Из переписки генерала барона П.Н.Врангеля и И.А.Ильина 1923 – 1927 гг.
Послано: Admin 02 Авг, 2005 г. - 12:51
Белое Дело
|
П. Н. Врангель — И. А. Ильину
29 ноября 1923 г.
№ к/2697 Сремски Карловцы,
29 ноября 1923 г.
Глубокоуважаемый Иван Александрович.
Прочитал присланную мне через А. А. Лампе записку с большим интересом. Это глубокий и блестящий анализ современного положения. Большинство высказанных Вами мыслей я вполне разделяю. С особым интересом остановился на Ваших оценках отдельных деятелей, особенно советских. Я был бы вообще очень благодарен если бы Вы со мной и впредь делились Вашим осведомлением и взглядами. Это принесло бы пользу для дела. Мне очень дорого то, что Вы, пробыв столько времени в советской России отрезанным от нашего движения, сохранили крепкую с ним духовную связь и понимание его значения. Вы, впрочем, всегда значились в числе верных друзей Армии.
Мне было радостно узнать из газет о Вашей речи на собрании, устроенном в годовщину Армии, смысл которой Вы так хорошо очертили в докладе. Многозначительность сказанного Вами выступает даже в газетном отчете.
Отвечаю я так поздно не по своей вине: Вашу записку я получил только на днях.
Примите сердечную признательность и дружеские приветствия искренно уважающего Вас и преданного.
П. Врангель
И. А. Ильин — П. Н. Врангелю
<ноябрь—декабрь 1923 г.>
Глубокоуважаемый Петр Николаевич! Я получил Галлиполийскую книгу 42 и благодарю Вас за надпись на ней. Галлиполийцы и их Вожди будут мне всегда дороги как живой символ моей чудесной родины, символ, в котором правота и честь стали мечом и силою…
Да хранит Вас Господь!
И. Ильин.
П. Н. Врангель — И. А. Ильину
24 июля 1924 г.
№ к/3325 Сремски Карловцы,
24 июля 1924 г.
Глубокоуважаемый Иван Александрович!
Год тому назад я послал Вам книгу «Русские в Галлиполи», теперь прошу принять ее дополнение: новый труд — «Казаки на Чаталдже и на Лемносе», книгу, изданную Донской исторической комиссией совместно со штабом Донского корпуса.
Вам как другу и спутнику Армии, оказавшему ей на чужбине ценную нравственную поддержку, я посылаю этот труд.
В нем найдете бесхитростный правдивый рассказ о всем пережитом и перечувствованном нашими доблестными защитниками родины на чужой земле, одинокими, оставленными многими недавними друзьями, гонимыми недругами.
Примите эту книгу как искреннюю благодарность мою и моих соратников за ваше сочувствие и помощь нам в нашем правом деле.
Прошу принять уверение в глубоком уважении и искренней преданности.
П. Врангель
И. А. Ильин — П. Н. Врангелю
4 октября 1924 г.
Сан-Ремо. 1924.Х.
Глубокоуважаемый Петр Николаевич!
Спасибо Вам на добром слове. Моя духовная связь с белой Армией есть связь давняя, изначальная. Еще в апреле 1917 г. я высказывал убеждение, что спасти Россию может только наступление, военное патриотическое наступление на революцию, и с тех пор я ношу этот белый меч в сердце, в слове и в деянии.
В настоящее время я заканчиваю новую, сравнительно небольшую работу (листов 8 печатных) «О сопротивлении злу». Она посвящена искоренению всякого «непротивленчества» и обоснованию праведного меча, подъемлемого на злодея. Это не политический памфлет, а философический трактат, написанный в предуказанном мною самим духе («на этих решениях и подвигах мы построим новую русскую этику»); но по замыслу и выполнению он будет доступен всем. Я думаю, что мне удастся выпустить ее еще в течение ближайших месяцев. Хотел бы выпустить ее с посвящением: «Русской белой Армии и ее вождям». Считаю правильным испросить предварительно Ваше согласие на это.
Еще кое-что о последних событиях, волнующих нашу эмиграцию. Появившийся манифест Вел<икого> Кн<язя> Кирилла не был для меня полной неожиданностью. Еще в мае я узнал, что группа лиц французско-швейцарского масонства, установив, что за Вел<иким> Кн<язем> Кириллом числится большая лесная латифундия в Польше, еще не конфискованная поляками, но подлежащая в сентябре 1924 г. конфискации, работает очень энергично и спешно над приобретением ее у Вел<икого> Кн<язя> (он и не знал о ней!), причем приобретающий концерн рассчитывает, что Вел<икому> Кн<язю> должно очиститься от этой продажи около 150 мил<лионов> франков золотом. Сведение было абсолютно точное; реализация была очень вероятна.
В связи с этим можно было ожидать большей активности. Расчеты у масонов могут быть двоякие: или повредить русскому монархизму верным провалом нового начинания, или повредить русскому монархизму возведением на престол слабого, неумного и, главное, каптированного масонами и окруженного ими лица. Должен сказать от себя, что менее популярного в России претендента на престол нельзя было бы и выдумать и что внутренние шансы Вел<икого> Кн<язя> мне представляются крайне малыми. Не говоря уже о больной России, которая республиканствует по трем основаниям: 1) из вкуса к самоуправству, 2) из желания укрепить награбленное, 3) из чувства вины и страха; но и монархическая Россия на местах не знает Вел<икого> Кн<язя>, не тянется к нему и, главное, совсем и не думает о нем. Принципы строгого легитимизма (если допустить, что они в пользу Вел<икого> Кн<язя>) имеют природу юридическую, а не психологическую; они решают вопрос формального права, а не вопрос любви, силы, победы и прочности. К сожалению, вокруг Вел<икого> Кн<язя> стоят люди или находящиеся под фактическим влиянием масонства (мне известны подробности от недостаточно конспиративных масонов), или же рассуждающих так: «Вопрос трона есть вопрос денег и хлеба» (эту фразу я лично слышал). Может быть, Наполеон был более прав, когда говорил: «L’opinion publique est une puissance invisible, mysterieuse, а laquelle rien ne resiste; rien n’est plus mobile, plus vague et plus fort; et toute capricieuse qu’elle est, elle est cependant vraie, raisonnable, juste, beacoup plus souvent qu’on ne pense» 44. И добавлял пояснение: «C’etait ains qu a la restauration, en s’y prenart mal, on etait venu a bout de rendre les regicides populaires, eux que la masse de la nation proscrivait un instant aunparavant» 45. Существенно, как отзовется на этот манифест Совет династии.
Другой вопрос — Савинков. Еще этой зимою я отговаривал добрых знакомых, чтобы не вязались с ним. Корнилов был предан не токмо дураком и полуподлецом Керенским, а и не дураком и совершенным подлецом Савинковым 46. И должен признаться, что я с самого начала нисколько не верил в противобольшевистскую активность этого большевистского кузена. После известий о его новом шаге я запросил о нем его доброго знакомого Федора Августовича Степуна. Степун — обрусевший немец; а потом и поднемеченный русак; большую войну был на фронте, слегка эсерствовал и пораженчествовал; в 1917 г. был помощником Савинкова по политическому комиссарству при армии; в 1922 г. выслан большевиками из России за то, что публично на театральном диспуте заявил, что они «дьяволы». Он публицист, полуфилософ, работает и сейчас с эсерами. Вот что он мне ответил: «…в конце концов Савинкова от большевиков, за исключением его физиологического антисемитизма, ничего не отделяет. Демократом он никогда не был и с демократами психологически никогда ничего общего не имел. Демагог, поклонник диктатуры и человек, всю жизнь веривший только в маску и силу, он, в конце концов перейдя на сторону большевиков, остался верен только самому себе. Меня без конца возмущает почти все, что сейчас пишут о нем демократические и социалистические газеты. Все хором утверждают, что он стал предателем и оказался подлецом; все, тайно или явно, дают понять, что он, в сущности, всегда был тем, чем оказался, и никто не ставит себе вопроса, кем же были те, кто им всегда пользовался, и что скверного в том, что им в конце концов воспользовались и большевики. Конечно, он до некоторой степени авантюрист, но главное все же не в этом; главное в том, что он, по крайней мере, на четыреста лет запоздал рождением и что он психологически и стилистически ни в какой мере и степени не русский человек. Он итальянец эпохи Возрождения: человек в плаще, с кинжалом за спиной и с латинской цитатой на устах. Он никогда не интересовался политикой, никогда ничего не понимал в структуре современной жизни и всегда очень слабо разбирался в людях, чему доказательство — комиссарверх Филоненко 47. Накануне большевистского переворота он упорно утверждал, и я ничего не мог с ним сделать, что слева ничего нет, кроме галлюцинаций Керенского, что вся опасность — справа (это несмотря на фантастически быстрый провал Корниловского движения). А почему? Только потому, что он не мог себе представить, что в мире может быть нечто, чего нет в его душе, чего он не любит, чего ему не хочется уничтожить, убить (любить и уничтожить было в его душе всегда одним и тем же чувством, мы с ним об этом как-то очень подробно говорили). Может быть, из всей его борьбы против большевиков (имею здесь в виду борьбу террористическую) ничего не вышло потому, что они не были для него соблазнительны и пленительны, как жертвы. Я глубоко уверен, что к своим жертвам эпохи царского режима он относился положительно-таки со страстью, с любовным пристрастием. Что он будет сейчас делать у большевиков, я не вижу. Его речь, конечно, сплошная ложь. Крестьянами и рабочими он никогда не интересовался. Если бы он даже искренно думал, что весь простой русский народ действительно признает большевиков, это ни на секунду не могло бы быть для него причиной признания советской власти. Я провел с ним в ежедневном общении первые шесть-семь месяцев революции — и абсолютно убежден, что простой русский народ был для него, как участник революции, так же противен и неприемлем, как дворник в нарядной спальне его любовницы. Если он пошел к большевикам не только от тоски своей бесславной заброшенности и не только ради новых переживаний укротителя, входящего в клетку со львами (что большевики его помиловали — ничего не значит; они могут его завтра же расстрелять, и напрасно эмигрантские психологи представляют себе его жизнь в России очень уютной), а с некоторой определенной мыслью, то, конечно, с расчетом на роль Наполеона, которому должна достаться победа во внутрипартийной большевистской борьбе. Что из этого ничего не выйдет, я абсолютно убежден. Мне кажется, что я хорошо знаю и верно чувствую Савинкова. Он — человек большой, но насмерть раненный беспредметной фантастикой и стилистической пошлинкой. Любит черный фрак и гайдуков перед дверью своего таинственного кабинета. Я сейчас очень занят выяснением себе дела Корнилова. Я боюсь, что Савинков сыграл в нем роковую роль…» etc.
Из этого письма видится и Савинков, и Степун. Комментарии излишни. Философов 48, друживший с Савинковым, всегда был человеком неумным, сентиментальным, но честным. Он Савинкова искренно идеализировал. Ему, да и всем, о ком Савинков что-либо знал, необходимо погасить все дела, известные Савинкову, и начать все сначала: предаст; и если не сразу, то по мере собственной надобности, доказывая свою лояльность большевикам. Для этого он, конечно, выдал не все зараз. — Письмо Степуна сообщаю конфиденциально.
На этом кончаю. Желаю Вам здоровья и верю, что Господь Вас хранит.
Нездоровье помешало мне в июне быть у Вас в Карловцах лично. Я страдаю катаром легкого, от времени до времени обостряющимся и делающим меня полуинвалидом. Я очень жалел об этом по многим основаниям. Многого же и не напишешь.
Искренно преданный И. Ильин.
Адрес: Italia. Liguria. San Remo. Villa Zirio.
Савинков понимает в конспирации и сыске. Он наверное будет там работать по политическому сыску, с тем чтобы губить противобольшевистские и в то же время ему лично неудобные, непокорные организации и начинания. Он знает технику дореволюционной охранки и провокации. Бороться с ним будет крайне трудно. Доверяться ему крайне неразумно. Если бы его настигла там кара французской контрразведки, которая перед ним в долгу, то это было бы лучшим исходом.
П. Н. Врангель — И. А. Ильину
12 октября 1924 г.
№ к/3428 Сремски Карловцы,
12 октября 1924 г.
Глубокоуважаемый Иван Александрович,
Я получил Ваше письмо от 4 октября и спешу Вас уведомить, что не вижу препятствий, а, напротив, буду рад, если Вы Вашу новую работу выпустите с предложенным посвящением. Все, что Вы сообщаете, чрезвычайно интересно, и я очень жалею, что так редко имею от Вас непосредственные сведения. Время не упрощает, а все усложняет положение Армии. Всякое событие, всякий чужой опрометчивый шаг, в пределах ли международной политики, в балканских ли недоразумениях или в наших русских делах, обращаются роковым образом в угрозу для целости нашей организации. Только заложенные в нее начала жизни, необходимые России, дают ей возможность оберегать себя от развала и без особых тревог ожидать дальнейших затруднений, которые нам готовит неизменно будущее.
С большим интересом прочел Ваше письмо. Приведенная в нем характеристика Савинкова очень тонкая. Может быть, в ней ключ к разгадке поступков этого человека. В последние годы лица, подчиненные командованию, насколько известно, мало-мальски серьезных деловых отношений к нему не имели, а раньше в редких случаях соприкосновения с ним проявляли осторожность. В кругах Армии он вообще не пользовался доверием. Он, вероятно, это чувствовал.
Крепко жму Вашу руку и от души желаю набраться сил и здоровья.
П. Врангель
И. А. Ильин — П. Н. Врангелю
31 декабря 1924 г.
Глубокоуважаемый Петр Николаевич!
Только теперь дошло до меня Ваше письмо от 24 июля сего года, сопровождавшее книгу «Казаки на Чаталдже и на Лемносе», а самая книга и доселе еще лежит в Берлине, и я еще не видел ее. Но в данный момент для меня дело не в сроке, а в потребности выразить Вам мою горячую благодарность за память и за присылку мне этой новой героической и мученической страницы русской национальной истории. Я живу на свете с религиозным убеждением, что настоящая правда, не кривая полуправда, победит. А сроки Господь всегда утаивает…
Грустно мне было, что Ваш приезд в Берлин совпал с моим вынужденным отсутствием! Уж эти мне расстояния… Надеюсь кое-что высказать письменно в непродолжительном времени.
Я часто думал о Вас, когда писал мою статью для Галлиполийского сборника.
С Новым Годом! О, если бы это был последний на чужбине!
Искренно преданный Вам И. Ильин.
1924.XII.31. Меран.
В адресе, который прислан мне Николаем Михайловичем (Котляревским, секретарем ген.Врангеля. МИТ), не обозначен город. Это затрудняет. Может быть, он пришлет мне название города в дополнение.
|
|
| |
|