В.Черкасов-Георгиевский “ЗИМНИЕ РАМЫ”: Повесть о сталинском детстве. Часть III “БОЙ”, главы 1-2.
Послано: Admin 07 Мая, 2008 г. - 20:12
Литстраница
|

Сева Пулин
ГЛАВА 2
Дело в том, что Сева умел рассказывать. Он не помнил, как и когда пришла к нему эта способность. Но теперь уже часто, когда воспитатели уставали от шума и беготня ребят, они просили Севу рассказать, выступить с рассказами.
Сева становился у пианино. Все усаживались перед ним. Все — один раз даже нянечка тетя Дуся, седая как его бабушка. Она бросила свою тряпку для уборки, присела на детский стульчик и слушала Севу, подперев рукой щеку.
Но Сева видел их лица лишь в самом начале, до тех пор, пока его рассказ вдруг не превращался в сочинение. Он забывал где он и кто перед ним, когда это начиналось у него в сердце и голове... Необъяснимо — Сева брался за историю, узнанную им из книг или увиденную в кино, как ее всамделишный ход внезапно перемешивался с кучей разгоревшихся в памяти других историй, случаев, бывших с ним самим, даже, вернее, их бликов. Они озаряли Севину душу молниями и заставляли сбивчиво, с восторгом вить, рассыпать причудливость складно – самими собой -- являвшимися словами...
+
Больше всего в рассказывании Севе помогало кино, к которому его приучила бабушка. Она собиралась на сеанс торжественно, как дядя Ярпыль на рыбалку. Билетом бабушка запасалась впрок, а Севу пропускали бесплатно по дошкольному возрасту. Шли они в кинотеатр “Салют” внизу большущего дома напротив Савеловского вокзала заблаговременно, чтобы побывать в буфете. Там бабушка покупала на двоих бутылку шипучего ситро, печенье и сосательные конфеты-карамельки. Ситро заедали печеньем — по вкусу гораздо проще домашнего бабушкиного, но оно было интереснее распечатыванием туго-хрустящей пачки. Конфетами хорошо было пользоваться в темноте, глядя на экран.
Бабушка любила трофейные немецкие фильмы про дам и господ в разнообразных шляпах, которые ездили в экипажах и подолгу сидели в больших богато уставленных комнатах, слушая пианино или бессмысленно разговаривая. Сева томился, нарочно шуршал фантиками и елозил на бабушкиных коленках, потому что за “бесплатно” отдельного места ему не полагалось. Когда бабушка, вглядевшись в кино, забывала обо всем на свете, он соскальзывал на пол. Он выбирался из ряда и крался по стенам зала, прячась и дергая за драпировки на дверях. Однажды так он и выскочил на деревянный постамент сцены под экраном. Там Севу схватили и вместе с бабушкой выгнали на улицу.
Обычно нетерпеливая к шалостям Севы бабушка ради кино была готова на любые увещевания. Ей, наверное, нравились настоящие немецкие фильмы про настоящих господ, потому что она вспоминала свою молодость, когда сама была барышней-дворянкой-госпожой. Еще по дороге в “Салют” бабушка начинала жалостно глядеть на Севу, как бы прося заранее его, не хулиганить в кинозале, и он старался войти в ее положение. Но лишь люди на экране начинали изо всех сил переживать, а сами только и делали, что ели, катались, курили, целовалась, Севе хватало духу на просмотр, пока не кончались конфеты... Наконец он стащил дома с кухни спички и, положив их на пол под стрекот крутящегося фильма, сумел поджечь весь коробок сразу. В темноте со свистом полыхнул настоящий взрыв!
После этого бабушка вместо переживательного кино повела Севу на “Робин Гуда” — благородного разбойника, не боявшегося самого короля... А потом “Салют” заимел много трофейных серий про великого храбреца, предводителя джунглей Тарзана. “Тарзан” заставлял Севу забывать о конфетах, а бабушка иногда плакала из-за его приключений с умной обезьяной Читой...
А все же больше радости от кино у Севы было на детских утренниках в клубе газеты “Правда”, хотя в нём не работал буфет. Там показывали фильмы про героических русских людей, два из каких — “Александр Невский” и “Адмирал Ушаков” можно было смотреть бесконечно. На “Правду”, находящуюся недалеко от Савеловского вокзала за самолетным заводом на Башиловке, прямо на улице “Газеты “Правда”, Сева ходил вместе с ребятами их двора.
Клуб с мощными колоннами входа двумя кряжистыми крыльями, одно из которых оканчивалось высокими окнами “Гастронома”, образовывал “П” со сквером внутри буквы. Через улицу от него величественно выступал подъезд редакции “Правды” с каменными орденами над бровями козырька, за стеклом вестибюля ходил милиционер с пистолетом.
По воскресеньям “Гастроном” и соты редакционных окон в вышине немо мерцали, внизу безлюдность. Квартал тяжеловесно, сиротливо молчал, как трибуны стадиона “Динамо” без игры на поле, пока отряды ребят не шли на его приступ за кино.
Нужно было стараться пораньше занять место за билетами, хотя они всегда всем доставались. Так-то так и все же оказаться в хвосте очереди к кассе — все равно, что взрослому на рынке торговать в углу. В жизни для уважения надо стремиться вперед, а для этого требуется серьезно примериваться к каждому делу и не лениться рано вставать.
Всю неделю после кино во дворе вспоминали интересное из картины. И когда после этого кто уходил домой, обязательно насмешливо добавлял на прощанье:
— Ну, ребя, в воскресенье-то не проспите, а-то я разбужу.
— Сам не проспи, — назидательно отвечали ему.
Однако просыпали. Всегда заходили за Колькой Зайцем, рыжим, непрестанно шмыгающим носом парнишкой. Фамилия у его семьи была другая, но Зайцем Кольку звали по отцу, как и Севу. Заяц-старший, вертлявый мужичонка в линялой и кривобоко сидящей на нем одежде, охотно откликался на это свое прозвище. Так что Колька мог не сильно переживать доставшееся по наследству звание. А все-таки стыдился. Получается -- стыдился своего отца. Он бы понял, что бывает хуже, если б остался с одними мамой и бабушкой и приходил бы как гость равнодушный дядя, зовись он хоть Капитаном, хоть Полковником...
Первыми занять очередь на “Правде” им, ребятам с дворов у Бутырского рынка, не удавалось, туда путь неблизкий. Для этого нужно было бы вскакивать на рассвете, как на работу вон дядя Матрос, без чая, только умывшись. Но разве мамы такое допустят? Не первыми были, но никогда и не последними. Стоишь где-то в середке очереди к высоченной, окованной железом дубовой двери кассы, запертой крепко, и ждешь дядю Володю.
Дядя Володя, прихрамывая, наверное, по ранению, с широкой улыбкой на лице с выпуклыми круглыми очками придет и откроет. Потом погремит, пошелестит за решетчатым окошком кассы, распахнет его. Начнет весело писать карандашом на синих билетиках номера сиденья и ряда, отрывать их линейкой, чтобы ровно как под обрез вышло. Кинофильмов много, а зависят от одного дяди Володи. Он никогда не проспит. Много на свете таких необходимых для ребят людей?
Думалось, что живет дядя Володя одиноко и так же, как дети, ждет всю неделю заветного воскресенья. Быстро и ловко билеты раздаст. Посидит затем один у пустого окошечка — вдруг кто-нибудь опоздает. А сразу после кино его забыли... Но всю неделю потом будут вспоминать и чаще говорить — не на “Правду” пойдем”, а — “к дяде Володе”. Знает ли о том он, когда ему бывает грустно?
“Правдинский” клуб находился посередке между Савеловским вокзалом и стадионом “Динамо”. Из окрестного моря дворов и улиц, аж из-под соседнего Белорусского вокзала, стекалась к нему детвора. Чтобы посторонние не придрались, держаться надо было своих ребят. Здесь Сева особенно хорошо понимал ценность иметь свой двор.
(Продолжение Главы 3-5)
|
|
| |
|