Из рассказов белого штабс-капитана И.Бабкина: “На живца” -- Рассказ третий
Послано: Admin 20 Дек, 2007 г. - 17:54
Белое Дело
|
-- Господин штабс-капитан...
Это Дашенька Милославская.
-- Он ведь умереть может!
В глазах ее уже не тревога, а ужас. Не за себя, за чью-то молодую жизнь, что тянется последним воплем к нашей совести.
-- Вот что, Петраков, попробуй найти этого подстреленногої.
-- Слушаюсь!
-- Разрешите, Иван Аристархович, я быстренько, право дело...
Прапорщика Милославскую я словно бы не слышу.
-- Если недалеко от наших цепей, то притащите его сюда. Если он ближе к тем, то перевяжите и оставьте там...
-- Слушаюсь, господин штабс-капитан!
Унтер Петраков дает распоряжение своим санитарам. Они выволакивают носилки. Тимошина среди них нет. Это мужики лет тридцати-пяти, даже старше. Петраков берет винтовку, нацепляет на ствол носовой платок.
-- Их двое там, господин штабс-капитан. Я должна!
В ее голосе решимость. Даже хрипловатый напор бывалого воина. Она с нами от Екатеринодара. Тогда к нам в батальон записалось тридцать два человека. Она была тридцать третьей.
-- Ладно. Прапорщик Милославская за старшего.
Я думаю, что это так нелепо звучит: “за старшего”. Нужно было бы сказать: за старшую. Но это звучит еще более нелепо.
Петраков кивает. Деловито подхватывает свою холщовую сумку с нашитым красным крестом. Все четверо уползают.
Я какое-то время всматриваюсь в темноту, потом возвращаюсь к Видеману. Он сидит в широком, хотя и неглубоком окопчике за завалом из деревьев. Щегловский уже вернулся. Спирт разбавлен водой. Получилась водка. Я тоже прикладываюсь. Вкус - дрянь, но греет. Передаю про вылазку санитаров.
-- Зря ты это, Ваня! - перебивает меня Видеман. - Забыл, как под Екатеринодаром они наш лазарет перебили? А у Калиновки... забыл? Мы им позволили собрать раненых, потом они по нашим из шестидюймовых стали жарить.
-- Помню, все помню, Алексей, - ответил я. - Может, обойдется... Живая душа как-никак, попало солдату, жалко же.
Не успел я докончить объяснение, как вдали, от кустов, треск револьверов. Потом бабахнула винтовка. И опять револьверный треск. Трах-тах-тах... тах-тах...
Офицеры из окопчиков и ячеек повысовывались. А вокруг уже ночь. Темная, беззвездная, морозная ночь. С редкими хлопьями снега. И с той стороны неожиданно пулеметные очереди - длинные, звонкие. Поверх нас, мимо, мимо. Но в нашу сторону. Кто-то ответил из винтовки.
-- Не стрелять! - закричал я.
Две-три минуты спустя снова наступила тишина. Да такая кристально-чистая, будто выдута она из венского звонкого стекла.
-- На живца они взяли наших санитаров, - зло сказал Видеман и сплюнул. - Милославская там, с ними?
У меня во рту пересохло. И не от дрянной самодельной водки. От того, что случилось по моей вине.
-- Да, она там...
-- Ваня, что ты?
Я не верил. До такой низости дойти! Не может быть! Не может такого в мире быть! Нашу Дашеньку! Этого чистого ангела! И санитаров, потных, рукастых, упрямых в своих нечеловеческих усилиях вытащить из-под огня еще одного, еще одному жизнь спасти, еще одним помолиться за искупление грехов - их перебить вот так!
От хутора прибежали другие офицеры. С ними охотники Вики Крестовского.
-- Легкостаев, Климов, поручик Лунин - со мной!
Нет, мы не поднялись в полный рост. Мы давно уже научились другой войне. И продолжали учиться. Уроки этой войны, нам еще не знакомой, были жестоки. Но из этих уроков мы выносили главное: выжить - значит победить!
С охотниками и поручиком Луниным я пополз вперед, на кусты. Неожиданно из облачности выкатилась луна. Да такая огромная, яркая, оранжево-красно-зеленая, что стало светло, как днем. Плоская пашня. Стога, причудливо торчащие саженях в сорок-пятидесяти друг от друга. Линия кустов. Все ближе, ближе... Черные контуры на белой поле. Все трое, фельдшер Петраков и два санитара, лежали в нескольких саженях от этой линии. Было видно, что Петраков отстреливался из винтовки. Дашеньки нигде не было видно.
-- Даша!
Нас заметили. Открыли пулеметно-ружейный огонь. Засада! Они понимали, что мы пойдем за нашими. Это они своих бросают. Мы всегда наших вытаскиваем. Пули режут ветки кустов, вгрызаются в подмороженную землю.
Мы попадали по воронкам, по щелям, по-за холмикам. Я укатился в сторону и оказался за чьим-то трупом. Это был красноармеец. Потом я лежал за ним и слышал, как пули стукают в его окоченевшее тело. Их пули!
-- Даша! Милославская! Дашенька!
Я кричал, а пули так и чмокали мертвое тело красного бойца.
-- Да-ша!
Назад мы выбрались только через час, когда луна скрылась за облаками. Офицеры вылезли из своих стогов, готовые к атаке.
-- Что с Дашенькой, господин штабс-капитан?
Я молчал. В мозгу у меня сверлило раскаленным сверлом.
-- На живца взяли они нашу Дашеньку! - это голос капитана Видемана.
-- Живцы - не жильцы! - зло отвечаю я ему.
При свете костерка оглядываю всех. Офицеры молчат. Я - старший над ними, с меня и спрос. Может, она жива. Попала в плен. К комиссарам, к латышам, к матросне. И сейчас они издеваются над нею.
-- Берем село, - не своим голосом отдаю я приказание. - Легкостаев, скачи к своим. Приказываю охотникам пройти между мостиком и полем, ударить во фланг. Начало через полчаса. Мы идем в двух направлениях. Капитан Видеман, ваша вторая рота наступает по полю. Первая рота разворачивается со стороны мельницы. Штабс-капитан Серебряков, выдвинуть пулеметные гнезда над дорогой и перекрыть им отступление.
Я лихорадочно тыкаю пальцем по двухверстке. Электрический свет фонаря дает тень от моего пальца. План атаки складывается в моем горячечном мозгу сам собой. Мельница, дорога, роща, мостик - это разведчики уже нанесли. Нам большего и не надо. Нам бы только успеть...
-- Господа офицеры!
...Мы поднимаемся на ночной бой. Крайние стога, ближние к селу, мы запаливаем. Их яркие факелы отсекают видимость. Красные открывают беспорядочную пальбу. Наши взводы разворачиваются уступами. Мне хорошо видны на фоне горящей соломы офицерские цепи. Затакали наши пулеметы. Ухнули с той стороны пушки. Но разрывы отдались далеко в стороне.
В это время слева рев “ура!”. Это охотники Вики Крестовского. Они влетают в село и забрасывают его горящими факелами. Красные заметались. Смолк один их пулемет, замолчали пушки. Мы бежим на горящие стога. Ветер разбрасывает их по сторонам. Мы бежим, стреляя на ходу. Потом короткий бой в селе. Кое-где даже берем на штык эту красную сволочь. Охотники Крестовского сильно помогают. Они рубят пулеметную команду и артиллерийскую прислугу, догоняют бегущих, не дают красным собраться и оказать отпор. Рев, крики, смрад пожаров, топот коней, выстрелы...
Всю ночь мы ищем. Мы выволакиваем из хат, стаскиваем с сеновалов красных бойцов и комиссаров. От многих разит самогоном. Многие так были уверены в себе, что завалились спать раздетыми. Теперь стоят и трясутся в своих обмоченных подштанниках.
Но не они нам нужны. Мы ищем Дашеньку. Рота Видемана прочесывает улицы и проулки села. Мы обыскиваем каждую хату, каждый сарай. Местные запуганы до полусмерти. Они еще не встречали таких белых офицеров. Ходят и ищут что-то. Ходят и ищут, ищут...
Мы вылавливаем с десяток латышей. Они смотрят бесстрашно своими рыжими глазами. Свет горящих домов отражается в их зрачках. Не надо так смотреть, латыш. Не я на твоей земле, ты - на моем Русском черноземе.
“Живцы - не жильцы!”
Мы расстреливаем латышей. Быстро, сноровисто.
И продолжаем искать Дашеньку. Один взвод возвращается к пашне, к кустам. Соломенные стога догорели. Серое утро просачивается через облачное небо. Офицеры бродят между кустов. Время от времени раздается выстрел. Значит, нашли подранка.
Со стороны Сурочьего ползут пушки и обоз. Это обещанные гаубицы. Батарея из чужой дивизии, которую, как и нас, перебрасывают с участка на участок. И которая должна была поспеть и там, и здесь, и везде. При батарее инженерно-саперная рота. Артиллеристы приветствуют нас. Мы, очевидно, напоминаем им лунатиков. Они смотрят нам в лица, пытаясь понять. Что нас понимать? Лунатики мы, настоящие лунатики. Теперь бродим по огородам, по полям, по кустам, по переулкам, выбиваем двери, взламываем амбары и сараи.
-- Ой, лишенько-лихо! - верещит одна тетка. - Корову угнали, последнюю кормилицу...
-- Молчать, старая сволочь, - жутко шипит ей в лицо поручик Лунин. - Твою корову красные сожрали третьего дня.
