В.Черкасов-Георгиевский “ЗИМНИЕ РАМЫ”: Повесть о сталинском детстве. Часть V “ФОРМА”, главы 1-2.
Послано: Admin 06 Июл, 2008 г. - 13:54
Литстраница
|

Тетя Вера Пулина, жена дяди Петра, в 1920-х годах
ГЛАВА 2
Все уже сидели в гостиной за большим-большим овальным столом, ослепляющим фарфором, серебром, хрусталем на нем как люстра. Только Димкина мама, тетя Вера, тонкая-тонкая в талии, светясь лицом будто выхоленное ею столовое серебро, стояла подле, словно дирижер над оркестром.
Какая тетя Вера была необыкновенная красавица! В гирляндах прически ее бирюзовые глаза лучились ярче бриллиантов в серьгах. Дерзко изогнутые губы вместе с точено-орлиным носом делали лицо прекрасно-стремительным. Как грациозны были ее голова и руки... Тетя Вера выглядела истинной дочкой Белого казачьего генерала из Новочеркасска. Все про нее и много другое Белое Сева подслушивал из тайных ночных разговоров своей бабушки с ее сестрицами Капой и Зоей, а особенно – со знатоком всего военного, мужем бабушки Зои, дедом Сеней, когда они ночевали у них.
+
Гимназисткой тетя Вера, тяжело болея, не смогла уехать с отцом и матерью из Новочеркасска, на который наступала Красная армия. А ее отец потом долго уходил по степям от Красной погони во главе тающего в стычках отряда. В обозе его супруга скиталась на телегах с другими офицерскими женами, детьми и ранеными.
Пришел день, когда лава красных конников вплотную взяла их след. Но в Белой армии на Гражданской войне знали, что Красные никогда не выдерживают по себе прямого сабельного удара. Собрание старших офицеров решило прорываться именно такой встречной атакой. Однако для этого приходилось оставлять без охраны на какое-то время обоз, чтобы потом, сделав победный маневр, вернуться за ним. Перед атакой генерал укутал ноги матери тети Веры последним своим достоянием — белой буркой. Поцеловал ее край как полковое знамя, вскочил в седло и, не оглядываясь, чтобы не запомнить глаз жены, чуя беду, поскакал прочь.
Белый отряд почти весь полег в этой атаке, разогнав остатки Красных в разные стороны. В отместку их горсть успела напасть на Белый обоз и изрубить его полностью, всех, до младенцев. Уцелевший в бою генерал, увидев это, застрелился...
Дядя Петр влюбился в тетю Веру еще курсантом советского военного училища на Дону. У нее было пол-Новочеркасска женихов. После окончания училища он едва ли не хитростью заманил ее на вокзал и посадил с собой в вагон поезда, уходящего на Москву. Теперь Сева легко представил себе, как задымил паровоз, как, загораживая широкой спиной тетю Веру, дядя Петр — ямочка на подбородке ступенькой — пластует шашкой из тамбура рвущихся в вагон ее ухажеров...
А сейчас шашка лежит под кроватью. Может быть, на всякий опасный случай? Бабушки рассказывали, что дядя Петр за тетей Верой все время следит. На работу ее не пускает, но расходы денег, что дает тете Вере на хозяйство, проверяет с карандашом. Тетя Вера очень любит шоколадки. Дядя Петр наблюдает, чтобы она их много не покупала, так как они тоже стоят денег. Когда тете Вере удается шоколадку купить, она прячет ее в свои тончайшей кожи лайковые перчатки. Только туда дядя Петр не догадывается заглянуть...
+
Когда гости стали есть и говорить тосты для вина, Сева разглядел сидящих за столом и подумал, что один молодой человек, возможно, стиляга. У него был высокий кок надо лбом, прилизанные усики, глаза нарочито таращились, пиджак с нахлобученными плечами, галстук с изображением пальмы. Вот если б на его ноги посмотреть, чтобы определить точно... Сева склонился под скатерть с вилкой в руке, будто бы ее уронил и поднимает. И увидел — брюки-дудочки! Мордастые ботинки на толстом каучуке! Самый что ни на есть мировецкий стиляга!
Сколько говорили об этих неизвестно откуда взявшихся стилягах! Все — с укором или презрением. Ну, может быть, взрослые ругали их от души. А голубятники, другие ребята? Немного завидовали им и в чем-то восхищались. Стиляги в своей умопомрачительной одежде — как занозы, а должны выдерживать небрежный характер. Для этого надо быть тверже, чем, например, в питье на спор водки. Если шпана ценилась умением сквозь зубы, длинно плюнуть, с надрывом ругаться и носить татуировки, стилягам требовалось выглядеть культурными до тошноты. Курить, держа сигарету на отлете в прямых пальцах, как можно чаще употреблять гнусавые и рычащие иностранные слова и быть отчаянными, чтобы танцевать обезьяний танец “буги-вуги”.
В Севином бревенчатом доме ни одного стиляги не заводилось, зато в Павликовом кирпичном было целых два. Большие парни при встрече с ними делали вид, что тех не существует. А малышня за стилягами охотилась. Стиляга циркулем движет макаронины брюк, поигрывает брелком в руке с длинно выступающим манжетом рубашки, петушиная голова великолепно торчит над необъятными плечами длиннополого пиджака. За ним припускаются готовые броситься врассыпную шибздики с криками:
— Стиляга! Стиляга! Обезьян!
