В.Черкасов-Георгиевский “ЗИМНИЕ РАМЫ”: Повесть о сталинском детстве. Часть II “ФРОНТ”, главы 5-7.
Послано: Admin 01 Мая, 2008 г. - 15:06
Литстраница
|
ГЛАВА 6
Дедушка изругал Катю на чем свет стоит и приказал ей сидеть дома, как назло, в утро, когда дядя Ярпыль починил бредень и собрались на ловлю.
Дело в том, что для диеты дяди Капитана Катя перед завтраком лазила на чердак за куриными яйцами и приносила их в подоле еще теплыми ему на еду. Не то, чтобы сама Катя любила есть эти яйца, злило ее, скорее всего, что яйца нужно было доставлять именно дяде Капитану -- одному как барину. Да еще дедушка всегда не забывал повелевать:
— Катька, лезай за яйцами!
На такие слова в этот раз Катька вдруг покраснела, вытянула руку к дяде Капитану и звонко сказала:
— Кто жрёть, тот пущай и достаёть!
Вот всегда же замечательное омрачит какая-нибудь неурядица... А ведь знаменито — выйти против самых больших рыб в реке. Маленькие смогут убежать через ячейки сети величиной со спичечный коробок.
Кто чем из собравшихся занимался: дедушка — пасечник, дядя Ярпыль — тракторист, мама и дядя Капитан — учителя, Катина мама тетя Нина и ее сестра Таня работали в поле колхоза. И все дружно захотели ловить. Не для того же, чтобы наесться до отвала, а для охотничьего азарта.
Рыбаки, рыбачки с веселыми перереканиями, кроме совсем замолчавшего -- сосредоточившегося дяди Ярпыля, готовились как на праздник, только надели старые рубахи, юбки, брюки.
— Охота — пуще неволи, — сказал дедушка и повел всех по реке аж под старую мельницу, где сподручно бредень вываживать .
Дядя Ярпыль нес кокон свернутой сети на сутулом плече и безостановочно крутил усы.
Куда пришли, от мельницы на противоположном берегу уцелели лишь развалины фундамента. Кусты обвили там замшелые камни и склонились к воде, из которой торчали почерневшие сваи. Пеньки колышков бывшей запруды тянулись поперек реки.
На мельницах, как знал Сева, ночью часто бывают страшные истории под предводительством чертей, потому что нескончаемо крутиться мельничное колесо может только с одобрения водяного.
Под солнцем жемчужно сияющая река тихо неслась и вздрагивала на кольях, замирала и соскальзывала с них и подводных бревен запруды вдаль. Старой мельницы не было, а нажитый ею водораздел словно заставлял мир реки навечно быть под невидимой мельничной властью...
Дядя Ярпыль торопливо разматывал бредень, притихшие женщины вооружались палками из бурелома. В бредне было два крыла с шестами-ручками и мотня — длинный сачок на общем полотнище, куда надо забиться рыбе, спотыкнувшейся о натянутую сеть. Туда положили булыжник, чтобы мотня оказалась на дне.
Женщины пошли берегом вверх по течению, чтобы где-то соскользнуть в воду и, растянувшись в ряд поперек реки, бить-колотить палками по ней -- пугать и гнать всколыхнувшихся рыб к мельнице.
На мельничном плесе выстроились дядя Ярпыль и дядя Капитан. Они, бесшумно пробираясь в струях, заволокли бредень и перегородили им от берега бОльшую часть невысокой здешней стремнины.
Дядя Капитан, по пояс в воде, набычась, держал двумя руками шест-ручку у ближнего прибрежного осота. На другом конце линии бредня со всплывшими поплавками – за серединой реки ястребино согнулся, закусив усы, дядя Ярпыль. Дедушка фельдмаршалом этого сражения ожесточенно ковылял взад-вперед по берегу.
Дядя Ярпыль прислушался к воде и свистнул, будто пустил к загонщицам-женщинам голыш по низким волнам. Они вдалеке раздольно закричали, забили о воду.
Река будто опомнилась и остановилась на миг. По воде, как по электрическим проводам, рыбы из омутов, под корягами, в песчаных облаках на отмелях уловили злобные звуки. Не ожидая подвоха, кто с ленцой солидно тронулся от грубого непорядка подальше к мельнице, кто, по своему характеру, опрометью кинулся от голосов — тоже, еще быстрее к западне бредня.
Голосившие, то опускаясь, то поднимаясь в воде, уже устало хлопающие палками женщины в сбившихся платках показались из-за речного поворота.
— Держи, не отступай! — оскалясь, закричал дядя Ярпыль дяде Капитану.
В крылья бредня тыкались подступившие рыбы.
— Повели, к бабам повели, — командовал дядя Ярпыль, кошачьи напрягая тело.
Он правил шестом вперед, держа его под углом ко дну, но так, чтобы под низ сети не проскочили рыбы. Дядя Капитан тоже побрел вперед, и чуть не оступился, не упал.
— Залейся, а держи, мать твою... перемать! — скороговоркой приказывал ему дядя Ярпыль.
Дедушка тоже заматерился и как петух, колотя себя руками по бокам, забегал по берегу. Во имя ловли жизнь дядя Капитана была им нипочем.
Женщины, взбаламучивая ногами мелководье, сомкнулись с дядей Ярпылем. Он с середины потащил свой конец бредня, заворачивая к берегу.
— Мельник-ведерник, святая трава... мельник-ведерник, в тот понедельник... — бормотал-бормотал дедушка заклятия и вдруг соскочил, придерживая протез, в воду.
Не выдержал вида, как гробит дело, вихляя шестом бредня дядя Капитан! Оттолкнул его и схватился за комель шеста.
— Выводи! — сипло крикнул он дяде Ярпылю.
Они стали суживать, замыкать с дядей Ярпылем ширину сети в кольцо-удавку для рыб. Они полезли на берег, подсекая шестами сеть как сачок.
Мотня бредня — разбухшая змея в веревочной кольчуге, в извивах чешуи с тиной — взмыла на берег.
В путах бились упругие рыбы. Дядя Ярпыль тряхнул мотню за конец: живые волны плеснули на траву... Мшисто-золотые лини, ало-оперенные окуни, плоско блистающая белизной плотва, а самые громадные, чуть ли не с Севу, — две щуки в землистых пятнах с нежными палево-изумрудными животами... С ощеренными пастями, с резкими хвостами щуки — не сдающиеся крокодилы прыгали и бросались по сторонам. Дедушка ударял их палкой по головам, пока не затихли.
Остро пахло, мужчины нервно улыбались, закуривали. Женщины, взвизгивая, складывали трепещущах рыб в ведра. Дядя Ярпыль срезал ивовый прут и продел его щукам в жабры, где гармошкой вывернулись на последнем их вздохе чистые слюдяные хрящи.
Женщины выжали свою одежду и оделись в кустах, а дядя Ярпыль с дядей Капитаном надели брюки на влажные трусы и скатали тяжелый мокрый бредень свертком, понесли.
— Идите — сказал всем дедушка, -- мы с Севкой щучек доставим.
Проводив рыбаков взглядом, он со вздохом стянул со здоровой ноги сапог, вылил из него воду.
— Из остатней ноги дурь выбил, — проговорил он и покосился на Севу.
Снова натянул сапог, притопнув им, тесно налезшим, сказал:
-- Пойдем берегом, я тебе кой-чего укажу.
Они взялись за прут со щуками и двинулись по взгорку. Сева оглядывался на волочащиеся, оттого совсем безжизненные рыбьи тела.
— Вот он, — сказал дедушка, на что-то показывая.
Сева увидел в прозрачной воде здесь под обрывом берега силуэт танка, рухнувшего туда, видно, в бою с бешеного, неосторожного разворота. Гусеницы затянул песок, но пушка, развернутая на мельницу, грозно целилась. Ствол будто готовился выстрелить последний раз, разнести остов мельницы и навсегда кануть в землю...
— Машина не прошла, — тихо сказал дедушка, вспоминая свой последний бой тут, — а люди пошли... Полезем в гору.
Они вскрабкались по косогору: перед ними в вышину до горизонта склон, увенчанный зданием бывшего сельсовета, простирался в жужжании пчел, в траве со всполохами одуванчиков.
— Немец сверху косил, а бойцы шли и шли...—сказал дедушка.
Он помолчал.
— Ты батьку своего вспоминаешь?
— Да, — сказал Сева, опустив глаза, — мне бабушка о нем рассказывает.
Сева сказал так, чтобы дедушка понял: он знает, что его отец воевал на таком же танке.
Дедушка, наверное, привел его сюда из-за этого, потому как проговорил:
— Не забывай, внучок, батьку своего никогда. Он добрый мужик. Я ж на свадьбу твоей матки в Москву приезжал...
+ + +
ГЛАВА 7
Сева много раз ходил в лес, но странно — как только углублялся в него, загадочность пропадала. Он по отдельности разглядывал деревья. Вблизи они не манили как густыми стенами на расстоянии. Лесные деревья знакомо росли, одинаково множась, как их братья в деревне и Москве. Наверное, из-за своего маленького роста Сева пока не мог понять смысла лесных хороводов, и мама про это сказала:
— За деревьями леса не видишь.
Зато река удивляла его любыми своими просторами и заводями. Разным движением, цветом воды, узостью под кустами, с каких падали к рыбам гусеницы; привольными разворотами, где солнце освещало дно, река была непохожа повсюду. А какое царство в ее толщине! То можно узнать, лишь умея дышать водой.
Река была единственной в своем роде на Земле. Реки текли, ни с чем не считаясь: по лесам, дорогам, полям, по городам, горам. Создавая озера, превращаясь в моря и океаны. Реки притягивали как питье воды. Вот почему в атласе, который часто смотрела мама по своей работе, круглая Земля испещрена, окутана речным голубым светом...
Обо всем Сева думал в кровати, пока не забирал сон. А главным было прислушивание к печке. Разгоряченными объятиями она варила и жарила, щедро выталкивая на ухваты чугуны и сковороды; приветливо грела ложащихся ей на спину людей и котов; добродушно пыхтела носом через трубу на крыше дымом с искрами в дождик и зной, с зари до зари.
Дохнув последними рдяными угольками, белолицая печь струила дремоту как лунный поток в окне. Тогда, слышал Сева, в уступах печи, прохлаждаясь, начинали шуршать тараканы. Пауки натягивали свои кружева.
Где-то в глубинной печной глубине вспоминала о росяной траве вещая лягушка. Ей положено жить там пока выдержит свой век русская печка. Лягушке теперь легче, потому что вот и человек, Сева Пулин, позаботился об ее одиночестве. С деревянной дочкой лягушка теперь дружно поможет Севиной родне.
В том, что они соединились, Сева убедился, когда однажды лег на пол и долго впустую шарил руками в нижних печных сусеках, куда когда-то посадил московскую лягушечку с рынка. Той и след простыл.
(Продолжение Часть III “БОЙ”, главы 1-2.)
|
|
| |
|