МЕЧ и ТРОСТЬ
16 Янв, 2021 г. - 04:34HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Апостасия
· МП в картинках
· Царский путь
· Белое Дело
· Дни нашей жизни
· Русская защита
· Литстраница

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год
· КОЛЕМАН: Тайны мирового правительства

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
В.Черкасов-Георгиевский “ЗИМНИЕ РАМЫ”: Повесть о сталинском детстве. Финальная часть VII “ПОБЕДА”, главы 3-5, финальные.
Послано: Admin 19 Окт, 2008 г. - 16:35
Литстраница 


Севин отец Кирилл Пулин (внизу справа) на фронте



ГЛАВА 4

Они вышли на сцену как петухи перед боем. Ладно, для роли это выгодно, ведь Ваня и кавалерист соперники.

Пашка-кавалерист начал как положено:
— Чего стоишь?
— Хочу и стою, — отвечал Сева Ваней Солнцевым.
— Иди откуда пришел.
— Сам иди. Не твой лес.
— А вот мой!
— Как?
— Так. Здесь наше подразделение стоит.
— Какое подразделение? — спросил Сева-Ваня.
— Тебя не касается. Видишь — наши кони.
— А ты кто такой?
— Знаки различия понимаешь?
— Понимаю!

После этих слов Вани кавалерист должен сказать, что он — “ефрейтор гвардейской кавалерии”, показав на свои погоны. У Севы сжалось сердце. Но Пашка соображал на ходу: он сразу перескочил вперед по тексту.

Дальше, хоть и глупо по Пашкиному виду, но можно было шпарить по-писанному: кавалерист хвалился, что он настоящий солдат, стоит на довольствии...

Сева вдруг осознал, какую они ломают подлую комедию! Целый зал на День Победы пришел, чтобы на них — лучших школьных артистов посмотреть. Чтобы задушевно вспомнить про войну. А они с Пашкой самое золотое выкидывают из ролей. И сколько еще придется выкинуть! Пашка в своем полосатом, пуговичном свитере, со своим розовеньким личиком, с аккуратненькой прической — без шапки был вылитым школьным зубрилой, маменькиным сынком. Абсолютно ничем, ничем хотя бы напоминающим тяжелые испытания, войну, и уж, конечно, фронтовые походы, от него и не пахло.

С кем же он, Сева, Ваня Солнцев, с одним букварем и наточенным гвоздем шедший в свое пацанье наступление, говорит про святое, выкладывая душу? Позорит надетую на нём боевую форму! На глазах фронтовиков, некоторые из каких, может, были сыновьями полка...

Пашке-кавалеристу как раз нужно было рассказывать про свою шашку и бурку. Пашка так освоился, что говорил, уже не пропуская в неподходящих местах:
— А как же! Всё, что положено. Видал мою шашечку? Знатный, братец, клинок. Златоустовский. Его, если хочешь знать, можно колесом согнуть, и он не сломается. Да это что! У меня еще бурка есть. Бурочка что надо. На красоту! Но я ее только в бою надеваю. А сейчас она за мной в обозе ездит.

И после этого на наглом язычище Пашки Сева, Ваня Солнцев, должен был признаться, что он своим разведчикам “не показался”, не понравился как боец?

Сева вгляделся в безмятежное Павликово личико. Сева вдруг — как всегда это было при его озарениях рассказчика и выдумщика — увидел отца тети Веры, седого казачьего генерала, накрывающего своей буркой жену в обреченным насмерть обозе белого отряда... Он увидел блеск шашки дяди Петра, которую сам сжимал в руке...

— У такого как ты ни шашки, ни бурки нет, не было и быть не может! — возвышая голос, сказал Сева.
— А у тебя? — закричал Павлик. — Чужую форму надел!
— Она мне не чужая. В такой же, вот с этой портупеей мой отец ходил в бой.
— Твой отец сидит в тюрьме. Он — враг народа. Он Родину предал.

...Сева оглох, ослеп. Этих огненных, ядовито-ползучих слов он боялся всю свою маленькую жизнь. Они не такой цены как “дурак”, “стервец” и даже “подлец”. Они — хуже оскорбления “фашист”. Ужас этих как расстрел слов в том, что их не кричат в ссоре, перед дракой, не шепчут в толкучке трамвая, не бурчат от раздражения. Ими с такой же значимостью, как “мать”, “Россия”, “подвиг”, всю Севину жизнь размеренно говорили по радио; как четкую автоматную очередь строчили в газетах. Они безысходны как смерть, потому что произносили их от имени всех.