Зря опасаются — невозмутимому стиляге их крики тоже наслаждение.
Среди гостей были разные люди, но, видно, не одного Севу заинтересовал стиляга. Выходило, что основной разговор нет-нет, а вращался вокруг него. Правда, много суеты в это вкладывала старая дама, его мать, разукрашенная брошками и кольцами как новогодняя елка. ”Эдя”, “Эдик” называла она стилягу и рассказывала про его “мироощущение”.
Эдя торжественно ел, часто прикладывая салфетку к губам, сужая их трубочкой; пил, держа мизинец с длинным отполированным ногтем оттопыренно.
— Знаете ли, — вот сказал Эдя, вдруг так сморщив лоб, что кок пошатнулся, — знаете ли, я недавно познакомился с угадывателем мыслей на расстоянии. Он предложил мне задать в уме ему любую феноменальную мысль. И я, — Эдя высоко прочертил вилкой над головой, — придумал ее за секунду. Моя мысль была такова: ”Мне часто снятся длинные несуразные сны”.
— О, да, — вступила его елочная мама, — у Эдика с детства было что-то сомнамбулическое. Проснется и тянет, тянет руки к луне за окном.
— Да, да, в таком состоянии, не просыпаясь, ходят по крышам, — пискливо подхватил кто-то, осекаясь на шепот.
Эдя грозно посмотрел на говоривших:
— Представьте, прорицатель угадал мою фантасмагорию слово в слово!
— Ах! — взмыл тот же голос, что сказал до того про крыши.
— Эдя не чуждается кибернетики и других передовых идей современности! — воскликнула его мама.
— Брюки не жмут?— учтиво спросил Эдю бравый раскрасневшийся старик с длинными пышными усами.
Эдя обиженно замолчал.
Дядя Петр разразился хохотом, от которого, наверное, приседали полковые кони.
— Верно, верно, товарищ студент, — весело пророкотал он Эде, — вы бы сантиметры не на брюках, а на чертежах получше откладывали. Какой по счету институт изволите менять?
Сева запрятал свои ноги в обуженных брюках под стул.
— С позволения дам, — сказал дядя Петр, скинул пиджак на спинку стула и сел за пианино.
Он грянул “Прощание славянки”. А потом перешел на романсы. Тетя Вера запела, гибко склонившись к его голове в серебряных завитках на бронзовой шее. Пела про ямщика, замерзшего в степи... про хризантемы в саду... Так задумчиво пела, что старик, шутивший про брюки Эди, облокотился на стол и прикрыл длинными пальцами с тонким перстнем глаза, чтобы не увидели его слез.
— Полька-бабочка, с позволения дам! — не оборачиваясь от клавишей, объявил дядя Петр, — Эдя, Эдя, где вы? Наше, дедовское, смогёте?
— Эдик, как обычно, ушел по-английски, не прощаясь, — раздраженно ответила его мама.
Для танцев отодвигали стол к стене...
Какой настойчивый дядя Петр! Под конец праздника он всем бабушкам не потрафил. Пили чай с самодельным тортом, на котором тетя Вера вылепила даже маленькие колонны. А дядя Петр вдруг включил телевизор, погасил люстру. Поставил стул перед экраном и уставился в него.
— Да что это, Петруша, ты в самом деле? Свет гасишь! — дружно закричали бабушки Капа и Зоя.
Дядя Петр потряс рукой:
— Дайте же и телевизор посмотреть: большинству интересно.
Действительно же занятно его поглядеть, помимо заядло увлекшегося этим чудом техники дяди Петра, было, наверное, лишь Севе. Он впервые близко смотрел это маленькое кино. Такой телевизор, но без линзы с залитой в него дистиллированной водой, как у дяди Петра, был в доме Севы только у Карташевых. К ним, как в кинотеатры “Правда” или “Салют” в воскресенье, каждый вечер тянулись очарованные жильцы. Карташевы сначала всеобщему почитанию радовались, а потом стали притворяться, что телевизор не работает. Но ведь яркий экран и звук в шкаф не спрячешь. Упорные ждали в кухне у порога их комнаты, когда “починят”.
С Карташевыми из-за гитары, которую они взяли у него поиграть и сломали, поругался еще Севин папа, бабушка запретила туда ходить. Но как же Севе мечталось полноправно посмотреть голубое кино! Он видел его, нарочно гуляя по коридору дома, лишь издали через кухню коммуналки Карташевых, когда открывали дверь из их битком набитой комнаты.
Не удалось долго посмотреть телевизор и здесь. Бабушка Севы приказала ему собираться домой. Бабушка Зоя заругалась на своего деда Сеню и тоже погнала его из-за стола: он в темноте тайно налил себе целый фужер водки и выпил.
В прихожей, провожая их, тетя Вера, прижимая руки к груди, упрашивала бабушек не серчать и остаться. Но старшая из них, бабушка Капа, Капитолина, если сказать ее полным именем, проговорила как отпилила:
— Спаси Господи, милочка, допьем чай восвоясах.
Тетя Вера сунула Севе в карман пальто шоколадку; возможно, последнюю из своих запасов. И все-таки Сева не сказал ей про шашку, запрятанную им в кровать. Наверное, дядя Петр первым на нее ляжет и подскочит.

Тетя Вера Пулина с сыном Димкой, двоюродным братом Севы, в 1950-х годах
(Продолжение Главы 3-4)
|
|
| |
|