все были возмущены до степени восстания. Глаза сверкали, щеки горели; слова под напором летели...
Пришел Борис, высокий, широкоплечий, молчаливый, с лицом белого негра. Выслушав спокойно наши отрывистые, нервные протесты, он, пожевав губами и по очереди обведя нас своими выпуклыми глазами, сказал:
-- Напрасно волнуетесь, господа; дедушка (несмотря на то, что Унгерну было немного больше сорока лет, его приближенные звали его, с его одобрения, дедушкой) зря не бьет, вспылит и ударит; вас не застрелит, он знает свой характер и поэтому никогда не носит револьвера...
Он помолчал.
— Что касается оскорбления... — глаза Бориса сузились и, слегка покачивая головой, он продолжал: -- Хуже оскорблений, чем вы и все русское офицерство перенесло от своей же солдатни, которую науськали на вас их комиссары, представить трудно... На вас плевали, погоны срывали, вас били и убивали. Чтобы спастись от этого, вы бегали, прятались, меняли свой облик, свою речь, а иногда и убеждения... Здесь вы под нашей защитой. Здесь вы в безопасности от распущенной солдатни, которая, подстегиваемая выкриками Троцкого: «Ату их!», -- охотилась за вами, а вы... вы бегали, скитались, прятались на чердаках, в подвалах, сеновалах и в стогах сена...
После некоторой паузы и в спокойном наставительном тоне добавил:
-- Свое недовольство спрячьте! Недовольные были... шестьдесят человек из офицерского полка тайком ускакали на Восток.., а попали еще дальше — на тот свет... Дедушка послал в погоню тургутов, которые перестреляли беглецов всех... до единого.
Борис снова помолчал, обвел нас глазами и с легкой улыбкой продолжал:
-- А что дедушка иногда любит «протянуть» ташуром, так это началось с тех пор, как кто-то сравнил его с Петром Великим и с его дубинкой... Кладите рукавицу в шапку — пусть бьет, больно не будет... — И зашагал прочь, выделяясь среди других своим малинового цвета монгольским кафтаном, на котором желтели есаульские погоны, и в папахе, которая еще более увеличивала его и без того саженный рост.
Мы переглянулись и молча разошлись. Наша новая, неприятная страница жизни началась.
Только наша неотступная мечта о мирной «штатской» жизни дала нам силы и волю перенести все трудности перехода Каркаралинских, Тургайских и Иргизских степей, заставила сушить своими легкими сырые землянки китайского лагеря, понудила на унылое, трехмесячное «качание» на верблюдах к сердцу Азии — Урге, где нас арестовали китайцы и заперли в Монгольской тюрьме... И наконец, — освобождение. Но мирная жизнь осталась призраком и снова настала военная страда.
Китайцы, вытесненные из Урги дивизией генерала Унгерна фон Штернберга, сначала направились к Кяхте, но по каким-то причинам обстрелянные большевиками, повернули к югу, пробиваясь к Среднему Китаю. Два их полка были отрезаны конницей Унгерна, взяты в плен и влились в дивизию, как вновь прибавленная боевая часть.
При переправе через реку Селенгу, Унгерн, раздраженный медлительностью китайцев, приказал казакам загонять китайских солдат ташурами в воду. Тридцать китайцев, не умевших плавать, утонули... Остальные, приуныв, разбежались под покровом ночи по сопкам, а затем и вслед за прежде ушедшими своими главными силами -- в глубину Китая. Остался только один эскадрон китайцев, мобилизованных из местных ургинских жителей.
Говорили, что до взятия Урги к дивизии барона присоединился отряд японцев под командой их подполковника. Японцы участия во взятии Урги не принимали и таинственно исчезли. Были слухи о том, что подполковник возглавлял отряд политически-разведывательного назначения.
Начальником Штаба Дивизии был ускоренного выпуска Генерального Штаба (г.Томск) капитан Д. Он долго не пробыл в этой должности. Его выдержка, хладнокровие и медлительность вывели из терпения барона, который сослал капитана рядовым в Чехарскую сотню.
Его заместил старик В-ий — инженер Путей Сообщения — «лукавый царедворец»; он действовал успокоительно на горячего барона своими льстивыми словами. Это, говорили, он вбил Унгерну в голову идею о его, барона, сходстве с Петром Великим, Вой-ий также умело ушел в сторону, упросив Унгерна освободить его от должности начальника Штаба, ссылаясь на то, что из-за ишиаса он на своем коне не поспевает за скакуном барона.
Инженера заместил присяжный поверенный из Владивостока Ив-ий. Он ладил с бароном, но иногда тоже «посиживал» в наказание на крыше — правда на короткие сроки, так как он был нужен в Управлении Штаба.
Говорили, что атаман Семенов, узнав о взятии Урги, сообщил:
— МОЙ Унгерн покорил Монголию, за это я произвел его в генерал-лейтенанты.
-- МОЙ, МОЙ, — повторял барон с негодующим смешком, — попробуй, возьми сам Монголию!
Этим он отвергал всякую зависимость от атамана и подчеркивал собственную идею и стратегию захвата; тем не менее погоны генерал-лейтенанта с вензелем атамана Семенова он все-таки надел на свой монгольский брусничного цвета бушлат.
Большинство офицеров дивизии Унгерна были «сфабрикованы» самим бароном. Преобладали подъесаулы, хорунжии, произведенные из подпрапорщиков, урядников, строевых казаков. Все они были типа сорвиголов и были преданы барону не столько по любви к его личным качествам, сколько за ту вольную жизнь, которой он их вознаграждал за их храбрость, отвагу и преданность.
(Источник: книга мемуаров Сергея Е. Хитуна “Дворянские поросята”, написана в г.Сакраменто, Калифорния, США, в 1974г., с сайта “Белое Дело” http://www.xxl3.ru/kadeti/lib.htm)
|
|
| |
|