Я объясняю командиру саперов, кого мы ищем. Это доброволица. Двадцати лет. Каштановые волосы. Одета в шинель и ботинки. Единственные такие ботинки на весь батальон. Не могли мы найти ей сапоги. Что ни надевала, все огромные. Зовут ее Дашенька.
Полковник внимательно смотрит мне в лицо.
-- Я дам вам два взвода!
-- Благодарю вас, господин полковник.
С окраины села отчаянная пальба. Я прыгаю в тарантас. Елиссев погоняет, мы несемся туда. На ходу расстегиваю кобуру, вытаскиваю свой наган. Несколько конных охотников вылетают из проулков. Слышатся разрывы ручных бомб.
Последние из латышей и комиссаров. Офицеры и охотники Вики добивают их.
Мы нашли ее в подвале. Капитан Видеман говорит мне:
-- Ваня, тебе не нужно смотреть!
Нужно! Я расталкиваю охотников и офицеров и спускаюсь в подвал. Там горит трехлинейная лампа. Санитары склонились. Да, это Дашенька! Не хочу и не буду описывать, в каком состоянии. Большевицкая нелюдь превзошла саму себя.
Я поднимаюсь наверх, как пьяный.
Видеман кладет мне руку на плечо.
Я скриплю зубами. Я не сразу понимаю, что это мои собственные зубы. Как и не понимаю, что мне говорят.
К вечеру офицеры, охотники, казаки, юнкера, артиллеристы, саперы, десятка два местных жителей, - все собираются на траурные проводы нашей доброволицы, Дашеньки Милославской. Впервые я вижу, как кусает губы Вика Крестовский, как слезы текут по щекам полковника Саввича, старик словно окаменел, и сам не замечает собственных слез.
Потом вдруг заходится в рыданиях подпоручик Щегловский, раненый в том ночном бою, но оставшийся с нами. Он отходит в сторону и бьет, бьет, бьет кулаком по корявой старой акации. Мы роднимся в победах, мы - братья и в горе. Кто-то из офицеров подходит к нему, обнимает его...
Прижилось это: “Живец - не жилец!”
Под хутором Степкиным наши цепи лежали в восьмистах шагах от красных линий. Между нами - белое поле, усеянное их серыми комками. Кто-то еще шевелился. Что-то кричал. Звал на помощь.
-- Вон тот живец, за бугорком, мой, господа! Ставлю золотой червонец, что сниму его с первого выстрела!
-- Принимаю ставку, подпоручик. Золотого у меня нет, даю на кон двести рублей ассигнациями.
Выстрел.
-- Прошу мой выигрыш, господин штабс-капитан.
“Мда-с, живец не жилец!”
Потом были другие бои. Беспощадные. Либо они нас, либо мы, с Божьей помощью, их! На хуторе Сурочьем кончилась еще одна романтическая иллюзия. С села Надеждино началось жестокое, но так нужное нам всем прозрение и просветление.
Мы больше не знали жалости к раненым. Это не была война с германцем. Это была война с врагом, которого до сих пор не встречал на своем пути русский солдат.
Своих раненых и даже убитых мы продолжали вывозить с упорством безумных. Много раз видел, как нахлестывает лошадей Тимошин или Елисеев, или Карнаухов. Прямо из-под артиллерийского огня. На бричках - к раненому. Санитары раненого на бричку - и погнали! Справа разрыв снаряда, слева пулеметная очередь по лошадям. Кони бьются, рвут постромки, ржут жалобно, санитары подхватывают раненого: "Своих на поле не оставляем!ї
Чужих же...
Пленные показывали, что даже матросы стараются не оказаться на пути Офицерского батальона. К селу Песковатое подвезли матросов для поддержки их наступления. Но тут узнали они, что выдвинут им навстречу Офицерский батальон. Чуть своего комиссара не порешили. Митингом потребовали сейчас же перевезти их в другое место.
А там, у села Песковатого, случилось и со мной нечто подобное. Три-четыре красных армейцев кричали своим, чтобы те вернулись и не дали им погибнуть.
-- Господа, ставлю золотой червонец с портретом Государя... Я возьму того, у поленницы, с первого выстрела.
Это говорил я, не узнавая собственного голоса.
Потом прикладывал холодное ложе карабина к щеке. Стрелял.
Перед глазами моими стояло лицо Дашеньки. Огромные карие глаза, горячие, радостные, жаждущие жизни и счастья. И фельдшер Петраков выходил словно бы из темноты. Его простое, бесхитростное лицо, с усами, загнутыми кверху.
Красный армеец замер после моего выстрела.
И через месяц, при битве под Комаричами, когда мы закрывали болотистую низменность от наступавшей пехоты, мы снова стреляли по раненым. Добивали их, хорошо видных на белом снежном поле. Кто-то выигрывал пари, кто-то проигрывал. Мы вели войну по законам, которые не мы придумали.
(Цикл публикаций из эмигрантских изданий)
|
|
| |
|