МЕЧ и ТРОСТЬ
16 Янв, 2021 г. - 04:33HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Апостасия
· МП в картинках
· Царский путь
· Белое Дело
· Дни нашей жизни
· Русская защита
· Литстраница

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год
· КОЛЕМАН: Тайны мирового правительства

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Старший фейерверкер Чусовских” -- Рассказ двенадцатый, часть 2-я, окончание
Послано: Admin 18 Сен, 2008 г. - 12:43
Белое Дело 

Варюшка была племянницей мирового судьи. Того судью большевики на березе повесили, еще как только свою власть устанавливали. Варюшка того не видела, она из Москвы как раз за провиантом ехала. Позвал ее дядя письмом, мол, подкормишься, не умирать же там, в Москве обнищалой.

Пока Варюшка добралась до села Покровского, был дядя уже казнен, имение пограблено и сожженно, пасека разорена, пчелы в зиму повымерзли, тетка от горя оказалась словно помешанная. Чем жила - куски по дворам собирала. Ничего, русские бабы жалостливы, давали. Так и осталась Варюшка в этом Покровском, за теткой смотреть да самой выживать в одичалой стране.

Пушкарям от меня приказание: разместиться в сожженном имении. Вроде бы даже поворчали. Дескать, охотникам-башибузукам все самое первое, стрелкам все самое лучшее. А на них, батарейцев, всем плевать с высокой колоколенки. До села около версты, не находишься и не наездишься. На всех - два флигеля, в котором раньше прислуга жила, да большой пустой амбар. Из того амбара даже мыши ушли, оказалось им легче прокормиться в поле, чем в этом пожженном месте.

Один Валентин Чусовских словно и не замечает ничего. Он уже под чарами Афродиты. Молодых гоняет по всем унтерским правилам. “Это что ж? Это не на брусчатке в тюремном дворе спать... Крыша есть, стены есть, с-под-дувала не тянет?”

Первую ночь кое-как перебились. Изжарили поросенка, потом подавили клопов на сенниках. Наутро поехали артиллеристы к нам, стрелкам. Чусовских за старшего.
- Подмогите, ребяты.
- Что случилось?
- Так благодарность должна как-то материально выражаться.

Стали мы объяснять жителям Покровского. Да, материально. Например, в провизии, в фураже, а также в постельных принадлежностях, как-то: матрацы, тюфяки, подушки. Солдатские одеяла мы в обозе возили за собой, помня, что за летом опять придет осень и зима. И если не возьмем мы Москву, то придется, возможно, ночевать в поле у костров, в зимовниках, по чужим дворам.

Штабс-капитану Соловьеву, подпоручику Зале и поручику Фролову с их батарейцами выделили один флигель. Мы пошли было представляться сумасшедшей вдове мирового судьи. Но вид ее был такой растерзанный, что мы побыстрее ретировались. Даже не заметили девушку, что возле нее находилась.

Старший фейерверкер Чусовских, напротив, вокруг них так и кружится. Чисто шмель у клеверного цветка. Всю прислугу второго и третьего орудий поселил во второй флигель. Своим ребятам приказал навести порядок в обоих домиках. Они всю грязь, что за зиму тяжелую да за лето набралась, повымыли, повычистили. Госпожа Алябьева никак не могла взять в толк, откуда такая щедрость Господня - все как по-щучьему веленью, по забытому хотенью. А Чусовских уже выслал повозку к нашим кашеварам. Усиленный рацион потребовал.

Наверное, впервые за много месяцев наелись хозяева, помешанная вдова с племянницей. В тот день наварили пшенной каши, да с мясом - как раз корова брела через дорогу в Покровском, чуть прапорщика Власова не забодала. Пришлось стрельнуть ей в ухо. Хозяевам, конечно, за потерю коровы заплатили.

На следующий день смотрю: опять батарейцы к стрелкам катят. Просят подсобить: строить будут... баньку.
- Кому?
- Старой графине с племянницей. Нужен инструмент да леса хоть какого.

Что ж, для доброго дела и мозолей не пожалей! Скоро обнаружилось, что есть в одном брошенном хозяйстве почти новая баня. Дюжине батарейцев и стрелков ничего не стоило ее разобрать, на подводы погрузить, отвезти в разореное имение. К полудню назавтра уже топилась каменка.

