Из переписки генерала барона П.Н.Врангеля и И.А.Ильина 1923 – 1927 гг.
Послано: Admin 02 Авг, 2005 г. - 12:51
Белое Дело
|
П. Н. Врангель — И. А. Ильину
8 января 1925 года
№ к/3597 Сремски Карловцы,
8 января 1925 г.
Глубокоуважаемый Иван Александрович,
Получил Ваше письмо от 31 декабря. Сердечно благодарю за поздравление, память и внимание. Со своей стороны, поздравляю Вас с праздником Рождества и наступающим Новым Годом и шлю Вам свои наилучшие пожелания. Дай Бог, чтобы этот год был бы действительно последней каплей в переполненной чаше страданий русских людей.
Очень сожалею, что нам не удалось повидаться в Берлине. Посещение Берлина и общение с тамошними общественно-политическими кругами дали мне большое нравственное удовлетворение.
Крепко жму Вашу руку.
П. Врангель
И. А. ИЛЬИН
СВОДКА «О ПОЛОЖЕНИИ» (май 1925 г.)
1. Положение национальной и честной эмиграции в Германии и, в частности, в Берлине представляется в настоящее время весьма трудным в политическом отношении. Эта трудность обусловливается, с одной стороны, ее политически-беспочвенным и международно-щекотливым положением; с другой стороны, острым сознанием того, насколько важно овладевание местным политическим плацдармом, энергично оспариваемым со стороны беспринципных кругов Кобургского претендента.
2. Руководящие круги национальной эмиграции в Германии отнюдь не причисляют себя к так называемой «германской ориентации». Они вполне свободны от всяких идиллических и сентиментальных подходов к делу, не считают, что «все спасение в Германии», и хорошо понимают и оценивают все национально-эгоистическое поведение Германии. И тем не менее они отдают себе отчет в том наличном параллелизме и даже значительном совпадении государственных интересов национальной России и национальной Германии, — совпадении, которое заставляет их предусматривать и подготовлять другие возможности.
3. В отличие от своих нечестных конкурентов, национальные честные круги ведут беседу с германскими кругами в тоне независимом, патриотически-достойном и выдержанном. Ни о каких «обещаниях» или «обязательствах» нет и речи. Обсуждается возможный и наличный состав державных интересов вытекающие из этого перспективы. Это имеет свои преимущества (большая серьезность, большее уважение), но и свои слабые стороны (большая отвлеченность, теоретичность, академичность).
4. Политическая беспочвенность национальных кругов состоит в их государственной неуполномоченности и отсутствии единой, сплоченной организации.
Все беседы остаются беседами частных лиц. Если это дипломатия, — то дипломатия дилетантская, ведомая неумело и кустарно. Если это политика, — то политика любительская, не защищающаяся никаким волеизъявлением. Второстепенные лица беседуют со второстепенными лицами, причем обычно обе стороны сами являются и сознают себя как людей будущего.
5. Обстоятельство, что во всех этих беседах не участвует никто из лиц, имеющих сколько-нибудь закрепленное полномочие говорить от лица В<еликого> К<нязя> (если таковые лица вообще существуют), придает этим разговорам вполне частный характер. Понятно, что приватный характер бесед не содействует их продуктивности.
6. Международно-щекотливое положение русской национальной эмиграции в этих беседах определяется целым рядом факторов и соображений:
а) необходимостью учитывать абсолютную противоположность интересов России и III Интернационала и относительную совместимость III Интернационала и западноевропейских держав;
б) крайней обостренностью отношений и взаимной подозрительностью, царящей между центральными державами и державами согласия;
в) болезненным и беспочвенным разбродом, господствующим в русской политически невоспитанной эмиграции.
7. В частности, по пункту «а».
Доселе имеются в Германии круги, пытающиеся торговать или концессинировать в советской России; они уверяют (Шлезингер), что эволюция большевиков в ходу, что заводы восстанавливаются, что вывоз и ввоз возможны и что в международной революции большевики неповинны (взрыв в Болгарии; ставка на Троцкого). Доселе имеются в Германии круги, готовые показывать советскую Россию Польше и Франции в виде устрашающего китайского дракона, посылать III Интернационалу военных и морских инструкторов и симулировать культурное сближение (чествование Каменева в Osteuropa).
8. По пункту «б».
История обыска и клеветнических фельетонов в газетах достаточно показывает, какая подозрительность царит в отношении ко всему и ко всем в Германии (напр<имер>, о «жалованье, идущем из Франции»). К этому необходимо добавить необычайную неудобоподвижность, тяжеловесность, инертность немецкой психологии, в общем после войны стихийно тянущейся к сближению с Россией, но все еще плохо разбирающейся в возможных и желательных формах этого сближения: ни с кем сближаться в России, ни для чего, ни как — они себе не представляют. Иногда говорят о колонизации, иногда — о массовом вливании немецкой интеллигенции, иногда — о вывозе сырья и ввозе фабрикатов, изредка — о возможном совместном реванше.
Это «дружелюбие» к неизвестной и неопределенной России вполне совмещается и уживается с подозрительностью к русским эмигрантам; а эта подозрительность уживается и совмещается с беспомощно-подслеповатым желанием беседовать с эмигрантами о будущем.
9. По пункту «в».
Разброд и разложение среди русской эмиграции и ее политическая невоспитанность особенно вредны в этом деле. Политическая страстность ее довершает собою всю картину; можно подумать, что люди боятся куда-то не попасть, что-то упустить, остаться за флагом; появляются люди, которые хотят иметь заручку везде и всему потакают, и другие, которые во что бы то ни стало хотят фигурировать, вести, учить, первенствовать, председательствовать.
К политической работе, к осторожности, к конспирации, дипломатии почти все совершенно неспособны. Все друг через друга связаны и все болтают: все про других, а многие — и все про самих себя (вплоть для уголовных деяний и замыслов).
Группы: кирил<л>истов, В<ысшего> м<онархического> с<овета>, еврейская и масонская ведут непрерывную интриганскую работу; первые не чуждаются криминалов и подделок, вторые — ложных нашептов и разжигания страстей инсинуациями, третьи — действуют захватом организаций и печати, четвертые, наиболее слабые, — преуспевают только в неискренности говоримого.
Зловредным является прежнее военное деление на международные ориентации: глупые и карьеристически настроенные люди доселе пылают «франкофильством» и «германофильством», взаимно считая себя врагами, шепчась друг про друга между собою и с туземными друзьями и донося друг на друга из города в город.
К этому присоединяется наличность порочных организаций окончательно павших людей, где кириллисты, большевики, туземная разведка и полная продажность образуют отвратительную амальгаму, чреватую всевозможными непредвидимыми преступлениями.
10. Особого внимания заслуживает деятельность кириллистов.
Эти люди состоят из трех категорий.
I. Восторженные юноши и женщины, страдающие недержанием монархического чувства и политическим слабоумием.
II. Честные, но тупые люди, рабы прямолинейности и формального аргумента, политически близорукие служаки.
III. Порочные, хитрые интриганы, делающие на сем карьеру и не останавливающиеся ни перед какими средствами.
Первые две группы являются «стадом», третья группа состоит из «пастырей».
Эти «пастыри» суть люди, бывшие беспринципными реакционерами еще до революции; это люди — классового интереса, крайней озлобленности и мнимого, черносотенно-крикливого патриотизма. Они предают в сплетнях и брошюрах (Снесарев) своего претендента, поносят русский народ, жаждут кому-то отомстить и все «вернуть». Их лозунги: идти хоть с чертом и не останавливаться ни перед какими средствами. Дух революции окончательно разложил их слабое правосознание: чувство чести и порядочности им совсем несвойственно, криминал их не останавливает, бесстыдная ложь и клевета — их обычное оружие. Они враждебны всем русским, кто не с ними и не берет у них заручки; они разговаривают с немцами, как их лакеи, рабы или шпионы. Их план для России: договориться с Г. П. У., произвести из него переворот, амнистировать коммунистов, перекрасить их в опричников и вырезать всех несогласных.
11. При таком положении дел работа в Германии для национальных кругов является весьма затруднительной: с одной стороны, — массовое глухое недоверие к В<еликому> К<нязю>, заставляющее дружелюбно относящихся германцев «не советовать» открыто упоминать и подчеркивать его имя (и обратно: доверие к Кобургской ветви). С другой стороны — местопребывание В<еликого> К<нязя>, из которого для здешнего ума следуют совершенно «непререкаемые выводы». С третьей стороны, — неопределенное и загадочное молчание В<еликого> К<нязя>, которое было бы силой при отсутствии Кобургской партии и которое при ее наличности учитывается отрицательно.
П. Н. Врангель — И. А. Ильину
8 августа 1925 г.
№ к/1318 Сремски Карловцы,
8 августа 1925 г.
Глубокоуважаемый Иван Александрович.
Глубоко благодарю Вас за присланную Вашу книгу «О сопротивлении злу силой».
Книга эта произвела на меня сильное впечатление не только теми мыслями, которые Вы выразили в ней и которые нам, участникам борьбы с величайшим в мире злом, так близки и понятны, но и своей исключительной своевременностью.
Многие, духовно утомленные тяжкими годами изгнания, теряют веру в нравственную необходимость борьбы и соблазняются мыслью о греховности «насилия», которое они начинают усматривать в активном противодействии злу.
Ваша книга откроет им глаза.
Нам же, взявшим на себя всю тяжесть ответственности за поднятый меч во имя высшей Правды, книга Ваша даст новые силы для тяжелого подвига.
Шлю Вам сердечный привет и крепко жму руку.
П. Врангель
И. А. Ильин — П. Н. Врангелю
15 октября 1925 г.
Глубокоуважаемый Петр Николаевич! Вероятно, Вам попалась в «Возрождении» моя статья «Нечестные споры» 58, направленная против лживой и клеветнической полемики левой печати. Среди откликов на эту статью, появившихся там и сям, я не мог не обратить внимание на передовицу «Дней», которую при сем прилагаю. Вероятно, ее писал сам Керенский.
Здесь, насколько я знаю, он впервые дает утверждение о русской государственной казне, о том, что он ее не крал и что чехословацкие легионеры тоже ее не раскрадывали. Правду он говорит или нет, мне неизвестно. И для меня акцент лежит на другом. Здесь он ссылается на протокол № 8 Совета объединенных офицерских обществ в С. X. С. и приводит из него выдержку, в коей его, Керенского, обвиняют в похищении русских государственных денег. Об этой выдержке мне хотелось бы сказать два слова.
Если эта выдержка верна и приведена неискаженно (я склонен считаться и с обратной возможностью!) и в действительности такой документ был передан правительству С. X. С., то я опасаюсь, что у авторов этого документа не было доказательств в пользу высказываемого обвинения. Одних подозрений и слухов тут недостаточно. Я не хочу сказать, что считаю Керенского рыцарем честности; но думаю, что нельзя рассуждать так: «Кто мог бросить армию, будучи в звании Главковерха, тот мог и украсть, а если мог украсть, так, значит, и украл…».
Если же у авторов этого документа действительно нет данных для обвинения Керенского в воровстве, то я считаю, что им не следовало выдвигать его. Ведь это действительно может оказаться исторической неправдой, и никакое духовно-моральное правдоподобие (презренность Керенского) не изменит тогда в этом ничего.
Если с нашей стороны будут выдвигаться такие недоказательные и (пока) недоказуемые обвинения, то мы будем давать этим повод для неприятных контрударов («сами клевещете», «сами имеете казенные деньги» etc.).
И ведь в самом деле — как обвинить без данных? И как требовать честности в спорах, если сами зарываемся? Я считаю Павла Милюкова типичным политическим прохвостом; но денег… казенных… он, может быть, и не крал!..
Все эти соображения мне хотелось бы изложить Вам в виде материала для каких-нибудь возможных директив «вполголоса». Поднимать же брошенную Керенским перчатку не буду.
Я считаю правильным писать мимо людишек даже тогда, когда приходится этих людишек сечь. Ибо нужны поступки и слова, равносильные поступкам, а не перебранкам. И не раскапывание мелочей, и не шипение о личностях. Да и много чести им было бы — упоминать всерьез их фамилии перед большими вопросами; я и так восемь лет морщусь оттого, что русская история так неудачно и безвкусно уснастилась именами этих, истинно ничтожных пакостников.
Не посетуйте на меня за докуку, но мне казалось правильным изложить Вам все это.
Постоянно скорблю о невозможности увидеться с Вами лично и договориться обо многом.
Особенно существенным представляется мне в настоящее время вопрос об «ордене», поднятый в печати В. X. Даватцем; я доселе избегаю говорить о нем публично потому, что не знаю Вашего личного взгляда на него и считаю, что неосторожное появление какого бы то ни было разнобоя здесь было бы вредным и нежелательным. Очень прошу Вас, напишите мне о сем, хотя бы совсем кратко; двигать этот вопрос или загасить, и если двигать, в каких пределах и условиях.
Искренно преданный И. Ильин.
Адрес (до ноября):
Italia. Firenze. Via del Presto St. Martino, 7. Pensione Fiorenza. С ноября — в Берлине на А. А. фон Лампе.
|
|
| |
|