Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Порошки” -- Рассказ девятый ПАСХАЛЬНЫЙ
Послано: Admin 24 Апр, 2008 г. - 11:22
Белое Дело
|
Забытье спасает поручика. Ушел - как в жданную смерть провалился.
“Вы знаете, зачем я здесь, поручик?” - тонкает средним колоколом полковник Саввич.
“Эта красная глиста доползла до штаба...”
“Господин поручик, Бизюкин - фельдшер, присланный по штабной разнарядке”.
“Он - большевик и отравитель. Жаль, не сумел вовремя дотянуться до своего браунинга...”
“Дайте мне ваш браунинг”, - приказывал полковник Саввич.
“Не дам, господин полковник. Этот браунинг именной, мне его лично генерал Корнилов подарил. Я его из Быхова сопровождал...”
Голоса будто с того света. Тихие, спокойные. Кто-то спрашивает его, не то продолжает разговор, не то совсем о другом. Он же отвечает: “Да, с самого Быхова, господа!”
“...С Быхова... С Быхова!..”
Пот и страх, и словно молнией пробивает из головы в сердце.
“Быхова... Ваше Высокопревосходительство!..”
Ухает что-то. Будто сорвались и покатились бочки сорокаведерные под откос.
Открывает глаза поручик Шнеллер. Глубокая ночь вокруг. Он тяжело дышит, пытается унять дыхание. Отблески огня сбоку. Это кто-то кипятит чайник на костре. Все те же навесы, те же телеги и лежаки. Три-четыре керосиновые лампы типа “летучая мышь” - чтобы не наступить на раненых. Чей-то храп, чьи-то стоны. Только между ними вроде бы ходит кто-то.
Кто это?
- Мясников, ты что ль? - стараясь грубо, по-командному выяснить, подал голос поручик. - Карнаухов?
Фигура выдвигается из тьмы. Это солдат в длиннополой шинели. В руках у него керосиновая лампа. Подходит ближе. У него небольшая бородка, небольшие усы. И печальные, словно светящиеся жалостью глаза. Нестарый, худощавый, легкий на ногу, с интеллегентным внимательным лицом.
- Ты кто? - требует ответа Владимир Шнеллер.
- Пришел помочь тебе, - говорит солдат не по-уставному.
- Вольняшка, что ли? С медицинского? Полковник Саввич послал?
- Что у тебя болит?
Подсел солдат на край постели.
- Боюсь, что ты опоздал, вольнопер, - вздохнул поручик. - Гангрена у меня началась. Не оказалось у нас медикаментов...
Сказал, и словно бы полегчало ему. Всего и надо, оказывается, с самим собой не играть, самого себя не оправдывать. Да, гангрена. И скоро смерть придет. Нет, смерти он не боится. Надо только исповедоваться да причаститься. Плохо, что нет в батальоне священника, так получилось. Но в таком разе с Богом можно и напрямик поговорить. Открыть ему все, как есть. Разве нет?
Снова вздохнул поручик Шнеллер.
- Так вышло, вольнопер. В третий раз кровь за землю Русскую пролил. Тогда выкрутился. Сейчас - вряд ли. Гангрена, брат, это такое дело.
Солдат поставил свою лампу на землю. Полез в карман шинели. Достал из него какие-то пакетики.
- Прими-ка, это тебе поможет.
Развернул бумажный пакетик, движением головы потребовал, чтобы открыл рот поручик. Удивительное дело, еще утром Владимир Шнеллер чуть не убил фельдшера, решив, что тот хочет его отравить. А тут послушно размыкает губы, забрасывает голову. И незнакомый солдат всыпает ему слегка горьковатый порошок. Потом подносит котелок с водой.
- Попей-ка!
Поручик пьет. Вода после порошка имеет сладковатый вкус. Странно это.
- Теперь поспи немного. Ты поправишься, - говорит опять вольнопер, несомненно, бывший студент медицинского.
Значит, не врал полковник Саввич. Пусть не доктора, пусть студента, но прислали. Вряд ли поможет его порошок. Что такое гангрена, Владимир Шнеллер знает очень даже наглядно. Надо руку отрезать, если еще не поздно. Только сможет ли студентик? Хорошо, хоть успокоил немного. Да и спать захотелось.
Уже сквозь слипающиеся веки, в спину уходящему обратился:
- Вольняшка, там у столба, возле стены, лежит унтер Боков. Помоги ему!
- Помогу, Владимир, - отвечает солдат.
Навалился сон, даже удивиться не может поручик Шнеллер, что незнакомый солдат знает его по имени.
Полковник Саввич эту ночь почти не спит. Он возвращается к нам в штаб батальона в ужасном состоянии. Его землистого цвета щеки и пересохшие губы говорят о его контузии больше, чем скажет любой врач. Он тяжело садится у стола. Адъютант подполковника Волховского наливает ему кружку чая. Он пьет, обжигаясь, дуя на чай, снова окуная свои усы в кипяток.
В окне бьется муха. Бьется назойливо, противно. Со двора слышны покрики наших стрелков. Когда адъютант выходит, Даниил Порфирьевич рассказывает мне о лазарете.
- Ваня, а ведь я солгал нашим офицерам, - упавшим голосом завершает он. -Первый раз в жизни, можно ли такое представить? На старости-то лет...
Я смотрю на муху, что бьется о стекло. Дура ты дура. Крылья есть, мозгов нет. Что бьешься? Отлети в сторону, вон дверь в сени открыта. Туда лети, там волюшка.
- Какой позор, - сам себе сокрушенно признается Даниил Порфирьевич. - Я, полковник Саввич, офицер Русской Армии, воевавший на Японской, на Великой, кавалер орденов, солгал, как последний штафирка, как штабной писаришка, как лавочник, торгующий залежалым товаром. Какой позор!
Я пытаюсь успокоить его. Разосланы через аппарат Юза запросы и в штаб дивизии, и в штаб Армии. Должны, непременно должны прислать нам хирурга и медикаменты. Разве ж это по чести, что почти разгромленный батальон оставлен на произвол судьбы?
- Ответили что-нибудь? - спрашивает Саввич.
- Нет, Даниил Порфирьевич, молчат пока что штабные.
Входит подполковник Волховской. Смотрит в лицо мне, потом полковнику Саввичу. Все понимает без слов.
- Был в лазарете, Даниил Порфирьевич? Что, совсем плохо?
Полковник Саввич молчит, пристыженно опустив голову. За него я отвечаю:
- Сорок три раненых. Половина не доживет до...
Я даже не знаю, до чего не доживет половина из этих сорока трех. Ни до чего! Они умрут, они уже умирают. Поручик Шнеллер, унтер Боков, прапорщик Плавицкий, штабс-капитан Щукин, урядник Федосенков, хорунжий Астахов, унтер Домовухин, рядовой Парщиков...
- Я отдал приказ, - говорит Василий Сергеевич. - Наши телеграфисты каждые полчаса отстукивают депешу: нужен врач! Этих штабных только долбежкой пронять можно.
Мне приходит в голову другое. А что если разослать наших ординарцев и охотников по окрестным городкам и селам? Приказать им - без лекаря не возвращаться. Взять живого или мертвого. Нет, лучше, конечно, живым привезти. На что он нам мертвый-то?
Василий Сергеевич соглашается.
- Дай распоряжение Крестовскому. Из артиллеристов тоже пусть поедут, у них кони добрые...
До поздней ночи я сижу возле аппарата Юза. Полковник Саввич со мной. Мы пьем крепко заваренный чай. От него уже мутится в голове. Но мы не сдаемся.
Наконец, из штаба Армии нам отбили следующий текст: “Прекратите паниковать тчк врачебных кадров штабе нет тчк медикаменты вышлем требованию тчк полковник севостьянов тчк”.
Черт бы тебя подрал, полковник Севостьянов! Вместе со всем твоим штабармом. Вместе со всей прилепившейся к Армии челядью, всей этой сволочью, шкурниками, со всеми поставщиками-спекулянтами, у которых нет ни провизии, ни фуража, ни обмундирования, ни сапог, ни даже подков для коней.
Я диктую текст новой депеши: положение критическое, пятьдесят раненых погибают без медикаментов и врачебной помощи, требую разрешения вопроса в ближайшие сутки.
Уже в два часа ночи с улицы донеслись звуки подъехавшей коляски. Храп лошадей, мужские голоса, скрип рессор. Потом наши казаки вошли вместе с незнакомым офицером.
- Я - подпоручик Яковлев, заплутали мы тут немного...
Он молод, щеки юношески впалы, усики залихватски подкручены, глаза блестят юностью и осознанием, что он уже офицер, что вот, едет куда-то, по назначению или в командировку.
Спрашиваю его наудачу:
- Подпоручик, вы случайно не учились на медицинском?
- Нет, - удивленно говорит он. - Я в лесотехническом учился. А что?
- Нет, ничего. Сейчас скажу ребятам устроить вас со всеми возможными удобствами.
В четыре утра я проверил, нет ли ответа хоть откуда-нибудь. Полное молчание. Ничего удивительного, сказал я себе. Природа человеческого существа такова: разбитый, истерзанный в боях Батальон словно бы и не существует. Возможно, где-то в генеральских кругах, на совещаниях, уже прозвучало: Офицерский батальон расформировать за ненадобностью и слабостью кадра. И скрипят перья, брызжут чернила, составляются реляции, пишутся приказы по Армии, по дивизии...
Я засыпаю в соседней с телеграфным аппаратом комнате. Телеграфисты тоже, по-видимому, прикорнули. Только синева утра вырывает нас из тяжелого небытия-неведения. Я тру затекшую шею. Тру долго и яростно. В голове гул. Веки режет.
Пью из остывшего котелка воду.
- Так что, прапорщик, есть ли известия из штабов по поводу врача?
- Нет, только две депеши насчет провианта и посылки нам трех пачек газеты “Доброволец”.
Со стульев, составленных в ряд и покрытых шинелью, поднимается полковник Саввич. Он долго сидит, свесив ноги и видимо не понимая, что нужно теперь делать. Повязка на его голове сбилась. Он поправляет ее. Опять сидит, добирая последние минуты дремы. Наконец, начинает вталкивать ноги в сапоги.
- Что вы, Иван Аристархович, с этими штабами, - бормочет он. - Штабы всегда штабы, бумажные подтирки...
- Что вы говорите, Даниил Порфирьевич?
Он трет кулаками глаза, потом оттирает рот. Громко отвечает:
- Ехать, говорю, надо. Что там у нас с ранеными?..
До лазарета мы добираемся вместе с ночным заблукавшим подпоручиком. На его двуколке. Выяснили, что он едет в штаб N-ского полка. Объясняем его вознице, как добраться до шляха на Ивановку. Заодно просим об одолжении: если есть возможность, то пусть вышлют нам своего хирурга с фельдшером.
Мы с полковником Саввичем знаем, что это бесполезно. Каждое воинское подразделение держится за своих врачей и санитаров, как еврей за золотую денежку.
Подпоручик, молодой, выспавшийся, даже успевший побриться, беззаботно отвечает, что разумеется, он передаст нашу просьбу.
У лазаретных хат мы сходим с двуколки. Возница-солдат понукает лошадку. Подпоручик отдает нам честь и прощально машет.
Мы идем к лазарету. Что мы скажем им, умирающим, мы еще не придумали. Наверное, будем снова лгать, теперь уже оба. Будем успокаивать, сочиним историю, что доктор, высланный из штаба дивизии, заблудился ночью. Как вот этот подпоручик. Что находится сейчас в соседнем N-ском полку. Они его там задержали, потому что свои раненые требуют ухода...
Перед нами дощатые ворота. Одна их половина оторвана. Другая висит кое-как. Мясников встречает нас с жестяным ведром.
- Ваше высокоблагородие, - голос его отчего-то сочен и крепок.
- Сколько умерло за ночь? - перебивает полковник Саввич.
- Так что ж им умирать-то? - наклоняет голову Мясников. - Дохтур им порошки раздал, умелай такой. Все как есть живы. Господин поручик, который Шнеллер, с утра уже артикулы рукой выделывал. А вчера-сь, эх, как его скрутило!
- Что за доктор? - тревожно спрашивает полковник.
- Дык, которого ваше высокбродие нам прислали. Пришел ночью, всем порошки да пилюли раздал...
Мясников выглядит обескураженно.
- Мы никого не посылали, Мясников. Ты что, никак с утра хватил для бодрости? - это уже я.
- Как же можно, ваше благородие? - возмущенно начинает Мясников.
|
|
| |
|