В.Черкасов-Георгиевский “ЗИМНИЕ РАМЫ”: Повесть о сталинском детстве. Часть III “БОЙ”, главы 3-5.
Послано: Admin 19 Мая, 2008 г. - 14:37
Литстраница
|
ГЛАВА 4
Юрка Юркой, а самыми главными в ответственности за двор были все-таки голубятники. Они заведывали парнями, кому скоро идти на службу в армию.
Голубятники первыми весной загорали дочерна, бегая, взмахивая шестами на своей крыше вслед движениям в верхотуре стаи. Хлопотали в дождь и мороз в потемках сарая у воркующих, шарахающихся голубей. Они работяще чинили голубятню. Дотошно сжившись со стремительными, щедрыми на полет птицами, голубятники заботливо копили деньги, артельно снаряжались с ручными клетками на далекий Птичий рынок и возвращались с новыми голубями и удивительными рассказами о жизни других голубятников и хитростях продавцов.
Голубятники жили бы такими же не выдающимися, как хозяева комнатных кошек-собак, если б их дело отличало лишь покровительство живности. Но вела их благородная охота. Не та, чтобы кого-нибудь там убить, поймать, зажарить и съесть. Не такая простая как с магазинными крючками-лесками-поплавками на удочках и ружьями с патронами. Нет, голубиным ловцам нужно было понимать и учить своих крылатых помощников до степени, чтобы в беспредельном поднебесье твои друзья-птицы заманивали и приводили домой голубей-чужаков. А ты стоишь, потерявшись -- по взору с вышины, в месиве крыш, машешь беспомощными здесь руками, и свист — твое единственное оружие...
У чьей-нибудь голубятни поговорить обо всем в мире, покурить, выпить перед танцами или иными значительными событиями собирались все взрослые ребята. Они меряли свой двор не только пограничными улицами.
В противоположную от “Динамо” сторону в конце Писцовой, которая упиралась в Бутырскую улицу, располагался стадиончик “Пищевик”. На его футбольном поле без трибун зимой заливали каток, полуосвещенный редкими фонарями. Там было интересно знакомиться и кататься на коньках с девчонками. Там было легко угодить в историю с ребятами недалеких Хуторских улиц, упиравшихся в особый район окраины — Бутырский Хутор, где тянулось еще совхозное поле с овощными теплицами.
Бутырский Хутор граничил через Рижскую железную дорогу с Останкиным и отделялся ветхим Горбатым мостом от зловещей Марьиной Рощи. На этом рубеже хуторские и рощинские сходились драться врукопашную как на дозорной заставе, говорят, чуть ли не со времен царя Гороха. Но то для Севиных, бутырских ребят, были совсем дальние палестины.
Тягаться бутырским приходилось с хуторскими. Попадались они друг другу на своих улицах, в основном, провожая девчонок со свиданий. Опасное это занятие. Встретиться с девчонкой можно пораньше вечером, в многолюдье у кино, на катке, да идти-то потом с ней обязан до ее дома поздно и по пустынности. Она дверь за собой закрыла и, пока не заснет, тихо про себя влюбляется. А тебя лобачи поджидают в подворотне или у кустов... Но как рассказывали — сердцу не прикажешь.
Вкладывали ума отчаянным ухажерам на чужих территориях — и за дело. Мало что ли своих девчонок на своих улицах и дворах? Били, правда, больше для порядка, без злобы, потому до многочисленных сражений из-за такого не доходило. Притом, бутырских и хуторских как-никак роднил общий в этой части Москвы Савеловский вокзал.
Марьина же Роща исстари жила по своим природным статьям, хоть уголовного, хоть самого кровавого кодекса. Чтобы ее шпана, воображавшая себя передовой в Москве, совсем не села на шею, хуторские и бутырские время от времени сообща выходили с ней на бой на удобном и для этого “Пищевике”.
Потом долго у голубятен разбирали подробности битвы и гнусность врагов. Рощинским не нравилось расставаться с ножами-финками и кастетами, а на “Пищевик”, несмотря на старый закон -- драться голыми руками, они прихватывали гирьки на цепях. Когда бутырские и хуторские, всегда превосходившие их числом, начинали брать верх, Рощу выручало железо. Тогда Бутырки и Хутор срывали с себя ремни с боевыми бляхами, залитыми изнутри свинцом...
Все же ссадины и синяки не считались, но однажды бутырского парня ударили пером под сердце, и он чуть не умер в больнице. Для совета со старшим голубятники купили бутылку с “Доппель кюммель” -- суровым немецким напитком, который все называли ”выпил-умер” и пригласили дядю Матроса Ермолычева.
Дядя Матрос внимательно их выслушал, выпив в разрядку два стакана. Он покурил, глядя себе под ноги, пошире расстегнул рубашку, под которой грудь обтягивала побелевшая от стирок тельняшка, и сказал, прищурившись как его младший брат Витька:
-- Собирайте ребят. Я позову мужиков. Пусть и Роща со всеми своими встанет. Но если кто-нибудь из наших салаг в этой драке побежит...
Но решающего сражения под его командой не вышло. Увидев перед этим боем на “Пищевике” среди бутырско-хуторских немало фронтовиков, рощинские, знаменитые только своими ворами и бандитами, выдвинули главаря Шаню на переговоры с дядей Матросом.
Шаня куликал Матросу глубокие извинения за то, что в прошлый раз бутырского парня духовой кореш вальнул мессером в жабры. Он предложил разбить понт, в ознаменование чего погорчить баян с прицепом, то есть выпить водочный литр “белой головки” с пивом. От этого дядя Матрос не отказался и дело сошло на мир.
Конечно, воспользуйся Шаня влиянием тех, кто был за иванов, паханов в Роще, да и на многих малинах, долушках Москвы, Бутыркам и мужикам не сдобровать. Но Шаня, внук и сын матерых уголовников, знал, что самая грозная сила Марьиной Рощи — блатные или деловые, как уважительно они себя называли, не станут размениваться, держать мазу в пацаньем деле.
Что же за дела были у этих самых деловых? О том гласил такой анекдот. У старой рощинской бабушки спрашивали, чем занимаются трое ее сынков. Старушка разводила руками и сказывала: ”Не ведаю. А только вечером ножики точат, а утром денежки считают”...
Сева однажды видел поведение этих деляг в шалмане на Верхней Масловке рядом с “Динамо”. Туда он пошел с Витькой, которому мать приказала, вытаскивать дядю Матроса из загула.
Дядя Матрос стоял, шатаясь, у стойки с кружками, стаканами и сразу купил Витьке и Севе горсть тянучек у приветливой буфетчицы с кудрявой прической.
Двое деловых в излюбленных ими кожаных куртках, не сняв кепочек-восьмиклинок, сидели за отдельным столиком, держа в татуированных руках погасшие папиросы. Нетронутые стаканы водки, два пива и бутерброды с красной икрой ждали конца их серьезного разговора. Не шевелясь, с неподвижными лицами, блатные сдержанно говорили по очереди, как вдруг разом вскочили, одновременно выбивая из-под себя стулья!
В заведенных за спины ладонях у них оказались ножи. Шалман замер. Блатные, вытянувшись в струну, не двигаясь, испытывали друг друга сверлящим взглядом.
Потом один дернул плечом, нож исчез в рукаве. Он круто повернулся и быстро вышел на улицу. Второй сунул руку с ножом в карман штанов, другой вытащил из-за пазухи, не глядя, комок денег. Бросил его на стол в расплату за заказ. Медленно повел выкатившимися глазами вокруг.
Все в шалмане отворачивались и прятали от него взгляды. Блатной, струнно вытягивая шею, пошел к двери, пнул ее сапогом и с грохотом захлопнул снаружи каблуком.
— Ну, кто-то с них двоих теперь жив не будет... — произнес в тишине чей-то голос.
+ + +
ГЛАВА 5
Сева встал у детсадовского пианино и, поглядев в потолок, приготовился рассказывать по приказу воспитательницы.
Он думал о кадрах фильма “Тарзан”: самолет, падающий в мешанину джунглей... Его развалины среди чащи, увитой лианами... Оставшийся от погибших пассажиров младенец в одеялке, захлебывающийся плачем... Выросший из него среди зверей силач Тарзан, скачущий по кустам на разъяренном носороге... Тарзан, прыгающий по деревьям как циркач... Его мужественное и доброе лицо...
Сева начал говорить об удивительных джунглях, непроходимых, кишащих змеями, огромными ящерицами и зверьем, злым так, будто его долго держали в зоопарке без еды, а потом выпустили. О том, как мальчик с ними подружился... О том, как у Тарзана появились враги...
Сева вдруг увидел опушку у ржаного поля за дедушкиной деревней... Вдруг увидел стадо овец, бегущее от леса, а в кустах -- желтоглазую рысь с пастью, исходящей пеной, к которой крался с ружьем дядя Ярпыль... Он видел и безоружного дядю Ярпыля, упавшего под медведем...
Сева сказал, что в джунглях честных друзей Тарзана перебили и он вынужден был уйти жить на реку, где все тоже полюбили его. Тарзан умел дышать водой и плавал по ее глубинам. Но и здесь ему потребовалось вступиться за правду.
В кирпичном замке-мельнице, куда нельзя было проникнуть, жил Мельник и перегораживал реку железной сетью. Попавшихся туда заточал в свое подземное озеро. Самым непокорным Мельник вспарывал животы фашистским штыком и, вырывая у них печень, съедал ее сырой... Погиб последний крокодил, с которым Тарзан плавал наперегонки...
Сева видел чавкающий за дедушкиным столом рот резака после убийства им свиньи...
Сева рассказывал, что Тарзан послал рыб за подмогой. Далеко, там, где река впадала в море, жил Дедушка. У него в хижине лежал раненный Командир, сбежавший из фашистской тюрьмы...
— Принесите, — сказал Дедушка рыбам от Тарзана, — мертвой и живой воды.
Рыбы принесли. Дедушка спрыснул Командира сперва мертвой водою, а потом -- живою. Встал Командир и надел свою портупею.
— Голыми руками мельницу не взять, — сказал он,— нужно добыть мой танк.
А Танк давно томился в донном песке. Рыбы поплыли это доложить Тарзану. Он три ночи и три дня не показывался из воды, пока вместе с рыбами не отрыл машину. Вызвал к себе Дедушку и Командира для боя с Мельником...
Сева видел бензоколонку около своего дома, толпу машин, с дрожью окруживших ее в холод, вздыхающих в зной... Он видел автобус, на котором ехали к дедушке, — облезлый, словно с речного дна...
Сева рассказывал, как непросто было ожить заржавевшему Танку, как под обстрелом с мельницы Танк шел к ней напролом, неся Командира, Дедушку и Тарзана по джунглям берега, помогавшим фашистам и Мельнику...
Танк разнес мельницу на куски. Мельник отступил в свои подвалы, открыл плотину подземного озера... Вода уходила, гибли речные узники темницы! Дедушка, весело сказав, что его на том свете давно с фонарями ищут, бросился в воду. Он закрывал плотину своим телом, пока ее не починили. У Дедушки лопнуло сердце, но последними словами он попросил не отступать...
Мельник убежал на гору, где стоял главный штаб фашистов. Оттуда по нашим стали стрелять пушки. Танк подбили при переправе через реку...
Сева видел лучезарный луговой склон деревни дедушки Ивана Герасимовича со зданием бывшего сельсовета вверху...
Сева рассказывал, как лежал, уткнувшись лицом в заросли ивана-да-марьи на берегу опять раненный Командир... Что нельзя уж было ему взять из почерневшей от крови реки живой воды...
А от штаба по склону ровными рядами, с блистающймя штыками в руках спускались фашисты с аккуратно завернутыми по локоть рукавами, с усмехающимся Мельником впереди... Он был таким же черно-усатым, как на всех портретах Сталин...
Сева рассказывал, как встал Командир, зажав в руках сине-желтые прибрежные цветы. Как пошли они с Тарзаном плечом к плечу на фашистскую штыковую, а для них двоих -- рукопашную. Как закололи Мельника отнятым у него же штыком, как побежали враги...
И снова грохотали пушки и строчили пулеметы из фашистского штаба на вершине горы. А нужно было этот оплот обязательно захватить, чтобы навсегда воцарились мир и дружба на Земле, и не было бы на свете ни тюрем, ни войн...
До Севы вдруг донесся голос Варвары Степановны:
— Пулин, Пулин! Доскажешь в следующий раз. Пора обедать, ребята.
...Сева пошел вместе со всеми в умывальник. Артем мыл руки рядом с ним. Он брызнул водой на Севу и сказал свою любимую поговорку:
— Вот такушки — две бабушки.
Сева ответил своим присловьем:
— Все в жизни бывает, но от этого человек не умирает.
Но странно, поняв, что Артем простил его за утреннее “лизнуть”, Сева не почувствовал к нему благодарности. Он испытал к Артему даже некоторую неприязнь...
Или у него, Севы, совсем нет совести? Или человек всегда любуется только на тех, кому он сделает хорошо?
(Продолжение Часть IV “НАСТУПЛЕНИЕ”, главы 1-4)
|
|
| |
|