- Сляпали не по-русски, - пожимал плечами Валентин. - Вместо каменки - бочку железну вделали, камней навалили. Ну, ничего, не до жиру - быть бы живу...

И рвался из жестяной трубы дым с искрами. Топили батарейцы свою баньку, сами пробовали ее, первый жар брали, потом снова воду таскали, вели под руки безумную госпожу Алябьеву.

Как вышли обе женщины, помывшись, так все и ахнули: Варюшка из замарашки в красавицу писаную обратилась. Загомонили башибузуки Крестовского, зашевелились наши молодцы-офицеры из рот, наладились было с визитами, тут Чусовских ко мне прискакал на той же патронной бричке:
- Иван Аристархович, непорядок это, - с ходу завозмущался он. - Поручик Лепешинский где был, когда мы в пустом амбаре на голой земле спали? Нонче подкаты под Варюшку, букет ромашек дарит. Полный симпозиум и гонобабель!

Честно сказать, я не знал что делать. Чусовских не офицер, он только старший фейерверкер, то есть унтер. Он не может указывать офицеру, что тому разрешено, а что нет. Однако по тому авторитету, что у него, мало кто из старых офицеров сравнится. Если уж Вика Крестовский с ним всегда за ручку, с уважением, если даже Василий Сергеевич у него совета иной раз спросит. Обо мне и говорить нечего, одна его эпопея в плену чего стоит. Да французский Военный крест!

- Обожди, Валентин, ты чего раскипятился?
- Как же, Иван Аристархович? Он сегодня цветы, завтра шоколадны конфекты...
- Где ему взять тех конфет?
- Где-где? Полковник Саввич выдаст, у него два ящика полным-полно набиты, везет ишо с Харькова.
- Не выдаст.
- Еще как выдаст! Мне, может, и прижмет, мне не положено, а молодчику этому - по отцовой жалости и сыпанет фунта три...
- Да что ты хочешь от меня?
- Скажите, пра, слово свое, Иван Аристархович! Не дело это, что поручик в чужой палисадник полез.
- Ты сам-то, Валентин, понимаешь, о чем просишь?
- Не командира - земляка убалакиваю. Неужто земляк, вяткая кровинка, свому не подможет?

А сам смотрит мне в лицо - никто в жизни меня так не просил, никто так в лицо не смотрел. Даже ус его старорежимный подрагивает. Видать, взяла силу над гением войны эта девчоночка.

Грешен, Господи, грешен. Тем же днем вызвал поручика Лепешинского, приказал ему отправляться в командировку. У него глаза возмущенные и круглые. Куда? Поезжай, голубчик, в Ростов. Нам для пулеметов чехлы кожаные положены.

- Какие чехлы, Иван Аристархович? Зачем нам чехлы?

Ах, какой непонятливый! Говорю же, поезжай в Ростов, погуляй там, в театр зайди, в ресторане посиди, чехлы кожаные для пулеметов в Отделе снабжения постарайся достать, следующим же санитарным эшелоном и поезжай, возьми стрелка, кого хочешь, будет тебе подмогой, командировка на неделю, раньше можешь не возвращаться...

Кажется, все понял Лепешинский.
- Разрешите идти, господин штабс-капитан?
- Нужные бумаги в канцелярии у писарей возьмите, поручик.

Вечером на лазаретной пролетке подъехал я к батарейцам.

Во флигеле, где Соловьев остановился, темные окна. В другом зато - ярко освещены. Оттуда слышны голоса, потом взрывы смеха, потом слышна гитара, и так она ведет мелодию, что сердце останавливается от красоты и душевной нежности.

Поднялся я по крыльцу. Открыл дверь, зашел, на миг зажмурился - не иначе как батарейцы позаимствовали в закрытой и забитой Покровской церкви все свечи, что нашли там. Жарко горят они.

На столе - пир горой. Из выпивки - всего одна четверть. И та, похоже, долго еще будет стоят недобитой. Потому что вроде бы никто и не тянется к ней. Картофельное пюре в огромной кастрюле, тушеная рыба на двух-аршинной сковороде, что осталась нам после монаха Исидора - понял я, куда гнали батарейцы этим утром, не иначе, как на Сейм, рыбалить. В деревянном блюде огурчики малосольные, в другом грибочки, еще яйца вкрутую сваренные, аккуратно разрезаны и сметаной залиты.

