Монархический журнал “Двуглавый Орелъ”, Десятый выпускъ, 15(28) iюня 1921г.: Е.СЕМЧЕВСКАЯ “ВОСПОМИНАНIЯ О ПОСЛЕДНИХЪ ДНЯХЪ ЖИЗНИ ВЕЛИКИХЪ КНЯЗЕЙ ВЪ г.ЕКАТЕРИНБУРГЕ”
Послано: Admin 11 Апр, 2008 г. - 14:51
Царский путь
|
Сергiй Михайловичъ встретилъ его очень радушно, обрадовался, съ живымъ интересомъ разспрашивалъ о всехъ офицерахъ Гвардейской Конной Артиллерiи, въ которой служиль мой мужъ. Съ тяжелымъ чувствомъ вспоминая, какъ разлагались доблестныя части, распропагандированныя евреями-большевиками, В.К. искренно скорбелъ за участь русской армiи.
— “Да, тяжелыя времена наступили -- сказалъ онъ, -- теперь вотъ и я коротаю дни со своимъ камердинеромъ. Онъ не слуга мне теперь, а верный другъ, решившiй разделять со мной все невзгоды, а таковыхъ порядочно”.
Въ конце разговора, Сергiй Михайловичъ взялъ у мужа нашъ адресъ и сказалъ, что на дняхъ придетъ къ намъ.
Случай привель насъ встретиться съ нимъ черезъ два дня. Мы были на бегахъ, любуясь красивыми Екатеринбургскими рысаками, когда мужъ сказалъ: “Великiй Князь Сергiй Михайловичъ”.
Я обернулась: въ несколькихъ шагахъ отъ насъ медленно двигался Великiй Князь въ черномъ штатскомъ пальто и въ серой военной папахе. Было что-то особенное въ его осанке и бледномъ лице, что заставляло многихъ поворачиваться и смотретъ ему вследъ. Рядомъ шелъ, вернее катился маленькiй, круглый человекъ, почтительно отвечавшiй на его вопросы.
Мой мужъ сейчасъ же подошелъ къ Великому Князю, поздоровался, затемъ они оба подошли къ нашей ложе.
— ,,Такъ усталъ я отъ своего одиночества, что решилъ выйти посмотреть на людей — сказалъ Великiй Князь, — думалъ остаться незамеченнымъ, но видно это не такъ то просто, ростъ выдаетъ”.
Постепенно онъ оживился, разговорился, началъ разсказывать о своей жизни въ Вятке: “Я вспоминаю съ чувствомъ теплой благодарности отношенiе ко мне жителей Вятки. Приходили ко мне интеллигентные люди, приходили мужики, бабы, приносили гостинцы, старались выказать сочувствiе. Подъ конецъ большевики испугались все возростающей популярности и увезли насъ всехъ сюда, въ самое гнездо коммунизма. Но и здесь жители меня часто навещаютъ, несмотря даже на строгiя запрещенiя”.
Между темъ толпа зевакъ вокругъ насъ все увеличивалась. Какiе то сыщики сновали около, исчезали, снова появлялись, некоторые знакомые издали опасливо качали головами.
Обладая исключительной памятью, Великiй Князь вспоминалъ многихъ гвардейскихъ офицеровъ, спрашивалъ не известно ли намъ, где они. Очень внимательно поговорилъ онъ и съ капитаномъ И., который подошелъ и попросилъ моего мужа представить его Великому Князю. Затемъ, когда разговоръ зашелъ о князьяхъ, прехавшихъ одновременно съ нимъ, Сергiй Михайловичъ разсказалъ, что съ ними обращаются ужъ совсемъ плохо, засадили всехъ въ одну комнату въ грязной гостинице, почти никуда не выпускаютъ, кормятъ впроголодь.
Смотря на бега, Великiй Князь сказалъ, что ему очень везетъ въ игре. Для доказательства онъ взять билетъ (какъ оказалось, поставивъ на одну изъ самыхъ безнадежныхъ лошадей), и къ нашему восторгу она пришла первой. С.М. началъ брать и дальше билеты по той же системе, но, конечно, все проигралъ.
-- “Ну, пора и домой — сказалъ онъ въ конце беговъ. — Вотъ и устроилъ себе редкiй праздникъ, побываль среди людей”.
Онъ обещалъ зайти къ намъ въ ближайшiе же дни. Но больше увидеться с нимъ намъ такъ и не пришлось.
На другой день мы имели решительный разговоръ съ хозяевами нашего дома, богатыми купцами. Узнавъ отъ насъ, что мы скоро ждемъ къ себе Князей, сначала они были очень довольны, говорили, что это будетъ честь для ихъ дома. Но потомъ чувство самосохраненiя взяло вверхъ и сконфуженнымъ голосомъ хозяйка объясняла, что они бы и рады, но, сами понимаете, за ними следятъ, норовятъ придраться к случаю и отобрать все последнее, что осталось, и такъ далее и такъ далее. Когда же я решила прекратить разговоръ, она прошептала таинственно: “Вы насъ предупредите, когда они придутъ и мы все на целый вечеръ уйдемъ изъ дому, какъ будто ничего не знаемъ”.
На этомъ и порешили.
На другой день у нашего подъезда раздался звонокъ. Высокiй, стройный молодой человекъ въ скромномъ серомь костюм быстро поднялся по лестнице и постучался въ нашу комнату. Это былъ князь Владимiръ Павловичъ Палей, сынъ Великаго Князя Павла Александровича, 20-ти летнiй юноша, талантливый поэтъ. Съ техъ поръ какъ мы видели его въ Петрограде, последнiй разъ, онъ сильно похуделъ, побледнелъ.
Радостно встретились, уселись. Онъ пришелъ вь искреннiй восторгъ отъ нашей довольно скромной комнаты. “Давно не приходилось мне быть въ такой уютной обстановке — мечтательно сказалъ онъ — и, знаете, мне кажется, что и не придется больше никогда. Сейчасъ съ нами все хуже и хуже обращаются. И особенно удручаетъ меня то, что ни минуты я не могу остаться въ комнате одинъ, сосредоточиться. Приходится писать только ночью, когда все засыпаютъ, такъ какъ всехъ насъ держатъ въ одной комнате”.
Перейдя къ воспоминанiямъ о родныхъ, онъ очень жалелъ, что не остался въ Петрограде со своимъ отцомъ В.К. Павломъ Александровичемъ. Вспоминая Великаго Князя Дмитрiя Павловича и В.К. Марiю Павловну, онъ радовался, что они за границей и въ безопасности.
Затемъ Владимiръ Павловичъ разсказалъ намъ о смерти въ Кiеве кн.М., котораго окружила на улице шайка большевиковъ и начала оскорблять. Онъ решилъ сопротивляться, но сейчасъ же банда набросилась на него и свалила съ ногъ, всячески издеваясь. Последними словами умирающаго было: “Да здравствуетъ Россiя. Да здравствуетъ Государь Императоръ”.
Какой то надрывъ, тихая покорность судьбе светились въ прекрасныхъ глазахъ князя Палея. “Жаль, до боли жаль нашу бедную Россiю”, -- сказалъ онъ и глубокой грустью были полны его слова.
Въ это время пришли къ намъ баронъ Д. съ женой (погибшей черезъ несколько месяцевъ при злоумышленномъ крушенiи воинскаго эшелона вместе со своимъ маленькимъ сыномъ). Оба они были тоже знакомы съ княземъ раньше. Снова радость, разспросы, воспоминанiя.
На маленькомъ столе зажгла я лампу подъ зеленымъ абажуромъ, приготовила чай. Тесно сдвинулись мы все вокругъ стола. Такiе одинокiе среди все обнаглевающихъ враговъ-большевиковъ, такiе осиротелые, оставившiе своихъ близкихъ, родныхъ въ Петрограде...
Какъ будто выброшеннымъ за бортъ корабля путникамъ, борящимся изъ последнихъ силъ съ побеждающей стихiей, въ разбушевавшихся валахъ мелькнула на мгновенiе частичка огромнаго, могучаго, идущаго неудержимо ко дну судна. Частичка Великой Россiи... Мелькнула и скрылась. Чтобы кругомъ еще безпросветнее и темнее стало...
-- ,,Кружокъ зеленой лампы -- сказалъ князь, -- мягко улыбаясь, — милый кружокъ, я долго не забуду этихъ хорошихъ минутъ, такихъ редкихъ въ моей теперешней убогой жизни”.
Потомъ онъ началъ декламировать свои стихотворенiя, написанныя уже после отъезда его изъ Петрограда и нигде не напечатанныя.
Больше часа декламировалъ онъ. Изящные, нежные сонеты, овеянные тихой грустью, сменялись воспоминанiями о последнихъ событiяхъ въ Петрограде, мрачныхъ, мучительныхъ. Но особенно хороши, особенно проникновенны были его стихотворенiя, написанныя въ Перми. Столько тоски, жалобы было въ нихъ, что невольно слезы наворачивались на глаза. Слезы обиды и сожаленiя за этотъ талантъ, гибнущiй незаслуженно, стихiйно.
За что? -- слышалось въ нихъ. За что эти нечеловеческiя страданiя, эта нравственная пытка и ожиданiе, ежеминутное ожиданiе убiйства изъ за угла?... Вспоминается содержанiе самаго последняго его стихотворенiя:
Вятка. Ночь тихая, жуткая. Узнику не спится. Воспоминанiя далекаго, милаго нахлынули на душу. А за окномъ мерно ходить часовой. Не просто человекъ, стерегущiй другого по назначенiю, а кровный врагъ. Латышь.
...”Родные, близкiе такъ жутко далеко,
А недруги такъ жутко близко”...
Замолкъ онъ. И несколько минутъ полная тишина царила въ комнате. Какъ будто кто-то Великiй, Светлый сошелъ и былъ среди насъ, на время отодвигая что-то темное, стихiйное и неминуемое, какъ судьба. Какъ рокъ...
Поздно ночью провожали мы талантливаго гостя. Съ его смертью не потеряла ли Россiя одного изъ великихъ будущихъ поэтовъ? Кто знаетъ. И невольно встаетъ въ памяти целый рядъ нашихъ русскихъ ученныхъ, писателей, художниковъ, уже погибшихъ въ советской Россiи отъ голода и болезней или зверски замученныхъ...
Трогательно благодарилъ насъ Владимiръ Павловичъ за этотъ вечеръ.
— “Смотри же, приходи къ намъ почаще,” — говорилъ ему мой мужъ.
-- “Да я бы радъ, но боюсь, что вамъ достанется. Игорь Константиновичъ оттого и не пришелъ сегодня со мной, что боялся вамъ же повредить”.
— “На дняхъ же будемъ насъ ждать — прибавила я, — только пожалуйста, не забудьте принести все ваши последнiя стихотворенiя, мы ихъ будемъ хранить до лучшихъ временъ”.
Но напрасно въ назначенный часъ ,,кружокъ зеленой Лампы” ждалъ своего основателя. Его все не было. А когда встревоженный мужъ мой началъ звонить по телефону въ гостинницу, оттуда отвечали зловещей фразой:
“Только что увезли всехъ. Неизвестно куда”.
Увезли на этотъ разъ навсегда. Испугались все возростающей популярности, возростающаго тяготенiя народа къ нимъ...
Увезли и чудовищно, нечеловечески надругавшись, бросили всехъ въ глубокую шахту, забросавъ землей...
Еще больше нависъ красный терроръ надъ притихшимъ городомъ. Обыски, аресты, грабежи, разстрелы...
Но вотъ въ iюле 1918 года отрядъ изъ 37 офицеровъ, нашихъ мужей, ушелъ тайкомъ отъ большевиковъ изъ Екатеринбурга, на помощь къ чехамъ, воюющимъ уже подъ городомъ (тогда еще доблестно).
Каждую минуту объ уходе могли узнать, не разъ предупреждали насъ, что заговоръ раскрытъ и всехъ насъ, женъ, какъ заложницъ, собираются арестовать и разстрелять. Было одиноко. Уже впоследствiи, проходя мрачной, холодной тайгой тысячи верстъ, во время Сибирскаго Ледяного похода, находясь часто на краю гибели, редко приходилось испытывать такое чувство полной безпомощности среди лютыхъ враговъ.
Но Богъ помогь намъ. Черезъ четыре дня отрядъ вместе съ чехами победоносно вошелъ въ городъ. Ожилъ радостно спасенный Екатеринбургъ: по заслугамъ расправились победители съ комиссарами. И радостно крестились жители, приветствуя “белыхъ” героевъ.
Но эти дни были омрачены результатами разследованiя на местахъ убiйства Великихъ Князей.
Придетъ время, русскiй народъ самъ разбереться вь этомъ страшномъ, темномъ деле и накажетъ виновныхъ, этихъ темныхъ людей, губящихъ нашу Родину, нашу Великую Россiю...
Грустно, больно и безысходно тоскливо.
Встаетъ въ памяти бледное, одухотворенное лицо юноши-поэта князя Палея съ вопросомъ: за что?
И вспоминаются две строчки его последняго стихотворенiя:
...”Родные, близкiе такъ жутко далеко,
А недруги такъ жутко близко”...
Е.Семчевская.
|
|
| |
|