Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Стилет” -- Рассказ тринадцатый
Послано: Admin 24 Ноя, 2008 г. - 18:37
Белое Дело
|
Но тут надобно рассказать о самом капитане Сергиевском. На время этих событий в октябре 1919-го было Михаилу Иннокентьевичу тридцать четыре года.
Роста он выше среднего, сухощавый, длинноногий, длиннорукий, прекрасно сложенный. На широких плечах небольшая породистая голова, походка легкая, часто кошачье-крадучаяся. Славился он как замечательный спортсмен, между прочим. Еще до Великой войны участвовал и побеждал в международных состязаниях.
Примечательно было его лицо. Это было лицо настоящего петербургского аристократа. Нередко оно было слегка насмешливо-надменное, чему способствовали французские бакенбарды, тонкий нос с горбинкой, аккуратно постриженные усы, а в особенности его светлые серые, какие-то ручьисто-прозрачные глаза - вот словно смотришься в горный поток, и каждый камешек видишь в нем.
Увидеть на лице Сергиевского гримасу усталости, изнеможения или отчаяния было невозможно. Даже намека на неудовольствие чем бы то ни было! Хотя бы и во время трудных переходов, когда все без различия чины нашего Офицерского батальона тянули на себе и оружие, и огневые припасы, и другое войсковое снаряжение. Разве что иногда оно становилось сосредоточенным и затем неожиданно смелым.
Таким по виду был капитан Сергиевский.
Это он бродил по заснеженной степи во время Первого Похода и набрел на красногвардейский отряд вшестеро больший его полуроты. Но не растерялся, вызвал командира отряда к себе, вынул бомбу, выдернул шнур: “Приказывай своим каторжникам положить оружие, иначе - на куски разорву!” И тот подчинился.
Это с ним мы ездили расстреливать казачьего сотника, что оседлал и отхлестал по заднице ресторатора. Расстрел произошел “мимо”. Нас, офицеров батальона, объявили бунтовщиками. Пришлось защищать свой статус, как говорится, с оружием в руках. Как раз он, Сергиевский, направлял винтовку в грудь полковнику Лепницкому, говоря: “Прошу не усугублять свое положение, господин полковник!”
Только он мог сказать это с такой глубокой убедительностью.
Это он обрубил хвост у кобылы красного комполка под Харьковом, а потом гнал его версты полторы и кричал: “Эй ты, куцехвостый, твой кобыла с-под хвоста бриллианты рассыпает!” Потом гнал того краскома назад те же полторы версты: ”Собирай теперь бриллианты, красный бандит!”
А еще раньше это он сказал подполковнику Волховскому: “Господин подполковник, дозвольте этих пленных привести в порядок!” Что и стало началом его учебно-войсковой команды. Через ту команду прошли сотни добровольцев нашего Офицерского батальона, от пленных рабочих-шахтеров до мальчиков-гимназистов, которые потом почти все получили офицерские звания.
Кроме того, капитан Сергиевский был председателем офицерского суда. Никто другой, как он, не знал всех тонкостей офицерского бытия и способов разрешения конфликтов. Это он предотвратил две дуэли у нас в батальоне, а также убедил поручика Фролова, что стреляться из-за потерянной пушки - вред всей Добровольческой армии гораздо больший, чем сама потерянная пушка.
Но конечно, самое главное его детище - это учебная команда. А в учебной команде - классы рукопашного боя. Рукопашный бой был его изюминкой. Сколько раз я наблюдал: вновь набранные стрелки, человек тридцать-сорок, сидят полукругом на лужайке, а он в центре:
- Бирюков, подойди ко мне.
Вчерашний мастеровой, руки грабли, косая сажень в плечах, неловко держа винтовку, поднимается, приближается к капитану Сергиевскому.
- Бирюков, чем и как уничтожается живая сила противника?
- Живая сила противника уничтожается ружейным огнем, который ведется с соответствующего или установленного расстояния.
- Молодец, Бирюков! А кончились патроны, ты в атаке - что будешь делать?
- Продолжать бой штыковым ударом, господин капитан.
- Правильно. Теперь показывай, как это, продолжать бой штыковым ударом? Я - комиссар, патронов у тебя в винтовке нет, бей комиссара!
Бирюков плохо соображает, как это капитан Сергиевский может вдруг стать комиссаром. Но Сергиевский не отступает. Он снова и снова требует, чтобы Бирюков всерьез, по-настоящему ударил его штыком. Наконец, Бирюков, пробормотав: “Владычица, сохрани!”, - тыкает штыком перед собой. Сергиевский слегка отстраняется, штык повисает в воздухе.
- Плохо, Бирюков. Комиссар жив!
Бирюков снова тычет штыком. Уже норовя задеть капитана. Но Сергиевский опять едва заметно уклоняется.
- Очень плохо, Бирюков. Комиссар расстегивает кобуру и достает свой маузер...
