В.Черкасов-Георгиевский «Товарищ моей юности великий поэт-СМОГист Леня Губанов (1946 – 1983)»
Послано: Admin 09 Окт, 2009 г. - 17:30
Литстраница
|
В.Батшев “Губанов"
Я вспоминаю его, и захлебываюсь потоком метафор, образов, олицетворений.
Почему в одной из литературных студий московского Дворца пионеров его не любили?
Наверное, потому, что выпадал из общего хора этот мальчик, который в 14 лет написал, как девочки во дворе играют в «Классы», но приходят «угрюмые рабочие и ломом разобьют рисунки», а потом «на синих спинах самосвалов осколки детства увезут».
Кроме прекрасной аллитерации, откуда у него в том возрасте эта неприязнь к классу-гегемону? Ведь он рос в рабочей среде – отец – инженер, брат – на заводе. Но мать – в ОВИРе.
Не отсюда ли, не от семьи ли и пошел этот протест?
Через год его выгнали из школы, он поступил в вечернюю художественную. Была и такая школа. Он рисовал, но поэзия оказалась сильнее, и в 17 лет он написал поэму «Полина», которая сразу же стала известна и мгновенно выбросила его в первый ряд тогдашних молодых.
«Полина! Полынья моя!» – кричал он, стремясь в эту полынью, в эту придуманную алитерированную женщину, которая и «полонила меня палитрой» и именно отсюда те двенадцать строк, которые выбрал Сергей Дрофенко, тогдашний зав отделом поэзии «Юности».
Поэму, по словам Губанова, ему передал Евтушенко, удивленный появлением юного гения.
Дрофенко выбрал («Юность» № 6, 1964):
Холст 37 на 37.
Такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
И не от праздности совсем.
Когда изжогой мучит дело,
И тянут краски теплой плотью,
уходим в ночь от жен и денег
На полнолуние полотен.
Да, мазать мир! Да, кровью вен!
Забыть измены, сны, обеты,
И умирать из века в век
На голубых руках мольберта.
Кроме публикации в «Пионерской правде» да в сборнике стихов «питомцев» дворца пионеров, это – единственная прижизненная публикация Леонида Губанова (1946-1983) в СССР.
Когда сегодня недолгий смогист Алейников пытается присвоить себе создание СМОГа, напрашивается вопрос: «Это с каких пор провинциалы-лимитчики, приехавшие штурмовать столицу, организовывали в ней литературное общество из москвичей?»
В то же время творчество Губанова буквально пошло по рукам, и здесь не каламбур, а именно – его разворовывали, цитировали в своих произведениях, не брезговали явным плагиатом. Даже очень известные поэты.
Его системой образов пытались воспользоваться эпигоны, но быстро стихали – не хватало губановского запала, выплеска, выкрика, отчаянья.
Эпигоны обычно берегут здоровье.
Губанов не берег ни стихов, ни себя.
Он пил, гулял, шатался по стране, опускался на дно и вновь поднимался, менял жен и друзей. Его не печатали, сажали в сумасшедшие дома, били, терроризировали дома.
А он все время писал, утверждая свою собственную поэтику, не похожую ни на чью другую. Ему мешали падежи, и он плевал на них, ему мешали ритмы, и он придумывал новые -- тогда и рождались поразительные строки, которые и через много лет звучат:
Красные деревья – громче, чем бинты
Певчие евреи – пешие беды.
Но почему, почему, хочется спросить, как такое может, вообще, быть?
Может, может, потому что красные осенние деревья тоскливы, как и больничные бинты. И также в осенней тоске хочется кричать, будто от боли.
Губанов – поэт ощущений.
«В атаку идет анекдотов слепая пехота!»
Как точно замечено – слепая, потому что анекдот не видит цели, он идет в наступление, как в темноте, как слепой.
И обращение к Пушкину. Нет, не к Пушкину, а к Дантесу – парафраз Маяковского, но как он переворачивает «великосветского шкоду»:
Что же сделали вы, сукин сын Дантес,
На атасе у притихшей реки?
Я отбросил пистолет, как протез,
У которого растут синяки…
(Журнал «МОСТЫ» №22. Владимир Батшев. СМОГ: поколение с перебитыми ногами. Записки старых лет. http://www.le-online.org/index.php?option=com_wrapper&Itemid=68)
+ + +
Леонид Губанов
Поэма «ПОЛИНА»
Полина! Полынья моя!
Когда снег любит, значит, лепит,
а я, как плавающий лебедь,
в тебе, не любящей меня.
Полина! Полынья моя!
Ты с глупым лебедем свыкаешься
и невдомек тебе печаль моя –
что ты смеркаешься, смыкаешься,
когда я бьюсь о лед молчания.
Снег сыплет то муко´й, то му´кой,
снег видит – как чернеет лес,
как лебеди, раскинув руки,
с насиженных слетают мест.
Вот только охнут бабы в шали,
дыхнут морозиком нечаянно,
качать второму полушарию
комочки белого отчаянья.
И вот над матерьми и женами,
как над материками желтыми,
летят, курлычут, горем корчатся
за теплые моря в край творчества.
Мы все вас покидаем, бабы,
как Русь, сулящую морозы,
и пусть горят в глазах березы, –
мы все вас покидаем, бабы.
Мы – лебеди, и нам пора
к перу, к перронам, к переменам.
Не надо завтра пельмени,
я улетаю в двадцать два.
Ведь перед красным лесом венам
плевать на совесть топора.
Когда дороги остывают,
пророчат вороны семь бед,
планета дышит островами
необитаемых сердец!
Забыв о кошельках и бабах,
ждут руки на висках Уфы,
как рухнут мысли в девять баллов
на робкий, ветхий плот строфы.
Душа моя – ты таль и опаль.
Двор проходной для боли жаждой.
Но если проститутка кашляет,
ты содрогаешься, как окрик.
Но все же ты тепла и зелена
и рифмой здорово подкована.
Я сплю рассеянным Есениным,
всю Русь сложив себе под голову.
Давно друзей не навещаю я –
все некогда: снега, дела...
Горят картины Верещагина
и пеплом ухают в диван.
А где-то с криком непогашенным,
под хохот и аплодисменты,
в пролет судьбы уходит Гаршин,
разбившись мордой о бессмертье.
Так валят лес, не веря лету.
Так, проклиная баб и быт,
опушками без ягод слепнут
запущенные верой лбы.
Так начинают верить небу
продажных глаз, сгоревших цифр,
так опускаются до НЭПа
талантливые подлецы.
А их уводят потаскухи
и потасовка бед и войн.
Их губы сухо тянут суки,
планета, вон их! Ветер – вон!
При них мы сами есть товар,
при них мы никогда не сыты.
Мы убиваем свой талант,
как Грозный собственного сына.
Но и тогда, чтоб были шелковыми,
чтоб не могли ступить на шаг,
за нами смотрят Балашовы
с душой сапожного ножа.
Да! Нас, опухших и подраненных,
дымящих, терпких, как супы,
вновь распинают на подрамниках
незамалеванной судьбы.
Холст 37 на 37,
такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
и не от праздности совсем.
Мы сеятели. Дождь повеет,
в сад занесет, где лебеда,
где плачет летний Левитан, –
Русь понимают лишь евреи.
Ты – лебедь. Лунь. Свята, елейна,
но нас с тобой, как первый яд,
ждут острова Святой Елены
и ссылки в собственное – я!
О, нам не раз еще потеть
и, телом мысли упиваясь,
просить планету дать патент
на чью-то злую гениальность!
Я – Бонапарт. Я – март. Я плачу
за морем, как за мужиком,
и на очах у черных прачек
давлюсь холодным мышьяком.
Господь! Спаси меня, помилуй!
Ну что я вам такого сделал?
Уходит из души полмира,
душа уходит в чье-то тело.
И вот уже велик, как снег,
тот обладатель.
Не беспокоясь о весне,
он опадает.
Но он богат, но он – базар,
где продают чужие судьбы.
Его зовут месье Бальзак,
и с ним не шутят.
С его пером давно уж сладу нет,
сто лет его не унимали.
Ах, слава, слава – баба слабая,
какие вас умы не мяли?..
Долой ваш суд, моя посредственность,
не прячьтесь в воротник, бездарность.
Как! Вы не можете без дамы?
На кой мне черт твоя наследственность?!
Когда мы сердце ушибаем,
где мысли лезут, словно поросль,
нас душат бабы, душат бабы –
тоска, измена, ложь и подлость!
Века, они нам карты путают,
их руки крепче, чем решетки,
и мы уходим, словно путники,
в отчаянье и отрешенность.
Мы затухаем и не сетуем,
что в душу лезут с кочергою.
Как ветлы над промокшей Сетунью,
шумят подолы Гончаровых.
Ах, бабы, бабы, век отпущен вам.
Сперва на бал, сперва вы ягодка.
За вашу грудь убили Пушкина.
Сидела б, баба, ты на якоре.
А-у! Есенину влистившая
глазами в масть, губами клевыми,
ты обнимаешь перестывшего
за не познавших, но влюбленных.
Тебе, не любящей одних,
его, как мальчика, швырять.
Да, до последней западни.
Да, до последнего шнура!..
О, если б знали вы, мадонны,
что к Рафаэлю шли на Пасху,
что гении сидят, как вдовы,
оплакивая страсть напрасную.
Что гении себя не балуют,
что почерк их ночами точится.
Что издеваются над бабами,
когда не в силах бросить творчество!
Когда изжогой мучит дело,
и тянут краски теплой плотью,
уходят в ночь от жен и денег
на полнолуние полотен.
Да! Мазать мир! Да! Кровью вен!
Забыв измены, сны, обеты.
И умирать из века в век
на голубых руках мольберта!
Полина! Полоня меня
палитрой разума и радости,
ты прячешь плечики, как радуга,
и на стихи, как дождь, пеняешь.
Но лишь наклонишься ты маком,
губами мне в лицо опав,
я сам, как сад, иду насмарку,
и мне до боли жалко баб!..
Январь 1964
(Источник с сайта "Леонид Губанов" -- http://gubanov.yarus.aspu.ru/?id=82)
|
|
| |
|