Как смел сказать эти гнусные слова Павлик, коль он начальников сын, и точно знает, что таких, как Севин отец, теперь оправдали, реабилитировали, из Кремля попросили прощения и боевые награды им отдадут?

Сева почувствовал, что у него что-то сделалось с лицом. Не то, когда он нагонял страха Катьке на речке, подражая дедушке. Сердце почти замерло. И это, наверное, обезумило глаза.

Павлик, глядя на него, сжался и, приседая, попятился назад. Севино сердце прыгнуло! Он чугунно шагнул к Павлику. Тот, не сводя с Севы панического взгляда, спиной отскочил к кулисам. Нырнул в них и побежал в глубину сцены, стуча ботинками. Их хорошо было слышно в затихшем зале.

Сева провел рукой по лицу, повернулся к зрителям. Подошел к самому краю сцены...

Много-много людей сидело перед ним. И каких! С лавиной боевых наград на пиджаках, с патронными россыпями нашивок за ранения. Выбритые лица светились и пахли одеколонами. А под белыми рубахами с неуклюжими узлами галстуков хрипло дышали простреленные легкие, тянули судорогами исковерканные животы, рваная кожа. Эти русские люди привыкли к спецовкам, и только на нужное горькое и доблестное время облачились в гордую военную форму. Они подставляли в ней свое тело пулям, осколкам, закрывали им пулеметные амбразуры так же, как сейчас уверенными грубыми руками ласкали, пускали колеса, вагоны, чудища паровозов. И в промасленных куртках, и в гимнастерках они не боялись ничего на свете. Как дядя Матрос, стоявший за штурвалом в искореженной пробоинами рубке, как школьный директор, ездивший сквозь разрывы бомб...

И они давно знали, что такие люди, как Севин отец, неправильно мучаются в тюрьме...

Неужели страшнее фронтовой атаки было выйти на эту сцену и сказать то, что думаешь, своим братьям, таким же рабочим людям? Они же и есть самый главный на свете солдатский и рабочий народ! Разве не стыдно передовым из него, дяде Матросу, директору, было от жалости к невинным людям по тюрьмам кричать в комнате и шептать в коридоре Севе слова истинной правды? А раньше они и вовсе молчали как рыбы...

Вот отец вернется, и они так же, как Севу, пожалеют его, поругаются за кружкой пива с ним на недосмотр начальства по посадке невинных в лагеря. И лишь за это сочувствие отец, наверное, будет им благодарен. Что ему еще? Извелся в тюрьме, одному вольному воздуху будет рад, хоть, может, и станет зубами ночью скрипеть, но не от раны в животе как Колькин отец, а от душевной боли...

Ну, а как Севе, другим таким же, как он, мальчикам и девочкам забыть это детство? Отец-то за решеткой сидит среди товарищей, дружных в беде. Его только на суде обзывали. Но он знал, что это неправда! А Сева? Сколько натерпелся страха, вдруг закричат: “Ты сын врага народа, ЧСИР — член семьи изменника родины!” И тоже заберут в тюрьму...

А почему применяют слова “враг”, “изменник”? Кто такие враги, предатели целого народа? Ими только иностранцы могут быть и те, кто тем служит. Какой-нибудь Мазепа, убежавший к шведам на Полтавской битве; сын Тараса Бульбы, продавший казаков из-за полячки. А в своем доме, на своей улице разве кто-то может враждовать с окружающим народом? За такое, как ни крути, печенки-то отобьют немедленно. Даже воры все-таки не враги, а преступники — они тоже любят русское...

Ну, а кто перед смертельным боем может испугаться и перейти к врагу, стать изменником? Первыми блатные, конечно, они бессовестные. Пьяницы — из-за водки... А дети, когда вырастут? Всё от того, кого и что в детстве они любят! Юрка с Витькой Ермолычевы подходящие на это дело. Юрка бьет слабых, а Витька хочет, чтоб бил. И Павлик может вражески пропасть, раз способен на всякое мильтонское и следаковское, не пацанье...

Отчего малодушие, неблагородство, а потом готовы на измену? Оттого, что думают, будто радоваться надо только на себя. Не ужасно ли расстроится Павлик, если у его отца отнимут ЗИС? Вытерпит ли, если отец пойдет пешком на работу, а дворник Хамзя ему скажет: “Доброго здоровьичка, Малофеев”?..

Сева расправил портупею на груди. Он глядел в зал, но вдруг увидел дымящуюся фронтовую передовую с дерущимися как на дуэли русскими и немецкими танками на Курской дуге под Прохоровкой, где воевал его отец. Увидел отца в черном комбинезоне, шлемофоне, захлопывающего изнутри верхний люк своего танка...

