Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Стилет” -- Рассказ тринадцатый
Послано: Admin 24 Ноя, 2008 г. - 18:37
Белое Дело
|
Василий Сергеевич склонил седоватый бобрик над картой. Было видно, как усиленно пытается он представить себе изменившуюся ситуацию. Конница красных не выходит из Хлебникова. Бронепоезд зато неожиданно оставил своих. Два полка занимают оборонительные позиции. И это при том, что их никто не атакует. Что это? Ловушка? Выманивают? Пригнать-то бронепоезд назад - час-полтора. И покрыть кавбригадой тридцать верст - два часа. А то и меньше, если налегке.
- Разве что бросить нам батальон на эти два полка, - раздумчиво проговорил Никитин. - Подойти скрытно, под покровом ночи, да взять их позиции.
- Атаковать с нашими силами две тысячи красных? - испытующе взглянул на него Волховской. - С их полной шестидюймовой батареей, с тридцатью пулеметами...
- С тридцатью двумя, - поправил его Крестовский.
- Ах, мне бы снарядов... Хоть сотню-полторы, - мечтательно сказал Соловьев. - Вот ужо пропечатали бы им!
- Была бы курочка, сварит и дурочка! - сказал полковник Саввич.
Мы с удивлением посмотрели на него. Никогда не замечали за нашим добрейшим Саввичем язвительности или злости. А тут вдруг будто что-то нашло на него. Лысина его взопрела. Белые усы распушились.
- Да где же этот Сергиевский? - вдруг вспылил и Василий Сергеевич.
- Здесь я, господин подполковник!
Мы даже вздрогнули. У кого научился он этой своей кошачьей походке? Опять вошел никем не замеченный. Отделился от косяка, как был, в рваном зипуне, в старой солдатской шапке. Обозначился в круге света. Нос с горбинкой, прозрачные глаза поблескивают, тонкие губы в полуусмешке.
- Проверили заставы? - спросил подполковник Волховской.
Неловкая пауза. Потом ответ:
- Все хорошо, господин подполковник.
- А что это за наряд такой на вас, Михаил Иннокентьевич?
- Да болван мой, деньщик, взялся помыть шинель, а просушить позабыл. Оставил в сенях. Такой недотепа!
- Хорошо. Ситуация вам, очевидно, известна?
- Никак нет, господин подполковник.
Волховской стал вкратце повторять. О бронепоезде, о пехотных полках, о кавалерийской бригаде Самуйлова, которая отчего-то приушипилась в Хлебникове.
Неожиданно Сергиевский сказал:
- А Самуйлова я заколол.
Он сказал это с каким-то даже сомнением. Словно бы спрашивая нас: того ли Самуйлова, о котором речь идет?
- Что вы сказали, Сергиевский?
- Говорю: Самуйлова я заколол. И начальника штаба его тоже.
- То есть как, заколол?
- А вот этим!
Сергиевский вытянул руку. Из рукава его зипуна выблеснул узкий стальной клинок. Показав нам стилет, капитан Сергиевский убрал его снова в рукав.
Первый пришел в себя Вика Крестовский:
- Миша, ты что же, был в Хлебникове?
- И комиссара еще, - пожал плечами Сергиевский. - Там были еще какие-то, не то эскадронные, не то еще кто... Тоже пришлось...
Подполковник Волховской сдвинул брови. Ус его стал дергаться еще сильней.
- Капитан Сергиевский, доложить о происшествии!
Рассказ Сергиевского был прост. Как те затрещины, что он отвешивал добровольцам, обучая их рукопашному бою. Потребовалось ему вернуться в Хлебников. С деньщиком добрались до предместий. Там, у мельницы, Сергиевский нашел это рванье, переоделся. Оставил своего Веретенникова с конями. Сказал ждать остаток ночи и другой день и ночь, а утром уходить, если он не вернется.
Сам пробрался в городишко. Залез на вышку пожарной команды, оттуда весь Хлебников был виден, как на ладони. Там и просидел до следующего вечера, наблюдая за красными. Он видит всех, его - никто.
Сразу определил, что в особняке купца Гордеева, где он давеча столовался, теперь остановилось большое начальство красных. Видел два пулемета на тачанках. Видел, как к дому купеческому подъезжают красные командиры. Усмотрел и самого комбригады. В полдень вышел плотный, кучерявый “образчик” в кожаной куртке. Все сразу вокруг засуетились.
Почему Сергиевский назвал Самуйлова “образчиком” я не сразу понял.
Во второй половине дня новые части подошли. Вкатились трехдюймовые пушки, не меньше трех батарей. Приехал автомобиль. В автомобиле сидел еще один “образчик”, точнее - пшют, в кожаном пальто, с пенсне на носу. Охраной у него было человек двадцать красных конников. Из автомобиля вытащили и внесли в дом две или три канистры. Еще большая суета началась. Со всех сторон Хлебникова к дому Гордеева поскакали командиры. Ближе к вечеру началась у них пьянка. Не иначе, как был спирт в канистрах.
Пьянка большевицких командиров была Сергиевскому на руку. Он всего и хотел, что зайти в дом Гордеева, взять там кое-что, интересующий его предмет, потом выйти и огородами, лужком пойменным, по-за кустам, зарослями приречными добраться до мельницы.
Ближе к полуночи он спустился с вышки. Дом купца Гордеева он знал хорошо. С главного, высокого крыльца даже не думал подходить. Подобрался с подворья, через угольный склад, через дровянник. Там посидел, дожидаясь, пока угомонятся красные. Но они как двужильные. Три часа утра, а они галдят, хохочут, потом стали из револьверов стрелять.
- Разобрало меня тут, господа, любопытство, - пожимал плечами Сергиевский. - По кому же можно стрелять в три часа ночи?
Подобравшись к самому окну, заглянул. И ахнул. Сидят красные бандиты за столом, на столе всякая снедь, не иначе что из купеческих ларей, окорока, капустка, моченые яблоки, пироги и все такое прочее. Из канистры в кружки спирт льют. Потом кружки в глотки запрокидывают. И начинают целиться из своих браунингов, наганов и маузеров. Общим счетом человек восемь-десять.
А целятся по трем купеческим дочкам. Они возле отца сгрудились, у каждой на голове по свече. У самого купца Гордеева на голове свечи не было. Может, сбили; может, сама упала. А на девчушках, из которой самой маленькой было шесть лет, по свечечке. Купец стоит в одном исподнем перед ними, на самом лица нет, весь белый, борода мокрая, губы трясутся, умоляет их: “Граждане-товарищи! Казните меня, Христом Богом прошу! Деток моих не трогайте...”
Те в ответ: ба-бах! ба-бах! Купцу руку оцарапало. Кровь по рубашке потекла. Дети визжат. Купец на колени падает: “Христом молю, убейте меня, не дайте видеть этого!” Самуйлов с пшютом, что в пенсне, хохочут: “Убьем, убьем!” И остальные ржут. И снова целятся по детям.
- Тут мое терпение иссякло, - продолжал капитан Сергиевский. - Открыто пошел я в сени. Часовой там был... Ну, с ним разговор короткий. Кто идет? Лопе да Вега! Он и ружье не успел поднять. А дальше, с его-то ружьем, со штыком, еще проще стало...
Самое примечательное, что капитан Сергиевский даже не думал стрелять. Еще более странным было то, что и красные, увидев перед собой человека в рваном зипуне и с винтовкой, вдруг словно бы разучились нажимать на спусковые крючки. Он их колол, а они пытались отбиваться саблями да казачьей пикой, да карабином. Или так напились, что представлялось им все игрой?
Потом, после не самого удачного удара, когда штык пришпилил краскома к печи и сломался, Сергиевский продолжал свое дело стилетом. Стилет он предусмотрительно спрятал в сапог. Добрался до товарища Самуйлова. Самуйлов стал размахивать саблей. Очевидно, решил, что он мастер сабельных ударов.
- А в сабельном бою, господа, сами понимаете, дается право только на один удар. Он рубанул, да по столу попало, а я - возле него... Сами понимаете, человечья кожа не кираса, против стали не защита! Да если б и кираса была, так что ж?..
Купец Гордеев тоже подмог. В один из моментов ударил красного кавалериста кулаком по виску. Тот и скувыркнулся, аж из сапог своих вылетел. А пшюта в пенсне животом придавил, у того и пенсне лопнуло.
Потом они бежали, слава Богу, что городишко-то свой купец Гордеев знал до каждого лабаза, до каждой завалинки, до каждого куста. С дочками и бежал, задыхаясь и зажимая им рты ладонью. По задворкам, огородами, лужками прокосными, по-за кустам приречным. Добрались до мельницы, девчонок поперек коней, сами по двое на хребтину: выноси, сивка-бурка, а не то запрягут тебя красные в свои телеги...
- Уже когда к заставе нашей подобрались, купец-то и говорит: Михаил Иннокентьич, а перебил ты, почитай, всю верхушку бригады. Тот с саблей - Самуйлов. А в пенсне был комиссар ихний. А с усами - начальник штаба. Пикой хотел тебя заколоть молодец - то командир полка червонных казаков...
Сергиевский закончил свой рассказ.
Тишина в горнице - мышь под половицей скребется, а нам слышно.
Подполковник Волховской молчит. Молчим и мы все.
Неожиданно полковник Саввич высоким голосом, точно подвывая по-бабьи, кричит:
- Так что вам там нужно было, в этом Хлебникове?
И никто не рассмеялся. Нет, повернулись снова к капитану Сергиевскому.
А он, хитер-бобер, вдруг подмигнул мне:
- Так я же докладывал господину штабс-капитану. Иван Аристархович, разве нет?..
Подполковник Волховской удивленно посмотрел на меня.
Спустя час наш батальон выходил. Теперь мы были уверены, что красные нас преследовать не станут. Я смотрел, как на рысях удаляются разъезды наших охотников. Как не в ногу, по липкой слякоти, шагают офицеры, рота за ротой. Вот рота Шишкова, за нею рота Видемана. На лицах офицеров терпение и упрямство. Выйдем, выживем!
За ними, напрягаясь изо всех сил, тянут постромки лошади, артиллеристы подталкивают пушки и зарядные ящики сзади. Бредут за фурами санитары, эти как всегда кто в лес, кто по дрова, для них строя нет, да и на что он им? Их дело - таскать да перевязывать. Между ними семенит наш батальонный фельдшер. В телегах сидят, свесив ноги, раненые и связисты со своими телефонами. Потом прочие обозные, всякое имущество, чемоданы, мешки, тюки, рухлядишка походная. Наконец, месят грязь и помогают лошадям кашевары - руками подпихивают полевые кухни.
Последними, прикрывая наш отход, движется учебная команда капитана Сергиевского. Два пулемета на тачанках. Сам на жеребце. Рядом его деньщик Веретенников. Увидел меня, разулыбался.
Я подъехал к Сергиевскому.
- Ты так и не сказал, Миша... Насчет фотографии. Забрал ты ее?
- Забрал, Иван Аристархович.
Больше ни слова.
Я повернул свою лошадь.
Его Семушка умерла в январе этого 1919 года. От тифа. Ехала к нему из Питера.
Белград, 1930 год; Нью-Йорк, 1965 год
(Цикл публикаций из эмигрантских изданий)
|
|
| |
|