Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Гибель ротмистра Дондурчука” -- Рассказ седьмой
Послано: Admin 09 Мар, 2008 г. - 14:13
Белое Дело
|
...Этого унтера мы вылавливаем на излучине реки, чуть ниже мосточка. Он до последнего цеплялся за деревянную калитку. Бинты в реке размотались и тянулись белыми волосами. Кровь из ран вымыта водой. Глаза его бессмыслены. Он даже не сразу понимает, что это мы, что он снова в батальоне.
Кто-то дает ему водки. Точнее, вливает в полусомкнутые губы. Унтер делает глоток. Он еще не понимает, что за теплая, горькая влага втекает в него. Потом он глотает водку. Вздрагивает.
Спустя два часа, он досказывает то, что увидели наши охотники, когда ворвались в Завьялово. Рассказывает, как ротмистр Дондурчук собрал всех, кто может держать оружие в руках. Раненые, калечные, безногий юнкер и тот взял винтовку: а я из положения “лежа”, господа! И стали отбиваться. Как накрыли их красные залпом пушек и бомбометов. Потом пошли добивать...
-- А его высокоблагородие сам за пулемет. Раз -- и скосил первую шеренгу. Вы отсюда по ним. Мы -- оттуда. Они нас бонбами. Всех раненых в месиво. Чисто в месиво... А его высокоблагородь пулемет перетянет в другое место -- да опять по ним. Они, значитца, обратно идут. А он им кричит: “водочки покушать, прошу”, значитца, “водочки покушать!..”
Останки Дондурчука мы собрали по частям. Он был исколот штыками. Потом изрублен саблями. Рядом искореженный валялся “Льюис”.
Из обозных спаслось только человек пять-шесть, в том числе и полковник Саввич, которого оглушило разрывом, а красные решили было, что он мертв. Да вот этот унтер, которого взрывом бомбы отбросило аж в реку. А потом он увидел себя в реке, цепляющимся за какую-то дощатую дверцу.
-- Они нас бонбами. Всех, ужас какой, Господи помилуй!.. И дохтура, и фершала Анисима Петровича, и санитаров, и сестреночек обоих. Чисто в месиво! А его высокоблагородь убежал в кусты. Спрятался, значитца... Только вы зачали из пушек по бронепоезду, да только они туда -- он опять, значитца: “А водочки-то покушать, ссукины дети!” И из пулемета им взад. Так дюжины две товарищев и покосил. Ох, и удалой был! Ой, удалой!..
Теперь только мы поняли, кто не давай покоя красным. Им бы развернуть все свои батальоны да ударить по станции. Но сидел в тылу безумный ротмистр Дондурчук и поливал их из пулемета. Вот что заставляло их разделить колонны. Вот кому мы обязаны тем, что мы живы...
+ + +
Примерно неделю спустя, когда батальон вышел в тыл и был размещен на квартиры, мы сидели в “офицерском собрании”. Так мы это назвали. Просто бывший трактир, использованный красными под казармы. Мы так истосковались по нормальной жизни, что стали тащить кто что. Поручик Гроссе где-то раздобыл персидский ковер, старый, вытертый до белых кругов, но -- персидский же! Штабс-капитан Кугушев с двумя возницами привез неизвестно откуда длинный обеденный стол. Стол был дубовый, на львиных ножках. Шесть львиных лап на точеных деревянных шарах.
Под конец корнет Патрикеев с несколькими офицерами второй роты приволокли разбитый рояль. Повсюду искали бильярд, но по-видимому, в этом городке никто не знал, что это такое. Зато было много водки, было хорошее столовое вино, было даже шампанское.
Местные дамочки пришли с цветами. Наш вид, некоторые в перевязках, многие с Георгиевскими крестиками, был и воинственный, и славный. Дамочки оказались из женского училища. Привели десятка полтора старшеклассниц и выпускниц. Девицы сделали нам подарки: кому деревянный портсигар с папиросками, кому вышитый батистовый платочек, кому банку варенья.
Полковника Саввича, с обвязанной головой и Владимиром на шее, приняли было за командира батальона. Он сидел в кресле, потому что на ногах держался еще плохо. После контузии и соображал он неважно. И потому, когда ему был преподнесен приветственный адрес, долго озирался. Подполковник Волховской, невысокий, невидный, в окружении двух-трех офицеров, скупо улыбался.
Потом ситуация выяснилась. Директриса училища отчаянно смутилась и покраснела.
-- Ничего, ничего, матушка, -- успокоил ее Василий Сергеевич. -- Мы с Даниилом Порфирьевичем, почитай, как братья. Батальон без хозяйственной части -- это ж куст с обрубленными корнями...
Ободрил, в общем. Ну, как же без ободрения? Без ободрения и жизнь что высохший черный сухарь.