С этими словами капитан Сергиевский в самом деле расстегивает кобуру и начинает доставать наган. Бирюков делает выпад, штыком вперед. Сергиевский неуловим, он делает шаг в сторону, левой рукой отводя винтовку, а правой уже направляя свой наган в лицо Бирюкову:
- Бирюков, бросай винтовку! Застрелю как щенка!
Бирюков растерян. Опускает винтовку, готовый выполнить приказ.
И тут Сергиевский разражается чуть не площадной руганью:
- Я тебе, сукин сын, брошу винтовку! Я тебя, курячий помет, без винтовки в землю заколочу! - он вталкивает наган назад в кобуру. - Бей комиссара! Бей всем, чем можешь!
Бирюков наотмашь бьет винтовкой в лицо Сергиевского. Тот внезапно отскакивает. Точно так же быстро подскакивает вновь и дает сильную затрещину Бирюкову. Шапка у того слетает.
- Бей комиссара!
Бирюков, растерянный, разозленный, бьет Сергиевского прикладом. Но тот начеку. Ловко подставляет кулак под локоть Бирюкова, и удар не получается. А Сергиевский тут же отвешивает новую звонкую затрещину Бирюкову.
- Бей комиссара!
Бирюков, видать парень в уличных драках поднаторевший, понимает, что это всерьез. Он снова пытается достать капитана Сергиевского - теперь уже скользящим ударом наотмашь. Сергиевский подныривает под винтовку и оказывается лицом к лицу с Бирюковым.
-Ты убит, Бирюков!
Когда в его руке оказался клинок, никто не заметил. Это его тонкий стальной стилет, отделанный бирюзой и серебром. Опасное оружие в умелых руках. Прошьет сердце - никакой дратвой не залатаешь. Сейчас клинок прижат острием к низу левых ребер добровольца. Бирюков тяжело дышит и бледнеет, вдруг осознавая, что смертоносное жало всего в дюйме от его сердца.
В Санкт-Петербурге у Михаила Сергиевского была своя фехтовальная школа. К нему на уроки ходили князь Юсупов, граф Беспалов, барон фон Дрейер, офицеры-кавалергарды и лейб-гвардейцы. У него учились лучшие фехтовальщики России: драться на рапирах, на саблях, на самурайских мечах.
Самурайские мечи он привез из плена. Раненый японской гранатой шимозе, он попал в плен под Сандепу. Осколок пробил ему спину и разорвал почку. Японский врач в лагере сделал ему операцию, удалил почку, потом похлопывал по плечу всякий раз, проходя мимо: “Холосо зити, Селагиесаки? Холосо!” И он, девятнадцатилетний мальчишка-вольноопределяющийся, сын генерала Сергиевского, начинал понимать, что такое благородство на войне. Два с половиной года в плену, на острове Хоккайдо, не прошли даром. Он заговорил по-японски, он научился японскому искусству боя на мечах. Полковник Йоиширо Йода был его наставником и даже предложил офицерский чин и место в своей школе.
Сергиевский вернулся осенью 1907 года в Россию.
О военной службе не могло быть и речи. Офицер с одной почкой для Императорской Армии было нонсенсом. Получив орден Владимира с мечами и погоны поручика, Михаил Сергиевский и то, и другое запрятал в шкаф. А полгода спустя пришел к отцу-генералу: “Папа, мне нужно шестьсот рублей. Я знаю, что с ними делать. Это будет школа...”
В 1909 году его фехтовальщики выиграли состязание в Льеже, побив хвастливых Дюпре и Казалини. Знаменитый Роберт Монтгомери, через своего импрессарио, послал Сергиевскому письмо-приглашение в Лондон.
На следующий год рыцарский турнир во французском городе Компьень собрал лучших из сильнейших. Там гвардейский поручик Юрий Ветер выбил из седла Готфрида фон Шуле и был удостоен Большой Золотой цепи городского майората в награду за прекрасный бой. Свою победу Юрий Ветер отмечал в Стрельне, под гитары цыган, под топот “русской” да вприсядочку, под крики и тосты друзей по полку. Там он, потребовав полной тишины, торжественно перевесил цепь на грудь Михаила Сергиевского, своего учителя:
- Миша, не я - ты сбил тевтона с коня!
В том же году пять гвардейцев-преображенцев, специально подготовленные Сергиевским, провели показательный бой перед Государем: деревянными винтовками, обтянутыми мочалой и кожей для мягкости и недопущения членовредительства, они раскидали двадцать казаков Его Императорского Величества Конвоя.
Командир Конвоя князь Трубецкой хмурился и отводил глаза. А что хмуриться, рукопашный бой - не парад, не джигитовка, не рубка лозы и глиняных пирамид, а тем более не лезгинка с кинжалом в зубах.
Государь высочайше повелел ввести в Армии новую методику рукопашного боя. За основу взяли приемы, которым обучал Михаил Сергиевский в своей школе. Самого Сергиевского зачислили по ведомству военных училищ, присвоив чин штабс-капитана.
Впрочем, надо было знать Сергиевского. Кто владеет оружием, для того нет понятия хомута. Вся служба его состояла в том, что он раза три-четыре в год выезжал для инспекции в гарнизоны. Обычно брал с собой лучших учеников, гвардейских офицеров. Те демонстрировали свое искусство. Все остальное время он проводил в столице, был принят в высшем свете, сильно играл, хотя никогда не проигрывался в прах, писал недурные стихи, даже опубликовал кое-что.
В 1912 году он женился. Взял первую красавицу Петербурга, с которой познакомился на балу у Бобринских. Сразу же увез Семушку заграницу, на целый год. Объехали полсвета. Были во Франции, Швейцарии и Португалии, в Италии, на Святой Земле, в Палестине. Как сам признался, с момента женитьбы - никаких карт. Баловство стихами забросил. А вина или водки вообще вкуса не знал.
Где он подхватил это новшество, неизвестно, только после возвращения в Петербург особые классы открыл: бой на кинжалах, на ножах, на стилетах; бой с оружием в двух руках: эспадрон и стилет, шпага и кинжал, сабля и ятаган, два ятагана; а еще бой с ножом и плащом, бой с кинжалом и шляпой, бой на палках...
Семушку свою обожал, как только русский офицер может обожать свою жену. На балы, на благотворительные вечера, на концерты, в оперетку, на балет - все только с Семушкой. Зимой Семушка носила великолепные русские меха, летом - последние парижские модные всплески от Пуаре, с легким налетом Японии, всех ее красноватых листьев клена, золотистых и черных шелков, бумажных зонтиков, нежного бамбука и висячих мостиков через дымчатые водопады...
- Иван Аристархович, покажи-ка мне на карте, что у нас делается по фронту, - сказал он мне в тот же вечер.
- Что у нас может делаться, Михаил Иннокентьевич? Отступаем - сала для пяток не хватает...
- Нет, ты мне по карте покажи!
Я задумку его с полувздоха угадываю.
- И не заикайся, Миша! Как старший по команде, запрещаю!
Да, я снова начальник штаба батальона. В моих руках власть над всеми тремя ротами, над артдивизионом, над разведкой, над обозом, над кухней и лазаретом, над связью, нашими телефонистами и телеграфистами.
- Ты не понял, Иван. Я же к ним не сдаваться. Я за моей Семушкой к ним. Раз она попала в их лапы, значит, надо выручать...
Он смотрит на меня своими серыми прозрачными глазами. Можно сказать, гипнотизирует меня. Гиль! Не такие пытались загипнотизировать!
- Да тебя первый же дозор красных остановит, - говорю я.
- Это бабушка на-двое сказала, - отвечает он. - Переоденусь под мужика...
- Михаил, ты в зеркало смотрелся? Ты - под мужика? Да у тебя на лице...
- Что у меня на лице?
Мне надоедают пререкания.
- Господин капитан!
- Слушаю вас, господин штабс-капитан!
По холодному тону, по выносу красивой головы, по тому, как обозначились ноздри, как смотрят его серые прозрачные глаза, мне все становится понятно. Я могу приказать запереть его в сарае. Но завтра утром сарай будет пустой, а часовой будет хлопать глазами и ничего не понимать. Я могу...
Да что я могу, если капитан Сергиевский все решил?
- Извините, капитан, меня пригласили на свинину. Кугушев из первой роты. Пойдете со мной?
Он чуть заметно улыбается. Даже не улыбается, а просто оттаивает.
- Нет, Иван Аристархович. У меня кое-какие личные дела. Если позволите, я в следующий раз...
И глаза его неожиданно становятся смелыми, летящими.
...Поздно вечером я перехожу через чавкающую грязь. От выкуренного табака немного побаливает голова. Хозяйки в халупе нет, а может, прячется где. В комнате горит керосиновая лампа. Мой Матвеич сидит, как положено, при всем параде, читает свое Евангелие.
- Матвеич, где капитан Сергиевский?
- Так они, знамо дело, ушли, - поднимается Матвеич и одергивает гимнастерку. - И саблщю-то свою не взяли. Зато деньсцика, Григориску, с собой погнал...
Матвеич неодобрительно качнул головой.
Что ж, у него, моего Матвеича, свой охват всего. Рисковать жизнью из-за клочка бумаги, пусть даже с изображением первой красавицы Петербурга, это вне его сообразования. Как и моего. Но что тут поделаешь?
Тут я обнаруживаю, что моя офицерская сумка раскрыта. Оперативные карты торчат из нее углом. И к чему это все? Что было верно вчера утром, то завтра будет совсем наоборот. Сергиевский это знает. Что ж, помогай ему Господь!
Матвеич, кряхтя, стягивает с меня сапоги и уносит их на просушку и почистку. Завтра они будут блестеть.
|
|
| |
|