Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Полуденное купание” -- Рассказ пятый
Послано: Admin 24 Янв, 2008 г. - 14:33
Белое Дело
|
По воде же доносятся радостные крики. Это первая рота добралась до реки. Как не покричать, когда радость распирает? Меня медленно сносит течением к ним. Приоткрыв веки, наблюдаю их маленькие белые фигурки на берегу. Побросали амуницию, обувь абы как. Кто-то загоняет лошадей купаться.
Нет, лучше в небо голубое смотреть. Оно бездонное как жизнь. Веселое как юность. Хрустальное как любовь.
Шумы в реке. Все больше и больше.
Я переворачиваюсь. Неспеша начинаю подгребать к берегу. Офицеры первой роты заметили меня. Плещутся, хохочут, становятся друг другу на плечи и оттуда ныряют в реку. Дети и есть дети.
Здесь дно несколько заилилось. Там, где вторая рота, песочек. Зато здесь, совсем рядом, у берега, кувшинки. Одна прямо передо мной. Белая, с розоватым оттенком в середке. Речные лилии прекрасны! Где-то видел в иллюстрированном журнале про какого-то француза, забыл его имя, да это неважно, важно, что он писал маслом исключительно речные лилии. И продавал свои полотна. Стал, как было напечатано, богатым человеком.
Но это французы. У них все не по-русски. Лилии надо срывать, как я это делаю. А не мазюкать по полотну. Что толку в этом мазюканье? Живая, она лучше! Потом обматывать длинным стеблем шею, а цветок спускать на грудь. Еще можно водоросли на голову нашлепнуть. Под водяного рядишься, русалки-стерлядочки тебе в услужение!
...Ах, все бы отдал, только б вернуть то лето 1914-го. Для кого-то это начало Большой войны, патриотические речи, всеобщий подъем, готовность жизнью заплатить за благоденствие державы. Для меня это предсвадебная суета тетушек, поездка в Вятку, покупка подарков, колец, пошив подвенечного платья для Вареньки, наши с нею прогулки на лодке. Оно было жаркое, то лето. Однажды я пристал к небольшому островку, намытой песчанной возвышенности, по которой, цепляясь корнями, уже поднимались кусты. Я взял Вареньку на руки и понес, прямо из лодки, по колено в воде. А она испуганно посмотрела мне в лицо:
- Ваня, нельзя! Ваня, ты сумасшедший, нельзя так!
- А как можно, душенька?..
Потом мы купались в тихой теплой воде, я рвал ей кувшинки. Она сплела себе венок, надела на голову, прямо на мокрые волосы. И еще сплела, уже длинную гирлянду. Надела себе на шею. Гирлянда кувшинок свисала по груди, каждый нежный цветок словно чистый поцелуй. А глаза Вареньки в эту минуту... А губы ее чуть припухлые... А нежный подбродок... Таких красивых девушек ни один француз не знал!
Неожиданно ухнуло, будто небо железным котлом обвалилось.
Удар по слуховым перепонкам!
Сердце мое обрывается. Мечется по всему телу как безумный шарик намагниченный. Боже, да что же это такое? В тот же момент я быстро переворачиваюсь.
Вижу второй столб воды, вздыбленный у берега.
Орудийный разрыв! Его я не слышу. Только вижу белый столб воды.
Ребята бегут к ружейным горкам, возницы прыгают по телегам.
Сыпь, стрелок, пулька не догонит, коли припустишь во все лопатки. Ты главное, дури ее, дури. Она ж по прямой летит, а ты зайцем скачни, туда-сюда, ухо здесь, ухо там, куцый хвост уже за три версты.
Я бью ногами и машу руками что есть сил. Плыву быстро к берегу, но кажется, что почти не двигаюсь в этой замершей реке. Офицеры кричат, но я ничего не слышу, только вижу их открытые рты. Они разбегаются. Кто-то уже выскакивает на высокий берег и начинает стрелять из винтовки по тому берегу.
Красные! Подстерегли нас, подобрались незаметно, открыли огонь... Не усмотрели наши сторожевые.
Берег все ближе, но как он все еще далек!
Наконец под ногами дно. Я задыхаюсь. Еще один разрыв. В ушах звон, болезненное ощущение, так обычно закладывает при контузии. Но я жив! Паршивенько стреляют красные. Три разрыва, и все по воде. Ничего, ничего, вы нас рублем, а мы вас грошиком! Выбегаю к береговой круче. Здесь мечутся ласточки, вспугнутые огнем.
- Господин штабс-капитан, они в лощинке, за кустами!
Я с трудом складываю слова во фразы: ...питан... ощинк... стами...
Это поручик Гроссе, в одной рубахе, с голыми ногами, но с винтовкой. Он прикладывается и бабахает по кому-то на той стороне.
- У них одна трехдюймовка, - докладывает вольнопер Мищенко.
Это первая фраза, которая ясно звучит для меня. Никак выстрел Гроссе пробил затычку в ушах.
- Всем наверх, на берег! - отдаю приказание я.
Новый разрыв. Взметывается мокрый песок с водой. Осыпает нас этой смесью. Мы втягиваем головы в плечи и взбегаем по тропинкам наверх. Рыхлый берег осыпается, ласточки мельтешат, голыми ступнями и руками за камешки чепляешься, чисто ползунок в первую вешенку.
А на берегу офицеры уже организуются в цепи. Залегли, бьют по противоположному берегу из винтовок. Бьют зло и слаженно. Всех возмутило то, что красные открыли огонь по нам, когда мы отдыхали. Экие аспиды! А вот и наши пулеметчики включились. Выкатили “максим” и давай поливать кусты и лощину.
Куда, красная сволочь? А касторки половничек - кишку прочистить?
С высоты берега видны отдельные фигурки красных бандитов. Видны их лошади. Понятно становится, как удалось им незаметно подобраться к кустам. Там идет едва заметная колея. Вот по ней, из-за холмов, обок рощицы вдалеке, они и выдвинулись.
- По противнику залпом... - командует Лихонос своим стрелкам, выжидает, чтобы все успели взять прицел, резко и сильно заканчивает: - Пли!
Он стоит, широко расставив ноги в подштанниках. В другой ситуации я бы рассмеялся. Однако тут не до смеха.
Ахнул винтовочный залп, покрыв трели пулемета.
Красные поняли, что нападать из кустов это не сдобные булочки с маком кушать. Да еще выскочили откуда-то разведчики капитана Крестовского. Тут же отмахнули кверху по течению, там стали переправляться через реку. Вике и его башибузукам объяснять ничего не надо. Как перешел батальон к обороне, тут же маневром и в тыл нападающим. Держись, крапива, ножик с бруска соскочил!
Видимо, и красные заметили наших. Побежали. Попрыгали на коней.
- Всем прицел на лощинку. По противнику... Пли!
Третья рота жахнула из винтовок еще раз.
Красные поскакали прочь. Кто верхом, кто на телегах. Пушку свою они, судя по всему, бросили. Не по зубам им оказался Офицерский батальон. Пришлось улепетывать и жизни спасать. А это уж как получится, красноштанные!
После того боя мы насчитали девять трупов с их стороны. Еще трех на телеге наши догнали. Те отстреливались, ранили казака. Там их и добили. А добив, оставили. Потом обнаружили двух раненых. Бросили их “товарищи”. Пытались они перележать в кустах, однако выволокли их напоказ наши башибузуки. Один оказался австрияком, другой нашим, иногородним. У обоих пулевые ранения.
Австрияк решил дурочку поиграть. Откуда ж ты, голубь залетный, да в наши края? Них ферштеен, них ферштеен... Болван, да у нас половина офицеров на немецком как на родном шпарят. Гроссе выдвинулся:
- Как вы попали в банду красных? Кто вас направил? Откуда вы приехали сюда? Будете молчать - себе хуже сделаете...
Докумекал австрияк, что не всегда молчание золото. Не захочешь “золотишко” разменять - получишь три аршина русской земельки.
Военнопленный, уже два с половиной года в плену, жил в Костромской губернии, на вольных хлебах, сапожник сам, и там, в костромских лесах, приспособился, сапоги да ботики тачал, сынишку от местной бабы прижил. Сюда был послан советом комиссаров. Был у него и мандат, только успел он его уничтожить.
Иногородний, тот попроще оказался. Новая власть сказала, что можно брать у буржуев и эксплуататоров, он и пошел. Нет, не коммунист, но сочувствующий. Станцию Кущевку, в десяти верстах, на той стороне, охраняет отряд интернационалистов, восемьдесят штыков и два пулемета. На станции эшелоны с вооружением, амуницией, продовольствием, разным военным имуществом. Также в поселке размещен конный отряд товарища Мотина из корпуса Жлобы, шестьдесят сабель. Но мотеевцы больше по округе рыщут...
- А кто вас повел против нас?
- Товарищ Шварцман, ихний комиссар, приказал. Говорит, пока основные силы готовятся к защите, да товарищ Сорокин разворачивает свои железные полки, мы их тут встренем...
- Встренули, глупорогие!
Наш фельдшер перевязал обоих и отправил в обоз.
Пушка, как мы и догадались, была красными брошена, снарядов при ней не осталось. Офицеры качали головами, надо быть такими болванами, чтобы с пятью снарядами выходить против батальона.
Штабс-капитан Соловьев со своею батареей опоздал. Стал сокрушаться. Как это мы да его не подождали, наклал бы он краснюкам каши с приварком. Но узнав, что добычей пушка, восторжествовал. Да у него теперь не батарея, а целый почти что артдивизион. Приказал немедля послать упряжку бродом и пушку приволочь.
Еще бы снарядами разжиться, можно и на Питер, стольный град, наступать, красных назад, в болотную жижу сталкивать!
Подполковник Волховской подъехал на своей лошадке, когда все уже было кончено. Посмотрел на нас, слегка качнул головой. В глазах искорки смеха.
Только тогда и мы осмотрелись. Расхохотались. Кто в рубахах, кто в кальсонах, кто в купальном трико, капитан Видеман и вовсе голым стоит, винтовочным прикладом то самое место прикрывает. Его денщик уже бежит от обоза, тащит ему брюки и гимнастерку.
Видеман сердится, покрикивает:
- Чего, своих причиндалов нету, что ли? Что ржете? Я только нижнее белье выжал, чтоб посушить... - И торопящемуся денщику. - Петров, утиная башка, ты что, проспал? Или брюки в стрелки гладил? Поворачивайся, давай, а то господа офицеры белой задницы в жизни не видали!
Единственной потерей батальона оказался... подполковник Сулимский. Он даже не разделся. Так и сидел у ракиты, с раздробленной грудью. Осколок снаряда пробил ее прямо против сердца. Глаза его были раскрыты. Они смотрели в никуда. Он не успел и сапог снять. Лишь расстегнул верхний крючок мундира. Он всегда был таким.
Подполковник Волховской сказал мне сделать запись в батальонном журнале.
Мы похоронили его на том же высоком берегу реки. Вытесали крест, написали на нем имя и звание, а также дату гибели.
И дальше походным порядком. Впереди разведка и казаки обок, дальше первая рота, потом вторая, потерявшая своего командира. За ними катятся пушки с зарядными ящиками, подводы с нашим немудреным скарбом, лазаретные фуры, на одной из них наш пленный австрияк уже на губной гармошке наигрывает вальсы Штрауса, потом обозники, квартирьеры, двуколка нашего полковника Саввича, полевые кухни, кашевары на телегах. Замыкает колонну третья рота. Блестят вороненые штыки, мерно отбивают шаг стрелки. Подполковник Волховской с нею, рядом с Лихоносом, бок-о-бок едут, о чем-то переговариваются. И совсем уже позади наши две коляски с установленными на них пулеметами.
Я еду на своем жеребчике позади последней коляски. Вдоль речки, что своими теплыми вечерними бликами манила нас вернуться, остаться, уйти в забвение.
Белград, 1925 год, Нью-Йорк, 1967 год.
(Цикл публикаций из эмигрантских изданий)
|
|
| |
|