Странный это был вечер. Большинство офицеров -- едва ли старше этих девиц. Девятнадцать, ну, двадцать два года. Но выглядели они -- взрослыми, даже пожилыми мужчинами. Тот же батареец поручик Фролов, с обожженным усом. Или подпоручик Жаркович, мальчишке едва восемнадцать, а глубокие жесткие морщины у него от крыльев носа к углам рта. И рот твердый. С щеткой усиков. И рядом -- девочки, тоненькие, в форменных коричневых платьицах, в белых передниках. Да к тому же робкие, краснеющие от любого слова.
В общем, приняли мы их, как могли, тепло. Подарили им в обмен на их табакерки и платочки какие-то охапки полевых цветов -- Беме постарался, смотался за город, где-то накосил саблей. Выслушали приветственные слова. Поблагодарили за гостеприимство. Объявили танцы. Патрикеев набренчал несколько вальсов. Прошлись несколько кругов. Даже попросили их выпить с нами шампанского или хотя бы лимонада. Классные дамы пригубили бокалы, девочкам дали лимонад.
В танцах молодежь немного оттаяла. Девицы разошлись, развеселились, с наших вольноопределяющихся и подпоручиков сошла жесткость, разгладились морщины, засверкали белозубые улыбки. Алеша Беме отличился, так закружил свою избранницу, что она ему белую ромашку в петлицу вдела.
Потом молодые офицеры пошли провожать гостей. А мы, старшие и штаб-офицеры, расселись, кто где. Стали играть в карты. Стали пить водку. Стали курить папироски, слабо набитые девичьими пальчиками.
-- А вы знаете, господа, уже третью ночь подряд является мне во снах наш ротмистр, -- неожиданно сказал штабс-капитан Никитин.
Мы посмотрели на него. Все сразу замолчали.
Никитин сидел сбоку от стола. В игре участия не принимал. Только курил и задумчиво глядел сквозь дым на то, как выкладываются карты.
-- Дондурчук? -- наконец, переспросил батареец Фролов.
-- Да, он. Сидит будто бы он на телеге, ноги свесил, смотрит на меня и головой своей кудлатой качает.. И так, знаете, мне стыдно становится... Всякий раз...
Вдруг загомонили все разом.
-- И мне он привиделся третьего дня! -- вступил Кугушев.
-- И мне. Стоит и с конем шепчется. Будто уговаривает его... -- говорит штабс-капитан Игорь Мятлев.
-- Я тот же самый сон видел! -- говорит его брат Вадим, тоже штабс-капитан.
-- А мне он сразу, в первую ночь, еще там, у станции, стал махать рукой. Сам в одной белой рубашке, стоит на взгорочке и машет...
Это разведчик Легкостаев, сам из казаков, пришедший к нам вслед за своим сотенным Маталовым.
-- Уж не звал ли он тебя, Петро? -- спросил Вика Крестовский
-- Не знаю. Не то чтоб звал, а будто хотел сказать: да здесь я, здесь...
Не мог тут и я удержаться.
-- Господа, а мне он все время предлагает выпить с ним...
Все обернулись ко мне. Снова зависла тишина.
-- Выпить? -- спросил Крестовский.
-- Да. Идет словно бы от каких-то конюшен, походка нетвердая. Видно, что уже приложился. Протягивает мне стакан: Иван Аристархович, покушай со мной водочки...
-- Да-да, он всегда так и говорил: “покушай водочки”, - подтвердил Никитин. -- И что потом?
-- Что? Отказываюсь я, господа. Мы же с ним имели по этому поводу объяснение. Вот чудится мне, что не во сне это. Что снова наяву он предлагает выпить с ним...
-- Ах, Господи, неужто и посейчас мается его душенька? -- вздохнул наш пожилой полковник Саввич.
-- Потом сядет на завалинку. Смотрит так, знаете ли, долго и укоризненно. Будто я не чувствую его. “Не хочешь, Ваня? Тогда прости, а у меня вот тут... -- на сердце показывает. -- болит”. И начинает пить. Спокойно, большими глотками, как воду в жаркий день.
-- Это он из-за жены так, -- сказал командир телефонного взвода Лебедев.
Все сразу замолчали. У всех нас где-то были оставлены жены, невесты, сестры и матери. Почти у каждого. И то, о чем никогда среди офицеров не говорилось вслух, постоянно терзало нас. Как они там? Особенно если милая сердцу душа вдруг оказалась на той стороне. У красных.
-- Тосковал он по своей, -- сказал Вика Крестовский.
Ему никто не ответил. Все собрание снова погрузилось в молчание. Жена ротмистра, судя по фотокарточкам, была настоящей красавицей. Большие карие глаза, тонкий нос, на красивых губах спокойная ласковая улыбка -- так мать улыбается своему ребенку, так любимая женщина в улыбке напоминает о нежном и потайном.
Когда Дондурчук уехал, чтобы пробраться к нам на Юг, она осталась в Москве.
Уже сюда, в Добровольческую армию, написала, что между ними все кончено. Что больше она так жить не желает. Что вышла замуж за уполномоченного, за советского работника. Что...
-- Ах, ты ж, Господи... -- опять вздохнул полковник Саввич.
Белград, 1925 год, Париж, 1937 год.
(Цикл публикаций из эмигрантских изданий)
|
|
| |
|