Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “На курганах” -- Рассказ 14-й
Послано: Admin 24 Дек, 2008 г. - 13:07
Белое Дело
|
Эшелоны идут и идут. Отходит Добровольческая армия. Не взяли мы Москвы. Оставили Орел и Курск. Оставили Харьков. Оставляем города и села. Ставни домов и лабазов захлопываются, будто не хотят видеть нас больше. Не хотят видеть красного зарева, что ползет с севера на юг.
Через день все пространство за гребнем покрыто войсками. Дымы костров. Передвижение колонн. Это 23-я советская дивизия. Это кавкорпус Удодова. Это сделавшие марш и ловким маневром вышедшие к курганам незнакомые части. Их передовые заставы рассредоточены по гребню. Их орудия пока не тревожат нас. Но разведка доносит: более тридцати орудий!
Приказ из штаба: продержаться еще один-два дня. Последний бронепоезд нас заберет. В двадцати верстах к югу подготовлен заслон из двух полков. Мы проскочим и отправимся на отдых.
Алеша Беме подскакивает на своем жеребце.
-Господин штабс-капитан, на вашем фланге ударная часть. Московские красные курсанты. Офицеры у них за командиров...
Он мотает головой, как от зубной боли. Поворачивает жеребца и уносится прочь. Большего он не знает. Но и то, что сообщил, имеет большое значение. Офицеры на службе у красных... Нам известно, что большинство их пошло служить большевикам вынужденно. И все-таки, взяв в плен, мы расстреливаем их.
Я вспоминаю штабс-ротмистра Барановского. Как он стоял перед нами. В лице не страх - облегчение. Как он, откашлявшись, сказал: "Благодарю вас, господа офицеры. С Богом!" Мы дали залп...
То, что красные курсанты - не мужики из Тульской и Калужской губерний, мы уже испытали на себе. Это отборные части. Несколько месяцев их муштруют лучшие кадры бывшей Императорской Армии. Комиссары умно и упорно вбивают в их головы ложь: добровольцы - враги, убийцы, бандиты, они достойны только одного - смерти, революция в опасности, сегодня вожди мировой революции надеются только на вас, красных курсантов...
То, как на гребне эти курсанты выдвигаются, занимают позиции, расставляют пулеметы, готовятся к атаке, подсказывает мне: они хорошо обучены, у них опытные командиры. Эх, командиры!..
Я наблюдаю в бинокль за одним из них. На прекрасном тонконогом жеребце-дончаке. С двумя ординарцами. Возможно командир батальона или полка. Он ловко сидит в седле. Время от времени тоже подносит бинокль к глазам. Потом отдает приказания, показывает рукой на кусты, на ложбину, на заливной лужок. Курсанты послушно выполняют все, что он требует. До взвода их окапывается перед кустами. Еще до полуроты роют стрелковые ячейки под гребнем. Вгрызаются в серую твердую землю. Другие укрываются за увалами.
-Ишь ты, цепко сжимает!
Это мой взводный Кулебякин, тоже штабс-капитан, начинавший воевать еще на Стоходе в 1915-ом. У него острый взгляд, тонкий кривоватый нос с резким вырезом ноздрей, топорщащиеся усы.
-Да, старого кадра офицер, - соглашаюсь я.
Мы, офицеры со стажем, не злимся, если видим против себя достойного противника. Иногда мы даже любуемся им. Мы знаем, что в случае плена с нами он сделает то же, что и мы. И дай Бог, чтобы это был честный расстрел!
Некоторые офицеры пробуют судьбу: берут на мушку красного командира с ординарцами. Их выстрелы всадника не заботят. Он знает, что на расстоянии полутора-двух верст только сам Господь может направить пулю ему в сердце. Но комиссары отменили Бога. А сам этот краском привык не бояться ружейной стрельбы.
-Все готово, Владислав Борисыч? - спрашивая я Кулебякина.
-Ждем-с!
-Пулеметные расчеты...
-Не подведут! Юнкер Александров скрытно переместился во-он туда, под ракитник...
Первый выстрел пушки с той стороны все-таки заставляет нас вздрогнуть. За ним ударила вторая, третья... пятая... двенадцатая... Ахнули разрывы, засыпав нас землей. Началось!
Снарядов красные не жалеют. У них никогда не было недостатка в них. Лупят по нам вдоль и поперек. В первые же полчаса курганы превратились в сплошное пекло. Взрывы выворачивают столбы земли, песка, разметывают наши укрепления. Бревна сыпятся на головы зарывшихся офицеров и юнкеров. Уже есть первые потери, кто-то ранен, кто-то контужен. Самое паршивое - быть убитым таким бревном или тележным колесом или быть придавленным лошадью.
Наш Соловьев отвечает на большевицкий огонь. Его пушки и гаубицы стараются подавить красные батареи. Но пять стволов против тридцати!
А вот и цепи противника.
Они неправдоподобно густы. Первая, вторая, третья, четвертая... Откуда у большевиков столько живой силы? Да, мобилизацию они провели образцово. Тех, кто не желает идти в "красную армию", расстреливают. Тех, кто укрывает дезертиров, вешают, а дома их сжигают. Политотделы работают. Агитаторы размахивают наганами и флагами по сельским советам. Два месяца, и полки их снова в полном составе.
На моем левом фланге разгорается ружейно-пулеметный огонь. Офицеры и юнкера сбивают первый вал красных курсантов. Такают наши два пулемета. Винтовочный огонь густ, деловит, прицелен. Курсанты залегают.
Я рассматриваю поле боя в бинокль.
Вижу красного наблюдателя с телефоном. Он неосторожно высовывается из "лисьей норы". Он корректирует огонь красной батареи. На огневую точку поручика Лепешинского, командира второй пулеметной команды, обрушивается шквал огня.
Только бы удержался Лепешинский!
Опять поднимаются курсанты. Торопливо стреляют из винтовок и наступают.
Пулемет Лепешинского ожил.
Из ракитника в то же время полыхнуло во фланг курсантам. Они оказались зажаты огнем, как ножницами. Сначала они этого не понимают. Потом начинают откатываться. Назад, к кустам, к вырытым окопам, за прикрытие брустверов. Оставляя там и здесь серые комки убитых и раненых. Александров со своим пулеметным расчетом чрезвычайно удачно выбрал момент вступления.
-Хорошо, Иван Аристархович! - кричит в телефон полковник Волховской. - Мы тут их тоже поуспокоили...
-Их наблюдатель на высотке Кудрявая. Корректирует огонь...
Через две минуты единственным выстрелом из 48-мм гаубицы красный наблюдатель накрыт. Вместо высотки Кудрявой - дымящаяся воронка.
Мой наблюдатель докладывает в это время:
-За кустами скопление. Подходят еще две колонны. Не меньше трехсот штыков!
Это подпоручик Лискин.
-Хорошо, продолжайте наблюдение!
И в трубку Соловьеву:
-Кусты, квадрат 24, большое скопление противника!
Но и красные не сидят без дела. Их батареи просыпаются и бьют с таким остервенением, что кажется, пришел конец света. Ах, Михаил Юрьевич, нет вас рядом с нами. Некому описать эту жуть! Разрывы, визг осколков, пулеметные очереди, винтовочные залпы, крики раненых. Бегут санитары с носилками. Свистят взводные. Красные курсанты, подкрепленные двумя колоннами, снова ведут наступление. Они поднимаются во весь рост. Их командир на красавце-дончаке гарцует, не обращая внимания на ружейный огонь. Оба ординарца и знаменосец позади. Знамя небольшое, красное, видное издалека.
Я вижу, как мои стрелки стараются сбить и командира и знаменосца.
-По цепям противника...- я делаю паузу, чтобы все взяли прицел. - Пли!
Лепешинский косит курсантов из своего "Льюиса".
Они продолжают бежать на нас. Позади их - бездвижные трупы, корчащиеся раненые. Но они бегут, кричат "ура!", винтовки наперевес.
Тут я замечаю, что пулемет из ракитника молчит. Нет огня Александрова! Неужели накрыли снарядом, как и мы накрыли их наблюдателя?
-Дай мне Александрова! - кричу я телефонисту.
Он крутит ручку.
Я вижу глаза юнкера. Не могу вспомнить его фамилию. Но глаза его горят ожиданием приказа.
-Юнкер, быстро вниз, к ракитнику! Выясните, что с пулеметом. Почему не открывают огня...
Молоденький юнкер легко выбрасывает свое тело за бруствер. И бежит вниз...
-По цепям противника... Пли!
|
|
| |
|