Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Старший фейерверкер Чусовских” -- Рассказ двенадцатый, часть 2-я, окончание
Послано: Admin 18 Сен, 2008 г. - 12:43
Белое Дело
|
+
Из дивизии приказ. Передать пушечную батарею N-скому полку, что прибывает из тыла. Самим отмаршировать к сельцу Ново-Липское, там остановиться, занять позиции. Подполковник Волховской будто почуял что-то неладное. Он после потери сына очень чувствительный стал. То Евангелие читает, то думает чего-то.
Но приказ есть приказ. Погрузили пушечную батарею на платформы. Отправили по железной дороге, пожелав скорее возвращаться. Отбыли с пушками поручик Фролов за командира батареи, а с ним еще двадцать семь батарейцев, восемь артиллерийских разведчиков и наблюдателей с телефонами, да еще шесть ездовых.
Не проходит и недели, как поручик Фролов с восемнадцатью батарейцами и двумя пушками - опять с нами. На самом лица нет. Потерял пушку с первом же бою. А с нею девять батарейцев и ездового. Сам ранен в ногу, сидит на топчане, ус рыжий кусает. Вид у него истерзанный.
- Что с Валентином Чусовских? - спрашиваю.
- Там остался, Иван Аристархович, - говорит, ус его дергается, подбородок прыгает.
Я не мог видеть этого. Вышел из дома.
Батарейцы уже приняты назад в артдивизион. Братья-артиллеристы к ним с жалостью, так уж у нас повелось. Кормят, поят, лучший кусок - вернувшимся, самую глубокую чарочку - им же. Те не таятся. Командование поругивают. На кой ляд пристало отправлять нас к чужим? Свой батальон - это Азов-город неприступный. Наши бы стрелки не убежали, оставив пушки без прикрытия. Офицеры бы костьми полегли, но конницу до пушек не пустили бы.
Те же... Эх, где же ваша слава?
Не выдержали визга и воя красной бригады. Побежали солдатики, драпанули на стыд и срам русского оружия. О пушкарях враз позабыли. Как увидел это Фролов, то все правильно оценил. Два орудия на передки! Наши кони сильные, вытянут. Оторвемся. Третье орудие должно красных сдерживать.
- Чусовских остался?
- Вы же знаете его, Иван Аристархович...
У подполковника Волховского позже ведем беседу с поручиком Фроловым. Он, бледный, как смерть, но очень уж спокойный. Все подробно рассказывает. Да, отвел два орудия. Теперь они должны были прикрывать отход расчета Чусовских. Начали бить по красным. А пушки нет как нет. Не выскакивает из клещей четверка резвая. Не тащит “умницу-девочку” с зарядным ящиком. Не сидят на лафете батарейцы.
На той линии остановился Фролов с двумя трех-дюймовками. Без пехотного прикрытия, без связи с ротами N-ского полка. Просто в чистом поле, на невысоком косогоре. Встал и бил по красным, покуда видны были. Точным огнем остановил. И потом бил и бил. До самого вечера. Видать, подумали, что сила стоит за пушкарями, что не боятся в поле чистом против их орды стоять. Ушли.
Ночью же Фролов, несмотря на ранение в ногу, сам в разведку отправился. Лично удостоверился, что произошло. Лошадей красные пулеметными очередями перебили, с тачанок, видать. Ребят-батарейцев нашел, прапорщика Лукошкина, подпоручика Запасова, ездового Егорчука. Сбросили их в окоп красные, едва землей присыпали.
- А Чусовских?
- Ни пушки, ни Чусовских, ни Васильева, ни других номерных, господин подполковник.
В глаза не смотрит Фролов.
После того, как он уходит, я говорю штабс-капитану Соловьеву:
- Присмотрите за ним, Владимир Алексеевич. Не нравится он мне...
Поздно вечером ко мне подпоручик Лискин вбегает.
- Господин штабс-капитан, у нас беда! Фролов стреляться хочет. Ребята его сейчас держат...
Я поспешил к домам, где артиллеристы были размещена. Так и есть, сидит поручик на койке, руки сзади веревочкой стянуты. На лбу жила вздулась, зубами скрипит.
- Иван Аристархович, я что, преступник? Прикажите этим каторжанам меня развязать!
Капитан Сергиевский за мной. Стоит, лицо серьезное, серые прозрачные глаза пристально в поручика уставлены. Тихо мне из-за плеча говорит:
- Ваня, позволь, я с ним потолкую...
На следующий день, на обед, что объявил подполковник Волховской, собрались все командиры. Пришел и поручик Фролов. Молчаливый, но уже без той решительной бледности. Никто и звука не пикнул, что с ним вчера случилось.
За обедом Василий Сергеевич объявил, что им подписана бумага на присвоение следующих чинов офицерам батальона. Вика Крестовский толкнул меня сапогом под столом:
- Что ж ты молчал, Иван?
Что молчал? Так приказано было. Уже четыре раза посылали мы в штаб дивизии да в штаб Армии подобные отношения. Только не очень жаловали нас тыловики, особенно в штабе Армии. Генерал М-ский больше на водочку налегал да парады любил принимать. Наш же подполковник Волховской парады устраивал только по приказу, а при имени генерала, случалось, коротко фыркал в свои стриженые усы.
На этот раз, правда, из штаба дивизии подтвердили: на старший командный состав батальона они сами тоже подали рапорт. Перед последним рывком на Москву. Чтобы, значит, смазать оси дегтем. Нам-то что? Дадут по новой звездочке - плечи не отвалятся.
- А завтра, господа, батальон перебрасывается в направление Курска, - заканчивает Волховской. - Сегодня отдыхайте, завтра - сборы и отправка!
Это было в порядке вещей. Нас постоянно кидали из одного пекла в другое. Одного мы не хотели принимать - это когда пытались наш батальон разделить. Дескать, две роты туда, одну - здесь на постое. Гаубичную батарею придать Самурскому полку, самим двигаться на север-запад, для поддержки Алексеевцев. Или как в случае с пушками и Валентином Чусовских...
На третий день батальон отправлен по железной дороге. Снова качка вагонов и жесткие толчки, нестройная песня, махорочный дым, консервы из банок, на станциях покупка съестного, обмен пары вытертых рубах на жареную курицу или бутылку водки, тревожные взгляды вдаль, на золотящися осиновые рощицы, на темные полосы леса, на деревеньки скукрыженные, что нас ждет там, ранение, плен и смерть, а может, Бог милует...
Под Курском батальон был дан в подкрепление Корниловцам. Тех уже сильно побили под Обоянью. Но городок они взяли, перемолотив полки и дивизии красных, а потому хранили победоносность. Два месяца расчищали от большевиков землю вокруг Курска. Наше прибытие было им в радость: отдельный батальон со своей артиллерией, известный своими делами. Мы атакуем вместе с ними Льгов. Сбиваем красные заставы, давим большевиков.
Потом стрелки батальона вместе с Корниловцами прочесывают улицы городка. Городок притих. Обыватели испуганно выглядывают из-за занавесок. Красные сдаются десятками. Бросают винтовки: “Мы мобилизованные, не стреляйте!” Охотно выдают своих командиров и комиссаров.
Мы движемся к центру. Там, в окруженных казармах собралось множество красных армейцев. Их человек триста-четыреста. Все вооружены. Будут ли сопротивляются, нам невдомек. Неожиданно они выкидывают белый флаг.
Мы вокруг их. Может, хитрость это, с флагом-то. Не впервой им, подлюкам, в поддавки играть. Так и мы кое-чему научились. Наша пулеметная команда наставляет пулеметы. Три тачанки Корниловцев делают то же самое. По малоросскому говору мы сразу понимаем, что это бывшие махновцы. Последний набор из пленных. Что тут сказать, пулеметчики они препорядочные. Еще миг - и команда “огонь!”
Но тут от окруженных в казармах громким голосом меня зовут по имени-отчеству:
- Иван Аристархович, да сдаются же они! Сдаются!
Пригляделся - глазам своим не верю. Наш старший фейерверкер Чусовских! Отнял у солдата винтовку с белым флагом и давай махать еще пуще.
- Али своих не признал, Иван Аристархович?
И вперед пошел. Прямо ко мне. Грудь вперед, на сильных кривоватых ногах. Улыбка во всю родную рожу.
...Вечером у батарейцев пьянка, какой, наверное, даже охотники Крестовского не устраивали. Впрочем, охотники тоже там, у здания реального училища, где разместилась большая часть батальона. И Вика, и Алеша Беме, и штабс-капитан Соловьев с поручиком Фроловым, и ротные со взводными. Ой, да попили! Даже наш славный полковник Саввич позже приходит и подсаживается, изредка качая головой.
Нижние чины катят и катят бочата с пивом из подвалов купцов Кружиных. Офицеры подливают в пиво сладкого льговского самогона. На дощатых столах - мясо кусками, колбасы кругами, сыры головами, хлеб караваями. Пьют и кричат офицеры:
- Русской артиллерии - ура!
- Добровольческой армии - ура!
- Нашему Батальону - ура!
Приглашены также Корниловцы. Они приходят. Им сразу чарочку, точнее - ковшичек!
- Господин капитан, за нашу победу!
- Ур-ра!
- За наши пушки!
- Ур-ра!
- Господа, за нашего старшего фейерверкера - до дна!
- Ур-ра! - ревут батарейцы.
А Чусовских сидит за дальним столом. Опять на груди Военный крест и Георгиевская медаль - он их перед боем всегда сдает на хранение Саввичу, как и гитару. Сидит он со своими закрученными кверху усами и, довольно-таки хмельной, ведет беседу:
- Кто германский плен прошел, того и большевицкий не ухайдакат... Выберется к своим так ли, иначе ли... Нет, что ли?.. Конвоир оказался из моего же дивизиона, вместе болото черпали на Стоходе. Он меня и выпусти, а я к солдатушкам: сдавайся, робя, а не то наши вас в крендель свернут... Благодарю, господин поручик, ваше здоровье!
Он поднимает серебряную братину, нашу батальонную реликвию - его праздник нынче. И отпив водки да закусив хрустким огурчиком, продолжает безо всякого перехода:
- А вот, помню, в Марселе мы жареных восьминогов жубрили. Это, братики, скажу я вам, така специя, што держи штаны, а то снимут! Нас когды в Марсель-то привезли на пароходах, дали поначалу два денька на гулянку. Прошлись мы по тамошним ресторантам. Народу в Марселе - тучи, и все разный народишко, уй-не углядишь! Греки всяки, шпанцы, британцы, тальянцы, свой французский цыган все норовит деньгу выманить. Ну вот... А жареный восьминог это, скажу вам, без прецендентов, така сволочь... Но скусна гада!
- А на что, Михалыч, ему восемь ног?
- Ноги? А тебе твои две на что нужны? - подбивает он опять свой старорежимный ус. - Вот ты ими бегашь, а он своим ползат по дну морску, а заодно всяку живноссь хватат. Тот грек, как есть православнай был, а то бы - озолоти он меня! - эта восьминога не стал бы лопать. Но - грек же! Ах, как он его поджарил. Он его в уксусе сначала вымочил, потом распластал, чесноком с сольцой натер, масло оливково опять же с чесноком в котле нагрел, в тоё масло и выложил...
- Михалыч, а оливково масло - это что?
- Ты наше конопляно знашь? Как бы то же само...
Он остановился, глядя куда-то далеко-далеко, словно всматриваясь в свою марсельскую эпопею, и видя опять тех людей, гавань, пароходы, катера, буксиры, мачты рыбачьих барок, слыша крики на пристани, гул порта, гудки пароходов на рейде, визгливый скрип чаек, лавирующих между труб, рей, канатов, между волнами и небом.
Еще пригубил из серебряной братины. Потом словно отбивая видение, потряс головой и продолжал:
- А ишо у тех французов есть такой гриб, подземнай, трухель называтца. Они нарочно свиней натаскивают, те свиньи рылом роют, трухели ищут...
- Свиньи? - восклицает молодой коновод, парень в полотняной рубахе, простоватый на лицо, из недавнего пополнения.
- Она, свинья, чутье имет - чисто пес легавай, - словно не слышит Чусовских, но в то же время объясняет верно. - Она с-под земли дух трухеля ловит. Нашла, зараза, и давай пятаком рыть. Тут уж не зевай! У них там, во Франции, целы деревни тем трухелем пробавляются. Считай, как у нас: одни всем селом телеги ладят, други сапоги тачат со времен татарской мурзы, а те испокон веков холсты ткут, на Макарьевску ярмонку возят... Так и союзнички наши - трухелем живут.
- Да что за трухель такой, Валентин Михайлович?
- Гриб как гриб, - пожимает плечами он. - Наш боровик, поди, лучше, скусней... Только что в земле ростится. На вид хренотень одна, вроде бусой кулемы какой. А вишь-ко, в цене, однако. Французы за свой трухель огроманные деньги платят, даром что скупейный народишко...
Помолчал Валентин Чусовских, потом стал махать головой, будто отгонять мысли уполошные, а то водочную потягу невнятную, да вдруг как запечатал:
- Нет, ребяты, кабы не война да не царска воля, никоды бы в тую Францию не поехал...
Нью-Йорк, 1960 год
(Цикл публикаций из эмигрантских изданий)
|
|
| |
|