- Господин штабс-капитан, просим к столу. Стаканчик? - предлагает тут же поручик Фролов.

Сразу и не замечаю, что смотрит на меня немолодая женщина. Платье на ней старое, истрепанное, хотя чистое, седые космы выбились из-под шали, глаза несколько встревоженные.

- Это наш Иван Аристархович, - представляют меня батарейцы.

Она вопросительно переводит глаза с одного на другого, потом на меня.

Валентин тут же отставляет свою гитару, приближается к ней, склоняется, что-то тихо говорит ей. Лицо женщины разглаживается, беспокойство в глазах угасает. Я принят в ее сумеречное сознание.

Тот вечер врезался мне в память. Посреди войны, боев, тяжелых, невыносимых переходов, атак, ранений и смертей - тихий, летний, совсем дачный вечер, неизвестно, откуда взятые бархатные занавеси, кресла, обтянутые парусиной, негромкие голоса офицеров и стрелков, мирные, приглушенные улыбки, все повернулись в сторону двух женщин, пожилой и молоденькой, с чистым светлым личиком.

Это и есть Варюшка. Голубенькие глазки, высокие деревенские скулы, чуть вздернутый носик, милая улыбка, а присмотрись - графиня и есть. Породу-то не выведешь.

Мы слушаем, как играет Валентин. Быстры и умелы его пальцы. С первых же аккордов только последний глухарь не услышит, что талантище дан старшему фейерверкеру - великий. То бегут пальцы, точно бусинки перловые рассыпают и подхватывают, то останавливаются и медной отточенной нотой замирают.

Играет он то русское, то что-то испанское или французское. Где тот грубоватый артиллерист? Чуткий, нежный музыкант перед нами. Сосредоточен на гитаре, капельки пота на лбу. Ласкает ее, просит, требует у нее. И она звенит в его руках, послушная, благодарная... Я таких мелодий и не слышал. Откуда подхватил он их? В лагерных бараках или на пересыльных пунктах? В казармах под Марселем, в лагере на Марне или в трюме парохода, что тяжело бултыхался по серо-стальной Балтике?

Оглянулся я на офицеров-батарейцев. Никто даже не оспаривает его права. Он властелин чувств и дум на этот вечер. И Варюшка Алябьева - вся порыв, вся к нему. Ах, музыка, музыка, - тайну твою никому не разгадать.

Четыре дня спустя, мы занимаем позиции вместо потрепанных Алексеевцев. Дивизионная разведка сообщает: надвигаются на нас силы красных. Три пехотных полка, артиллерия, еще два кавалерийских эскадрона. Охотники Вики Крестовского подтверждают и уточняют данные. Два бронепоезда красных гуляют по фронту, прикрывая подход новых частей.

Наши батарейцы стоят на краю деревеньки, разместились в крайних домах да на сеновалах. Пушки поприкрыли, одну вообще в сарай упрятали, но так, что в случае атаки, пушка за считанные секунды выкатывалась на позицию. Зато со стороны дороги и поля с чахлым недозрелым овсом никакой разведчик ничего не заметит.

Сами ребята, человек восемь из расчета, в пристройке собрались. Я неслышно приблизился. Опять тары-бары-растабары. Любит русский человек потешить душеньку былью-небылью. Разумеется, голос Чусовских:
- Германски девки, робяты, вроде бы ничего. И титьки, и гузно кругло, есть что в грабалках подержать, пошти што как у наших. Однако тот же поп, да не тот же треп. Нашу возьмешь, она и обмерла. И держишь потом на руках, а у самого сердце захлыныват. Германка совсем другой коленкор. Ты на германку залезь, так она и с-под тебя свои финиги подсчитыват: у зеленщинка три оставила, в бакалейной лавке восемь, молошнику четыре дала, итого пятнадцать, куды ж ишо пять закатилось? Ты ей в ухо трынчишь: Берта, хрень собачья, будет тебе считать свои финиги, всех не пересчиташь, а удовольствию проскочишь. Куда там! Фсе снаю, майн либер, але кута ишо фюнф пфиника потевалось?.. Тьфу ты, чертова морошка!

Батарейцы хохочут, предлагают свои решения:
- Ты, Михалыч, ей загодя финигами ихними побренчи. Мол, будешь ласка, будет и колбаска...
- Жикни ей покрепче по хлебам-то! Неча в кровати финансы считать.
- Такой жикнешь. Она, небось, за финиги свои тебе башку оторвет.
- А я вот скажу, ребята, что была у меня немочка. В Самаре, до войны еще. Такая девочка, голову я терял по ней. Никаких пфеннигов не считала...
- Ну, так то ж наша немка, русская, - тянет басом заряжающий Васильев. - А то речь была про тамошних...

Я присоседился к ним. Налили мне кружку чая, дали два куска колотого сахара. Радует меня, что настрой у офицеров и стрелков бодрый. И это несмотря на последние тяжелые потери. Видим, чувствуем, что сопротивление красных растет. Какая-то сволочь незримо, но крепко им помогает. Аэропланы у них появились, тяжелая артиллерия, о пулеметах не говорю вообще - на каждый наш по семь-восемь их. Но нет у нас сомнения - выкинем всех этих интернационалистов из Москвы, из стольного Питера, из губерний и дальних окраин.

Пока пью чай вприкусочку, Валентин уже тему сменил:
- А на Маслену-то! Моя сваття блинов напечет - башни Вавилонски, маслом текут... Меда липова в маленку нальет, ты блины-те в мед мачешь, да в пасть, да в пасть. Да молоком холодным, из сенцов принесенным, запивашь. Почитай, цельну неделю одне блины и лопали, сало на бока нагоняли. Оттого-то и бабенки наши гладки, ребятишки здоровеньки, круглолицы. Оттого и бабки-деды по сту лет живывали. Да где ты такой благодати и полноты жизни найдешь?
- А что, Валентин Михайлович, покровскую графиньку уговорил ты али как? - высунулся вдруг ездовой Мукасей ни с того, ни с сего.

Долго и пристально посмотрел Чусовских. До того пристально, что даже нехорошее чувство закралось. Ох, не надо Мукасею лезть поперек батьки да в пекло. Не на того напал. Вспомнил я взволнованность Валентина, когда просил он меня о поручике Лепешинском. Вспомнил, как баньку ставили батарейцы. Да про тот вечер с гитарной колдовской игрой.

- А до графских дел, Петруха, тебе беспокоиться не след, - наконец, врастановочку, каждое слово проговаривая, ответил Чусовских.

И так он это сказал, так посмотрел на ездового, так тяжело и убедительно, что захотелось Мукасею голову в плечи спрятать, закопошился он, подхекнув для порядка, потом и вовсе отсел, ушел в угол, оттуда чай свой вприхлюпочку допивал.

Валентин Чусовских снова о своих заморских авантюрах уже рассказывал:
- Французишки только на покрас баски. Скупейный народишко. Бывалоча, зайдем к таверну: вэн-руж, силь-ву-пле! Красненького налей! Да наш кабатчик, даром что обдирала, в таком случае бочонок выкатит: защитнички пришлепали, пей, ребята, однова живем, сегодня дышим, завтра - по небу парим. Не то французишки. Чуть-что: у-ля-ля! Аве-ву д-аржан? Что значит: а есть ли у тебя денюшка? Едренькина фенька! Я что, на бродягу похож, что без денег в твою таверну пришел? Кинешь ему серебряной франк: куси, жан-пердель, не поддельнай ли? Другой и куснет, на зубок пробует, а то вдруг русский фейерверкер ему франк из свинца отлил?

Батарейцы крутят головами. Неужто такие дурни? Кому ж это надо, из свинца их франки лить. У нас из чистого серебра рублей начеканено - любой турок иль француз последние муслина да камамберы-сыры нам продаст.

Запалил свою трубочку Чусовских, пыхнул терпким дымом. Сказал еще:
- Нет, ребяты, постранничал я по свету, по Европам этим. Нету другой такой земли, как наша русская сторонушка, нет других таких женщин, как наши русски боярыни. Дал бы Господь сволочь эту большевицкую распатронить - я за кажный бы день под ясным русским солнышком Христу Богу молился бы беспрестанно...

 

Связные ссылки
· Ещё о Белое Дело
· Новости Admin




<< 1 2 3 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют..