Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Свидание” -- Рассказ десятый
Послано: Admin 10 Мая, 2008 г. - 14:37
Белое Дело
|
И все-таки тревога не оставляла нас. Не могу сказать определенно, почему. Только чудилось, что неспроста такое затишье. Где-то же гуляет Жила. Куда-то же ездят по ночам “мирные селяне”. Остановят такого наши часовые, а он: “Та до кума іду, нехай моєї горілки попробуе!” На телеге же не только бутыль с горилкой, там свежий пахучий каравай, копченый свиной окорок, корзина помидор. А если говорить в целом, так Махно с Калашниковым набрали такую силу, что с фронта стали отзывать не роты и батальоны, а целые полки и дивизии.
Вечером в пятницу был получен приказ: поутру начать выдвижение на станцию Брасово. Передали распоряжения ротным командирам, батарейцам и по взводам.
Ночью ко мне заскочил Крестовский:
- Куда подевался этот каналья Беме? Опять у своей кареглазой? Догуляется же, изловят его махновцы...
Оказалось, тоже кое-что прознал. Если б не прознал, какой же из него начальник батальонной разведки?
А поручик Беме в это время, разумеется, был в Хомине. Как только услышал, что нам приказ выступать, так на коня -- и туда. Легкостаев с ним. Тоже надо было попрощаться со своей любушкой-голубушкой. Когда-то вновь встретятся?
Было у них там укромное место, возле пруда, в рощице. Там коней привязали. Алеша к дому старого Григория, по едва приметной тропинке. Легкостаев ждет в уделанном гнездышке, сюда и сено загодя принесено, и шинель поверху брошена, а сверху покрыта попоной. Через четверть часа по бережку пруда спешит-торопится к нему Анастасия Михайловна.
- А где мой Беме?
- Сашенька с ним. Старый уснул, а они во флигельке... Я же к тебе!
Коротки летние ночи. Едва сверчки протренчат свою вечернюю песенку, едва замолкнут лягушки на пруду, едва последняя звездочка зажжется на небе, как вдруг начинает светлеть на востоке. И начинают звезды гаснуть, и сереет небо, и занимается зорька, и легкий ветерок рябью бежит по воде.
И спится в такую ночь, после жарких объятий, легко и вольготно.
Только вдруг что-то толкнуло казака. Вскочил с расстеленной попоны. Раздвинул ветви. Стал всматриваться в предутреннюю серую мглу. Никак по шляху вооруженные люди едут. Точно. Так и есть, едут. Беззвучно, точно призраки в ночи, движутся. И прямо к дому старого Григория, где Сашенька с Алешей Беме.
- Что, милый?
- Бандиты!
- Где?
- К дому заворачивают! Ох, Алешка, ой, пропал...
Привычным глазом насчитал Легкостаев не меньше дюжины подвод. На некоторых пулеметы установлены. Да всадников человек сорок. Все с винтовками. Пес забрехал. Ему отозвались другие.
Поднялась с ложа Анастасия Михайловна. Заговорила вдруг властным голосом:
- Знаю я этих людей. То Саши батько родной со своими хлопцами!
- Родной батька? Он что ж, бандит?
- Хозяин он здесь в округе всей, - покачала головой Анастасия Михайловна. - Потому и нет никаких нападений... Ты вот что, милый, ты до своих скоренько поезжай. Зови их сюда. А я до дому...
И побежала, как есть босая, по предутренней росе.
Мне потом уже Алеша все рассказал, опуская, разумеется, всю романтическую часть. Под утро вдруг зашептала ему в ухо Сашенька:
- Алеша, коханий, ховайся! Бо ж піймають тебе! Ліпше мені рученьки на себе наложити!
Сон как рукой сняло.
- Что случилось?
- Сюди, наверх, по жердині на сіновал біжи!
И такое в голосе Сашеньки прозвенело, что думать было нечего. Он одежду и сапоги в охапку, ремень с кобурой через плечо, по лестничке наверх, по бревенчатым перекрытиям к сеновалу перебирается. По пути лбом в балку-перекрытие вбился, чуть не сверзнулся вниз. Сам себя корит: ах ты ж, олух! Будет тебе, поручик Беме, сейчас и любовь, и ласка, и последний поцелуй!
На дворе уже храп лошадиный, скрип колесный, тихие мужские переговоры. Ворота настежь отворены. Въезжают вооруженные. Старый Григорий вышел на крылечко. Скрипучим голосом вопрошал:
- Хто? Ты что ль, Семен?
- Никак не признав, старый? Али слуха свово лишився? Где Александра?
- Как где? В спаленке своей. Ты потише, не шуми, не то разбудишь дите!
- Белых-красных в селе нет?
- Белые в Коптелках, вас дожидаются.
- Это нам ведомо. А ты шо ж, усе воюешь?
- Так то ж как? Воюю. Со сверчками да с мухами!
- Нэ журись, старый, примай моих хлопцив!
Алеша до сена добрался, с головой в него зарылся. Наган свой взвел, держит на прицеле лесенку, что с извне на сеновал ведет. Через щели в жердях наблюдает, что внизу происходит. А там, как он слышит, отряд немалый. Кричать не кричат, но переговариваются вольно, по-хозяйски. Знамо дело, к себе домой приехали. Стали воду из колодца черпать, коней поить. Другие зашли в сенник, нагребли овса из мешков в ведра. Третьи отдают приказания четвертым, где разместиться.
Вдруг увидел, как со стороны огорода в сенник женская фигура проскользнула. Зеленоглазая вернулась. В дверь торкнулась. Дверь ведет на кухню. А там старик, дед Сашенькин:
- Ты откуда, шалапутая?
- Не кричи, Григорий Степанович, а то сам никогда молодым не был?
- Ой, девка, ой, чертовка! Накличешь ты беду на свою голову!
Но Анастасию впустил. Сам же из двери вышел на сенник. Как раз один из вооруженных заглянул:
- Дед, где тут овес? Командир велел еще взять...
- Раз велено, возьми... У самого входа мешок должон быть.
Бандит стал нагребать из мешка. Старик остался в сеннике. Стоял и слушал. Потом голову кверху поднял. В утренней синеве почудилось Алеше, что старик словно бы покивал. Может, и не покивал, но проскрипел:
- Мышь вороватый дышит, старик хоть слепой, да слышит!
Бандит, что нагребал из куля, остановился, грубым голосом спросил:
- Чего, старый, ворчишь?
Алеша Беме и замер, судорожно стискивая рукоятку нагана.
- Что ворчу? Хозяин нанял меня ворчать. Вот харчи свои отрабатываю. Чтобы такие, как ты, удальцы объедалой не кликали.
- Экий ты дед, въедливый!
- Мать меня рожала, тебя спросить позабыла, каким меня сделать...
Беме чуть не закашлялся от ершистости стариковой.
Потом услышал Сашенькин голос.
- Тату, а чого ж нэ прийхалы вчора?
- Так офіцерье в Коптелках стоiть, донько. Прийди до мене, я за тобою дуже соскучився. Ох, гарна дівчина, хлопці кажуть, в церкві була. Офіцери, мабудь, голови поскручували.
- Та кому я потрібна, тату!
- Ой, не кажи! Мати твоя така ж ясноока була!
И вдруг совсем другим сиплым командирским тоном:
- Петро! Ти охорону виставив? На шляху вистав тачанку! Тай щоб не спати, чорти! Поiли, коней накормили, напоiли та й далі в путь – поiхали!
Затих Алеша. Сам ни жив, ни мертв. Только наблюдает, как входят и выходят бандиты в сенник, как еще два раза зашел дед Григорий. Зорька все разгорается. Уже и солнышко пустило лучи свои алые через стену. Теперь, при свете, видно: знает слепой дед несомненно, кто прячется на сеновале. Знал с самого начала. Знал уже в тот миг, когда ловкой кошкой метнулся Алеша к окну, поскребся в него, а Сашенька отворила створки...
А выдаст в последний момент?
Ой, да как по шейке, ой вокруг да белой, ой да туго петелька свернулась...
В сарай вошел и сам командир. Увидел Алексей его крупную фигуру. Плечи саженные, грудь широкая, шея сильная. Остановился в двери, осмотрел все, словно что-то подыскивая.
Сухо у Беме во рту. Не то от пыли сенной, не то от ожидания расправы. Дорого собрался отдать свою жизнь. Но как же стрелять по EЁ отцу?
А потом издалека затакал пулемет. Развернулся командир, рыкнул что-то.
Бандиты сразу зашевелились. По отрывистым фразам, что доносились до поручика, понял он, что бой принимать они не намерены. Хотят мирно разойтись с батальоном. А батальон, скорее всего, идет ему на выручку. Если не все три роты, то уж охотники Крестовского летят во весь опор.
- Григорій Степановичу! Біла конниця! - прокричал кто-то в подтверждение.
- Ясько, вистав ще одну тачанку, і тримай поки не відійдемо!
Кто-то гикнул, хлестнув лошадей. Бандиты стали быстро выбираться из Хомина. Потом очереди из пулемета участились, сопровождаемые ружейным огнем. Наконец, все стихло.
Еще через четверть часа охотники рыскали по хатам, рота стрелков входила в сельцо. Мы ожидали самое худшее. Махновцы с нашими офицерам расправлялись не менее жестоко, чем красные. Да еще Легкостаев, примчавшись на взмыленном жеребце всех перепугал. Закричал, словно оглашенный: “Пропал Беме! Бандитский “батько” застукал его с собственной дочкой!”
И получаса не прошло, как шла полусотня охотников к Хомину мощным аллюром, карабины наготове, за Алешку готовы самому Махне клок волос вырвать. Попали под пулеметный огонь, рассеклись на две части. Дали кругаля, снова навалились. Правда, никого на взгорочке уже не было.
Теперь же обыскивали мы этот Хомин.
Увидев поручика Беме, выходящего из ворот, всего в сенных палочках, капитан Крестовский сначала засмеялся счастливо, потом закричал гневно:
- Беме! Сдать оружие! На гауптвахту, в колодки, в кандалы, на хлеб и воду!..
И прибавил еще множество таких слов, которые не принято писать на бумаге.
На станции Брасово мы грузились в вагоны. Наш отдых кончился. Офицеры занимали места, располагались, кто как мог. На дощатой платформе были немногие провожающие. С фейерверкером Чусовских пришла щекастая бабенка в цветастом платке. Она смутно улыбалась, словно бы прислушиваясь к чему-то внутри себя.
Было еще две или три особы, неизвестно каким образом спознавшиеся с нашим братом-офицером. Одна, в городском мещанском жакете, что-то сердито выговаривала прапорщику Зарембскому. А он отводил глаза, щипал свой ус и пожимал плечами.
Мой денщик Матвеич перенес наши общие с ним пожитки из подводы в вагон. Снова вышел, сходил к водоразборной колонке, набрал ведро. Потом еще раз соскочил на платформу, прошелся до края ее, собрал дощечки от разбитых бочек и ящиков:
- Цяйкю-то захоцца... Оно, в путе-дороге, как ладно-то, цяйкю попить!
Солнце заходило. Оно окрасило запад в ярко-карминный неувядающий цвет. Плоские облака отсвечивали исподнизу. Отчего-то захотелось запомнить вот это небо, этот закат, эту суету батальона, готовящегося к отъезду.
Ездовые, конюхи, возницы вводили коней. Артиллеристы втягивали свои пушки и гаубицы, грузили снаряды, заталкивали наверх по дощатым сходням зарядные ящики. Пулеметчики, разобрав свои пулеметы, подавали их в вагоны. Полковник Саввич, покраснев и вспотев от натуги, раздавал приказания. Наш командир стоял рядом с начальником станции и наблюдал за происходящим.
Да нет. Точнее выразиться, мы все перевели свои взгляды с неба на поручика Беме и на барышню в сером дорожном платье. Она приехала на станцию, быстро пошла вдоль эшелона. Алеша увидел ее, выпрыгнул из вагона наземь. Потом они стояли, держась за руки и ничего не замечая.
- Ты вернешься? Скажи, ты вернешься за мной?
Ее глаза были опухшие от слез. Но даже такие они были еще более прекрасны.
- Да, я вернусь.
- Ты не погибнешь, ты не будешь ранен, ты не попадешь в плен, - перечисляла она, вцепившись ладонями в его запястья. - Ты вернешься... Ты слышишь?
Он улыбнулся. Он знал, что такое война.
Солнце садилось.
- Конечно, вернусь. И мы поженимся, Сашок!
- И ты не обманешь меня?
Он покачал головой.
- Нет, Сашенька. Я не умею обманывать.
Он отнял свои руки от нее. И стал отцеплять свой Георгиевский крестик.
- Нет у меня ничего более дорогого, чем этот Георгий, - говорил он, отцепляя его, потом вложил ей в ладошку. - Вот за ним я к тебе и приеду...
Она зажала белый эмалевый крестик в руке. И замолчала, будто застыла неживой статуей.
Начальник станции брякнул в колокол. Паровоз густо обдал паром, завращал большими красными колесами. Вагоны дернулись, лязгнули сцеплениями, двинулись. Алексей Беме поцеловал ее в помертвевшие губы.
- Не потеряй его, Сашенька, слышишь? Я приеду за ним обязательно!
И запрыгнул на подножку.
Больше в тех краях мы не бывали.
(Цикл публикаций из эмигрантских изданий)
|
|
| |
|