Сева смотрел на фронтовиков в зале, но увидел их как одного человека — механика-водителя отцовского танка. Желудево-прокуренными усами, неторопливым взглядом он походил на отца Матроса дядю Лешу Ермолычева. В комбинезоне, похожим на рабочую спецовку, водитель положил руки на рычаги взревевшей броневой машины. Танк отца ринулся в самую гущу сражения. Там в лобовую палили друг в друга разъяренные танки, подбито пылали кострами, сея окрест выбрасывающихся через люки танкистов в дымящейся одежде...

Сева почувствовал отчаянную упоительную решимость, с какой, наверное, танкисты несутся на пушки, стреляющие по ним прямой наводкой...

— Мой отец народу не враг! — крикнул он, срывая голос.

Замолчал, поняв, что не в громкости, а в смысле слов сила.

— Мой отец — танкист, фронтовой командир. А русский офицер никогда не предает свою Родину, Отечество! Никогда — ни при царях, ни в белой армии. И предавать не будет.

Сева умолк. Он не мог идти за кулисы, ему больше нечего было делать ни там, ни в этом зале, ни во дворце культуры. Он к неположенной ему форме теперь сказал и неположенные слова, полностью сделал свое дело.

Сева спрыгнул в зал и пошел к дверям по главному проходу, потом побежал мимо словно замерших зрителей, едва сдерживая слезы, давящие глаза и горло от волнения.

На улице он вспомнил, что забыл взять свое пальто. То ли в боях бывает!

Уже был вечер. Стадион “Пищевик” без единого огонька, пустынно, мрачно лежал за оградой. Но не идти же по трусости домой в обход через рынок! Погоны реяли на Севиных плечах.

Он вошел в чугунную калитку ворот стадиона и зашагал в кромешную тьму аллеи. Дорожки вокруг, деревья, баскетбольные щиты, футбольные ворота лишь угадывались под нависшим безмолвием. Сердце Севы стучало, наверное, на весь стадион.

Вдруг темнота раскололась! Букеты, гроздья салюта в честь Дня Победы дымными кострами вспыхнули в небе, прожекторно пятня землю.

Однако Сева Пулин увидел совсем другой костер. Горела подбитая "тридцатьчетверка" отца! Мертво поник окровавленной головой механик-водитель. Убиты заряжающий танкист и стрелок-радист. Последний боец экипажа, командир-наводчик орудия — его отец в дымящемся комбинезоне, контуженный, выползал через люк наружу в вое, дроби, реве, треске выстрелов, рое пуль и осколков.

Горел танк, горел отец, горела вся Россия, Отечество... В мечущихся сполохах огня Сева ощутил неподъемную тяжесть своего одиночества, ему стало гораздо тяжелее, жутче, чем у грязного пруда на задворках “Динамо”, когда он командовал “Маневром”. Он был один на “Пищевике”, и всю мальчишескую жизнь – один и в своем дворе, и в школе, и во всей этой стране СССР – огромной и запертой накрепко засовами тюрем и лагерей. Он был сыном совсем других Полков...

Третьеклассник Сева вглядывался в клубы пламени, бушующего над собой и над выбрасывающимся из люка на землю отцом. Он со смертной тоской думал, что отец, трижды горевший в танке, из тюрьмы, со своей бесконечной войны ведь может никогда не вернуться, а бабушка скоро умрет...

Сева заплакал, схватился за голову и упал на землю, закрывая голову руками, будто бушующий сверху фейерверк мог испепелить его. Так же, как ползущий из горящего танка отец, Сева катался по земле, рыдал и давил уши, виски себе, чтобы не слышать проклятой канонады.

Победный салют смолк... Сева лежал в грязи, чуя гарь, так же как рапростерся в обгорелом комбинезоне на развороченной гусеницами земле его отец. Они были живы, уцелели и этим победили в своем смертельном бою.

Сева встал, уже думая, что теперь мама его заругает за оставленное на концерте пальто, а бабушка — за грязную гинастерку и брюки. Потом он вздохнул и счастливо подумал:
“Приду и, как всегда на майские праздники, выставим с бабушкой зимние рамы. Пустим весну”.

 

Связные ссылки
· Ещё о Литстраница
· Новости Admin


Самая читаемая статья из раздела Литстраница:
Вернисаж-3 М.Дозорцева и стихи С.Бехтеева, В.Голышева


<< 1 2 3 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют..