МЕЧ и ТРОСТЬ
16 Янв, 2021 г. - 04:33HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Апостасия
· МП в картинках
· Царский путь
· Белое Дело
· Дни нашей жизни
· Русская защита
· Литстраница

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год
· КОЛЕМАН: Тайны мирового правительства

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Старший фейерверкер Чусовских” -- Рассказ двенадцатый, часть 1-я
Послано: Admin 18 Сен, 2008 г. - 12:26
Белое Дело 

Бились мы с ним под Ставрополем, прикрывал он наши цепи под Армавиром, крушил он своими фугасами позиции красных у Коновылок, там разгромили мы особый коммунистический батальон, все пленные оказались с партбилетами; встречал он низкой шрапнелью махновцев, бил прямой наводкой по тачанкам Перхурчика и Зеленого. Разгонял “зеленых” как блох.

Мчится, бывало, на позиции красная лава, ревет, все сметая на своем пути, тут и в лицах бывалых офицеров иной раз промелькнет страх, чего скрывать, все мы люди, все под Богом ходим, на каждого находит минута слабости. Валентина же все это будто не касается. Шепчется со своей трехдюймовкой, потом оторвется от нее: “Ишь ты, прут как!” И всё, не человек он больше - машина. Повторяет команды командира орудия, докладывает о готовности, дергает шнур, снова повторяет команды.

Идут густыми цепями матросы. Их пулеметы взахлеб стрекочут, осыпают наши позиции густо, выбивают офицеров одного за другим, нередко падают и номера при орудиях. Валентин Чусовских посреди этого ада трубочку свою запалит, терпким дымом пыхнет, опять к панораме приложится, прицел подправит - и ага!

Когда смертельно ранило командира орудия поручика Рогожского, он стал за него: “Картечью, прицел тот же, беглым три патрона...”

Подносчик подавал снаряд, заряжающий загонял его в пушку, запирал затвор, Валентин выжидал чего-то, сам себе командовал: “Огонь!” - сам и стрелял.

И снова, и снова...

После боя молодые чистят и смазывают пушку, а Валентин чаек греет на костерке - без чая, поди, не было бы и самого Чусовских, так он любил его. Кому водочка, кому молочко парное, кому табачок жуковский, а нашему Валентину чаек с медом или вареньем. Поначалу он, как я сказал, еще и блюдечко с собой возил. Хвалился, что подарок от датчанки какой-то. На память, де, чтоб не забывал, да назад в Данию, наведался. Однако беда вышла - разбилось оно. Стал Валентин пить из кружки. Опять тишь да гладь, да Божья благодать. Откуда-то и сухари достает, и крынку меда. Постепенно все успокаиваются. И начинаются долгие беседы да пересуды.

- Моя Берта была ничего, хороша, дебела бабенка, - крутит ус Валентин. - Пошти што как наша. Я у ней с месячишко поработал, сам присмотрелси, а как же? Вдова, вишь-ко, уже годков пяток, еще до войны ее Фриц капутнулся. Ну, мы народ заводской, порядок любим. Поел - за собой прибери, тарелку вымой. Свиньи свиньям, но как вечер, так я воду на щепках нагрею, в тазу подмышки, ноги, живот и прочие части тела сполосну. Берта удивлятся. Мало-помалу привыкат к моей гигиене и всей такой наличности. Вот однорядь спрашиват: а почто, руссише зольдат, мы вас грязнулям почитам? Отвечаю, как есть: эх, хозяюшка, не видала ты нашей русской баньки, не лежала на дубовом полочке, не парилась ты березовым веничком. У Берты глазки замаслялись: вас ист дас руска паня? Кой-как на словах объяснил.

Подсмотрел я да подслушал однажды, что за такое второе словечко у Валентина Чусовских. Оказалось просто. Войдет батарея в село, прокатит по главной улице, получит наряды по квартирам. Хорошо, разошлись батарейцы. Чусовских, как унтер, распоряжается: вы туда, мы сюда, главное, чтобы пушке удобно было. Выберет для себя избу или хату, поприветствует хозяйку, а глазами - ширк-чвырк. Неполадки сразу и усмотрел. Там дверь скособочилась, тут забор повалился, здесь крылечко подгнило, а то и ветром соломенную крышу разметало. “А что, хозяюшка, давно ли твой незабывнай забор чинил?”

Другая солдатка или просто одиночка только плечом дернет. Чинил да чинил, а что тебе до того? Но чаще улавливал он в свои сети. Пичуга и пискнуть не успела, как лапки опутаны крепкой петелькой.
- Достань-ко мужнин инструмент, у меня руки по дереву соскучились.
- Вы что ж, господин бомбардир, и по дереву умеете?
- Мы и по дереву, и по металлу, и по колокольному звону, сударушка, - подмигивает ей Чусовских.

Час-два, и поправлен плетень, переложено крылечко, дверь открывается-закрывается что твой модный ларчик с побрякушками и музыкой из “Чио-Чио-Сан”. Валентин топориком поигрывает, на хозяйку прищуривается. Дак стыдно тут не отплатить добром. И вытаскивает бабенка картохи чугунок, выкладывает сала шмат, а то водружает четверть с чистой самогонкой, по случаю где-то прихваченной.
- А голубенькой моей отпробуйте, Валентин Михайлович...
- Отчего ж... С нашим пренепременнейшим удовольствием, касатка.

Батарейцы давно такое за своим старшим фейерверкером заметили. Кто к кухне да к кашеварам льнет - батарейцы к Чусовских поближе. С ним и сытно, и удобно, и безопасно. Сало салом, от картохи горячей ко сну клонит, но после еды можно и пофантазировать на предмет кулинарных изысков. Кто вспомнит филипповские пирожки с Невского, кто - фаршированного поросенка, кто - галушки со сметаной. Но последнее слово всегда за Чусовских было.
- Французы лягушачьи лапки любят, это всем известно. Потому и кличут их “лягушатники”. Мы когда на Марне стояли, то ихний майор Пиншон эти лягушачьи лапки, ну, как вот ты семочки подсолнуховы лущишь, так и он их обсасывал. Пробовал ли я? Как не пробовать! Но дерьмо и есть дерьмо, хотя деликатес и все протчее вам с припеком. Вино же ихне тоже дрянь, кисло, хлябко, его пьешь, потом отрыжка так и прет. Говорю иху лётнанту Боскату: как вы эту кислятину пить способны? Он мне бает: надо с улиткам...
- С улитками?
- Скараготы называются, таки здоровы улитки, французы их нарочным образом ростят, ну, точно мы - цыплят. Выходят размером эти улитки-скараготы у них, почитай, с твой кулак. Одну слопашь, две недели сыт.
- Валентин Михайлович, ты что ж, и улиток ел?
- А ты что думашь? Будут французишки тебя пельменям кормить?
- Как же эту пакость есть-то? - басит ездовой Федосеев.
- Они их в вине вымочат, вышеуказанных скараготов, чесноком натрут, всяки приправы там, корица или тимьян, или перчик жгучий. И в ракушках на угольях пекут. Ничего! Под кислятину-вино всяка живность проскочит.
Батарейцы начинают чудить и выдумывать:
- А змей ты там не едывал, Михалыч?
- Вот слыхал я, китайцы муравьев жарят...
- Что там муравьи? Я в журнале читал, бразильянцы обезьян впрок коптят...
- Обезьяны на людей похожи. Только мозгов у них маловато, по-человечьи балакать не могут...

Поздней ночью эшелон долго стоит на каком-то перегоне.

Спрыгиваю из вагона. Иду вдоль состава. Разведка в карты режется и пиво пьют.

Стрелки второй роты спят, оставив дневального. Тот окликает меня. Это юнкер Пименов, молоденький, лопоухий, исполнительный. “Стой, пароль! - Шалаш. Ответ, юнкер? - Буква, господин штабс-капитан. - Что в роте? - В роте при наличном составе... - Тише, чего кричишь? Просто скажи: все в порядке? - Так точно, господин штабс-капитан! - И будет, голубчик...”

Прохожу площадки с артиллерией. Зачехленные гаубицы и пушки жерлами в черное небо смотрят. Потом два вагона с батарейскими лошадьми. Коноводы при них. Кто-то фонарем машет, рассматривая меня. Сами батарейцы, офицеры и орудийная прислуга, заняли два следующих вагона. Знаем, что там тесно, все же по тридцать человек, да с имуществом, но ничего не попишешь.

- Иван Аристархович, никак вы? - зовет меня знакомый голос.
- Я, Валентин. Чего сидишь здесь? В карауле, что ль?
- Нет. Там скучно. Здесь - пушка моя.
- Стрелки бают, ты с пушкой по ночам беседу ведешь.
- Лёпать, Иван Аристархович, не попретишь, язык-от что тоё помело. А по правде-то, не я съ-ей, это она - со мной.

Я слышу, как он улыбается в темноте. Вижу при тусклом свете огонька цыгарки его усы, высокие скулы, озорной блеск глаза.

- Хотел все с тобой поговорить, Валентин Михайлович.
- Никак Любонька к вам ходила, жалилась и от войны просила меня освободить?
- Нехорошо это, Валентин. Девчонка же совсем.
- Двадцать два, однако, Иван Аристархович, была девчонкой до песни звонкой, - хмыкнул, сам себя оправдывая, потом добавил. - Что нехорошо, это разница у нас, что да - то да. Мне-то нынче, в сентябре, тридцать три стукнет. С другой стороны, Иван Аристархович, отец мой был старше моей мамани аж на семнадцать годков. И ништо, четверых родили, всех вырастили.
- Женишься на ней?
- Это, Иван Аристархович, повременить надо. Потому что кака така любовь во время наше смутно? У нее это - экзальтация, то бишь временно помрачение духа посредством нервенного заскока!..
- Черт, где ты таких слов поднабрался?
- А эт, Аристархович, ишо с острова Русского. Там у нас гарнизонна библиотека имелась. А я до книг всегда очень даже охоч был. Ту ж энциклопедию Брокгауза и Ефрона штудировал. Порядком даже ценного в тех книгах. Так и заучил что тот же внутренний устав: экзальтация. А то ишо есть: лупонарий...

Вглядываюсь в темноте, не насмешничает ли? Нет, вроде как серьезно - о лупанарии-то. Про себя говорю, что надо с Валентином поосторожней. Старослужащие - это ж целая эпоха нашей Армии. Может вытянуться во фрунт, глазами есть, по чести честь, и слова поперек не скажет, нет такого в привычке, и все сделает, как приказано. Но хитро подкузьмит тебя, в дураках все равно ты, офицер, и останешься.

Осторожно меняю тему.
- Скучаешь по дому?
- По деревне-то? Не очень, отвык. Давно там не был. А вот по крепости, Аристархович... эх, да что баять-то, я же тамочки и умишком начал проникать, что к чему да по какому случаю...

Там, на острове Русском, во Владивостоке, у парня с Ижевского Завода вся мирная жизнь и состоялась. Та самая, о которой мы мечтаем и видим сны по ночам.

По его рассказам, все было размеренно, уставно. Гарнизонная служба, занятия с офицерами, разборка-чистка-сборка орудий, караулы, рабочие и строительные наряды, инспекторские смотры, выезды на позиции, стрельба по мишеням на море, ежедневная рутина, питание было отменное, лососину подавали во всех видах, оттуда у Валентина и любовь к рыбным блюдам, по церковным праздникам вина выдавали да водку по бутылке на брата, и странное дело - пьяных, валяющихся в канавах и лужах, не было совсем.

Тогда же первая любовь случилась у Валентина. Сам, как-то на дневке, поведал. Сидели мы с ним в тенечке яблонь барских, да простоквашу из крынки хлебом вымакивали. Отчего-то вопроминания нахлынули на бравого батарейца. О давно прошедших днях, о другой жизни.

Отпускали их на побывку на ту сторону, во Владивосток. Там однажды и встретился с молодкой. Была она горничной у тамошней богатейшей купчихи. Столкнулись как раз в лавке модных товаров.

Ему тогда 23, бескозырка набок, грудь колесом, говорит вежливо, употребляет разные культурные слова: “Петарда, любезная Ольга Пална, есть небольшой сигнальный разрывной снаряд”. Или: “Так, русские соловьи выводят рулады на семнадцать коленец, тогда как германские, с обедненным спиритуализмом, обладают возможностями только на восемь!”

Она, Оленька, чуть моложе, но цену себе знает. Возраст сахарных петушков прошел. В глазах - патока медовая, на устах легкие приятные словечки. Понравился ей молодой бомбардир. Стали встречаться. Валентин ей то сережки серебряные купит, то колечко с бирюзой, то платок расписной с кистями. А то намекнула она, что у подружки хозяева подарили ботики на кнопочках, так Валентин через неделю такие же ботики перед Оленькой выложил.

Все бы хорошо, да только приключился с ними, как он сообщил, печальный апофеоз. Пустил его командир на побывку во внеурочный день. Валентин недолго собираясь, на катер и на ту сторону, к своей любушке. С катера на пристань, пошагал по прешпекту. Перед офицерами козыряет, душа томится - сейчас свою Оленьку увидит. Вдруг на сторону глянул: она сама, собственной прелестной персоной, сидит на скамейке, под манчжурским лимонным кленом. Рядом какой-то матрос, молодой тоже, сам из себя видный, чернявый, за руку Оленьку держит, с ухмылкой что-то ей нашептывает. А она... вся цветет. Щечки пунцовые, губки влажные, глазки так и плывут за синие дали от слов матросика.

Подошел к парочке Валентин. Так и так, извините, конечно, что ваше рандеву нарушаю. Однако хочу лично удостовериться, что эта барышня с вами, господин матрос, по собственной охотке и желанию...

Матрос удивился. Спрашивает: Оленька, а это еще что за солдатское мурло нам свет застит? Оленька головку клонит: не знаю, Гаврюша, этого солдата или даже бомбардира. Глазки паточные отводит, голосок тонкий, нежный, только изменщицкий.

Валентин при том чуть дара речи не лишился. Окстись, душенька! Как это ты меня не знашь? А колечко на пальчике твоем кто тебе дарил? А сережки в твоем перламутровом ушке? А ботики, в которых ты сейчас к матросу на свиданье прибежала...

“А ботики мне хозяйка подарила за старания мои!” - перебила она его.

Хотел было оспорить это откровенное вранье Чусовских. Только в этот самый момент матрос поднимается. Не успел Валентин и подумать, зачем это матрос поднимается, как тот сразу со всеху размаху - да в ухо его!

Это, говорит, чтобы ты лучше слышал.

Только не учел матрос, что бомбардир Чусовских к тому времени столько снарядов из своей пушки Канэ выпустил, что образовалась у него в некотором роде тугоухость. Или как он выражался, адаптация к звуковым ударам.

Протряс головой Валентин, спрашивает: “Почто дерешься, матрос? Вроде бы тебя не обижал, слов тебе плохих не говорил...”

А матрос в ответ: “Ах, мало тебе?” И будто скипидару под хвост брызнули - тигра тигрой кинулся на бомбардира!

- Одного, Иван Аристархович, не взял матросик в толк. Мы ж, парни молоды, в Заводе в Ижевском тоже, бывалоча, дурили: зимой на Пруд выходили, на кулачках бились, удаль казали. Да и дома, в деревне, с ребятам не только в лапту гоняли. В общем, кинулся он на меня, а я возьми да заклинь его покрепче. Матросик тот со склешей и сковырнись. Едва откачали его. Н-да...

Чусовских пыхнул своей трубочкой. Потом раздумчиво завершил:
- Не откачали бы, попал бы я в тюрьму. Потому как непозволительно это, бить матроса до смерти. Боженька не оставил. Ишо там был офицер-артиллерист, как раз у сапожника сапоги подбивал, из кута выходил и засвидетельствовал: матрос первый налетел, а солдат артиллерийской службы защищался. Потом патрулю все, как было, доложил. Отпустили меня...
- А с Оленькой-то что?
- Что ж с Оленькой? Кажный человек свою волю и симпатии имет, - сказал он. - Не потому лохань дорога, что стара, а потому что ишо не худа.

Наверное, с того случая и родилась в нем некая особая удаль по женскому полу. Он, конечно, и крылечко переложит, и хлевок подобьет, и поросенка закоптит, но вот чтобы прикипеть к какой - так это уже “не грусти, не тоскуй при луне голубой...”

Мы давно уже катились снова в ночи. Прошли с ним в вагон к батарейцам. Тут у них и самовар грелся. Кто-то распивал бутылочку водки, закусывая луковицей. Кто-то храпел во всю мочь, наработавшись за день. Кто-то тихо переговаривался.

Подсели подле самовара. Вагон качался и иногда словно бы проваливался в бездну. Чай был густой, заваренный на травах, которые, где бы он ни был, Валентин набирал и сушил, набивая пучками мешки.

(Окончание см. в Части 2-й)

 

Связные ссылки
· Ещё о Белое Дело
· Новости Admin




<< 1 2 3 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют..