МЕЧ и ТРОСТЬ
16 Янв, 2021 г. - 04:34HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Апостасия
· МП в картинках
· Царский путь
· Белое Дело
· Дни нашей жизни
· Русская защита
· Литстраница

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год
· КОЛЕМАН: Тайны мирового правительства

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
В.Черкасов - Георгиевский «Колчак и Тимирева»: Из готовящейся в печать новой книги
Послано: Admin 07 Ноя, 2005 г. - 18:34
Литстраница 

* * *
Рассмотрел Тимиреву и получил свой магнетический удар в сердце Александр Васильевич вскоре в Гельсингфорсе на квартире их общего с Тимиревым друга, тоже порт-артурца, командира броненосца «Россия» каперанга Н.Л.Подгурского. Анна приехала из Петрограда к мужу на три дня, чтобы подготовить свой переезд сюда с ребенком.

Глядя в застолье на остывающих после недавних боев офицеров, сгрудившихся здесь как в кают-компании, Анна думала, что война на море не похожа на сухопутную. Моряки или гибнут вместе с кораблем, или возвращаются из похода в привычную обстановку порта в приморском городе. И от этой турнирной рыцарственности, невозможности, как у армейцев, сидеть в грязных окопах, мокнуть под дождем на позициях, оказываться в порыжелой, мятой шинели, флотские офицеры неувядаемо элегантны. Совсем не случайно, что на корабли шли представители лучших аристократических родов России.

У Анны лежало камнем на сердце, что почти все петербургские мальчики, с которыми она встречалась в юности, уже погибли в гвардейских полках. В каждой близкой ей семье кто-нибудь был на фронте, от кого-то не было вестей, кто-либо ранен. Трудно было в Питере попасть на застольную встречу, где еще умели радоваться. Она с начала войны об этом забыла. В гельсингфорсский вечер с нее будто сняли мрак и тяжесть последних месяцев. Анне стало легко, весело и потому, что, как всегда в компании, Александр Васильевич был ее центром.

Она видела, как он прекрасно рассказывал; и о чем бы ни говорил - даже о прочитанной книге, оставалось впечатление, что это им пережито. Весь вечер они провели рядом, «невольно» располагаясь неподалеку друг от друга.

Долгое время спустя Анна спросит Александра Васильевича, что он подумал тогда о ней у Подгурского? И он восхищенно ответит:

– Я подумал о вас то же самое, что думаю и сейчас…

Капитан Колчак по своему родословцу, белоснежной военной косточке был образцом джентльменства и рыцарства, с которым по этим качествам из Белых вождей мог сравниться только флигель-адъютант Свиты Его Императорского Величества, получивший в первые же дни этой войны первый офицерский Георгий, конногвардейский ротмистр барон П.Н.Врангель. От того, что Колчак влюбился в самом разгаре на Балтике сражений с кораблями командующего германским флотом принца Генриха Прусского, он как на турнире со щитом фамильного герба дрался во всем блеске своих возможностей. Словно из окошка терема над унылыми финскими шхерами, фьордами не сводила глаз Анна с его миноносца…

В Морском Генштабе Колчак теперь был главой оперативного отдела, так сказать, заведуя Балтфлотом, театр которого был главным в надвигающейся войне. Участвуя во флотских маневрах, Колчак быстро стал специалистом в области боевых стрельб, минного дела, использования торпед. Занимаясь военным судостроением, Колчак разрабатывал детали нового типа крейсеров. В боевой подготовке флота Его Императорского Величества произошел перелом.

С весны 1912 года Колчак уходит в плавсостав Балтийского флота, которым командовал тоже умница адмирал Н.О. фон Эссен. Здесь Александр Васильевич служит в минной дивизии капитаном эсминца "Уссуриец", затем – на дивизионной базе в Либаве, где живет его семья, в которой сын Ростислав и дочь Рита. В декабре 1913 года Колчаку присваивается звание капитана 1-го ранга, командующий Эссен назначает его флаг-капитаном по оперативной части у него в штабе на броненосце "Рюрик". В то же время Александр Васильевич командует одним из лучших эскадренных миноносцев "Пограничник", посыльным командующего в течение года.

С весны 1914 года Колчак сосредоточен на ускоренной подготовке флота к боевым операциям. Он уточняет и развивает стратегические идеи защиты Балтийского моря, разработанные при нем в Морском Генштабе. Накануне войны Колчак успевает послужить и в отряде подводного плавания Балтфлота. Там непосредственно в первый день войны Александр Васильевич сделал первое боевое задание флоту и осуществил – закрыл сильным минным полем вход в Финский залив.

С начала войны Колчак, помимо разработки оперативных заданий, планов, постоянно шел в прямое дело. В декабре 1914 года уже мастером ведения минной войны капитан Колчак во главе отряда крейсеров забрался в немецкое расположение и сумел поставить заграждения за островом Бронхольм у Карколи.

…В феврале, вскоре после встречи с Анной, капитан Колчак, командуя четырьмя миноносцами, рано утром шел к Данцингской бухте по морю с массой льдин. Он вел между ними свои корабли со слабыми бортами, отлично используя опыт Колчака-Полярного. Зима была метельная, но не морозная, а на воде ветер хуже стужи. Море мощно не замерзало, покрываясь лишь тонким льдом, промозгло паря из проломов.

Колчак стоял на головном миноносце в рубке с его командиром, радуясь, что к скверному сейчас для германцев туману повалил и снег. Его корабли призраками скользили к бухте со стоянкой их флота, где немцам никогда не приходило в голову, что сюда могут приблизиться русские. Снег плотным тюлем висел над морем, как не пожирали его бахрому волны. Миноносцы двигались на грани «видимость – ноль».

У самой Данцингской бухты в ветряную прореху хлопьев мелькнули тени вражеских кораблей. Три их гуськом уходили мимо вдаль, показывая русским местную дорогу с чистой водой. Вахтенные германцев и не подумали как следует глянуть в приоткрывшееся снежное окно, где замерли «стоп-машиной» колчаковские миноносцы. Там, как им показалось, тягуче, грозно в тумане и снегопаде колыхалось лишь ледяное крошево.

«Малым вперед» выдвинулись на чистую воду русские. Начали ставить первую партию мин: летели вниз, грузно плюхаясь в воду со снежным салом, рогатые шары. И потекла упругая «посевная» на закруживших вокруг бухты миноносцах: новую партию гнали на бесшумных вагонетках к борту, сверяли по картам глубины, снимали кольцевую оплетку минрепов, метая мины на смертоносный урожай врагу.

Так под командой Колчака выставили 200 мин. На них подорвались 4 крейсера, 8 миноносцев, 11 транспортов немцев. После этого принц Генрих Прусский приказал своим кораблям не выходить в море, пока не найдутся средства борьбы с русскими минами.

* * *
К веcне Анна с сыном совсем переехала в Гельсингфорс, семья Тимиревых поселилась в освободившейся квартире Подгурского (столь «мемориальной» для новой хозяйки первым свиданием с Колчаком). Она была с мебелью, дом на бульваре невдалеке от моря. Анне все здесь и окрест нравилось – красивый, очень удобный, легкий какой-то город. И близость моря, и столь теперь нужные ей белые ночи, когда мыслям об Александре Васильевиче будет меньше мешать сон. От всех этих новых ощущений у Анны просто дух захватывало. Иногда, идя по улице, она ловила себя на том, что начинает бежать бегом.

Гельсингфорс был жизнеутверждающе аккуратен. Зимой солнце звонко сияло на заметенных к панелям сугробам, на инее деревьев. Под их ровными кронами дома голубоватого камня затейливо теснились по чистеньким нешироким улицам. В утреннем порту, когда ночью подмораживало, парадно гладким становился лед рейда.

Затяжная весна к маю наконец победила. Город утонул в листве бульваров и садов. Он стоял на граните своих набережных у тихой воды самым пригожим и хозяйственным образом. Игрушечно плыли трамваи между убористо-броских витрин магазинчиков, и лишь на Эспланаде они роскошно высверкивали во все стены. Молчаливы полицейские в черных сюртуках, но галдит смесь шведской и финской речи неторопливой толпы, так же надписи на двух языках испестрили вывески, таблички с названиями улиц. И мудрены прически поголовных местных блондинок, молочна свежесть их щек…

« - Однако он не отрывал у Подгурского весь вечер глаз от меня», – думает Анна, вживаясь в комфортабельный уклад, несмотря на войну, этого иностранного города: газовые плиты, центральное отопление, безукоризненные уличные уборные, буфеты-автоматы.

Как бы мило тут не казалось, но якорно вонзалось, что в Гельсингфорсе стоил флот России, теперь – воюющей империи. И среди разношерстности шведско-финских и российских чиновников, врачей, торговцев, финансистов, самой разной интеллигенции флотские офицеры Его Величества блистали украшением и самым органичным верхним слоем их общества. Перед офицерской работой там, за рейдами, громом пушек, бурунами торпед и взрывами мин, меркли самые богатые и породистые здешние люди, бледнели любые престижность и занятия. Русские моряки были хозяевами порта-города и стали героями этой столицы флота.

Капитанская жена Анна Тимирева чувствовала себя здесь так же, как матушка-супруга батюшки-священника во вверенном тому приходе. И это ее еще острее тайно обуревало, потому что она теперь думала о двоих, кому обязательно надо вернуться из сражения. Она была невыносимо эмоциональна, страдая от богатства рушащихся на нее звуков, каких-то неотвязных мелодий в душе, ведь они сопровождали Аню с появления на свет у выдающихся музыкантов-родителей. Француз Бержерон гораздо позже, из окружения Верховного правителя России Колчака, оценивший женскую прелесть Анны, не смог понять одну из артистических причин этого, заикнувшись лишь о ее якобы «простом» казачьем происхождении.

Из терских казаков Сафоновых был только ее дед по отцу, но и он выслужил чин генерал-лейтенанта, командовал Терской казачьей бригадой, потом – 2-й Кавказской казачьей дивизией. Отец, выпускник Александровского лицея и Петербургской консерватории, помимо руководства Московской консерваторией, являлся главным дирижером концертов Русского Музыкального общества. Сподвижник великих Чайковского и Танеева, он создал свою пианистическую школу, среди учеников которой знаменитые А.Н.Скрябин, А.Ф.Гедике, сестры Гнесины, Н.К.Метнер, А.В.Гольденвейзер. Дед Анны Тимиревой-Сафоновой по матери – министр финансов И.А.Вышнеградский, занимавший этот пост с 1888 по 1892 годы. Никто иной, как он, выдвинул могущественного позже С.Ю.Витте в качестве государственного деятеля. А мама Анны окончила Петербургскую консерваторию по классу пения с золотой медалью, концертировала в 1880-е годы.

Ближе к лету в Гельсингфорс перебралась и семья Колчаков. Жена Александра Васильевича с пятилетним сыном Славушкой, как его все называли, остановились пока в гостинице. И потому что до этого Колчаки заглядывали к Тимиревым на квартиру, а не застав, оставили визитки, Анна с мужем пришли с ответным визитом.

Они застали там еще нескольких общих знакомых. Софья Федоровна Колчак рассказывала о том, как они выбирались из Либавы под ураганом немецких снарядов. Те еще в прошлом году обещали снести город с лица земли. Софье Федоровне пришлось бросить там много имущества. У нее был дар рассказчицы.

Тимирева разглядывала с ног до головы эту высокую, стройную женщину моложе 42-хлетнего Колчака всего на пару лет. И странно для положения Анны – та ей очень понравилась, прежде всего тем, что весьма отличалась от других жен морских офицеров, была более интеллектуальна. Что всерьез говорить о местных русских дамах? У многих целью жизни было покрасивее обставить гостиные легкой финской мебелью, непременно повесить над крахмальными скатертями столов грандиозные абажуры. Они со всем вниманием поддерживали в своих апартаментах нерусскую чистоту с помощью финнок-горничных, и высшей приметой их здешних традиций было есть перед супом простоквашу с корицей без сахара…

Через несколько дней Анна чудесно встретила Колчака наедине. Город был по-военному затемнен, и лишь кое-где мерцало его обычное освещение синими лампочками. Монотонно падал дождь, Анна брела, укрываясь зонтом, думала:

«Как тяжело все-таки на всех нас лежит война. Одя, – как называла она сына Владимира уменьшительно от Володи, – мой еще такой маленький. Как страшно иметь еще ребенка…»

Что-то поманило ее на тусклой улице, она вскинула глаза – навстречу шел Колчак! Они остановились и в смущении заговорили пустые вежливые слова. Глаза их твердили другое.

Поболтали под проливным дождем несколько минут, договорились, что вечером с супругами встретятся в компании друзей. Колчак зашагал дальше.

Какая удача была ей застать в Гельсингфорсе Александра Васильевича, редко сходившего с кораблей на берег… А он признается ей позже:

"Когда я подходил к Гельсингфорсу и знал, что увижу вас, он казался мне лучшим городом в мире".

После того, как капитан скрылся в дожде, Анна вдруг отчетливо подумала:

«А вот с этим я ничего бы не боялась. – Она спохватилась, в голове мелькнуло лицо мужа, его нежный и робкий взгляд. Она сумела покраснеть даже на сыром воздухе, воскликнув про себя насчет Колчака: – Какие глупости могут прийти в голову!»

Однако где бы теперь они на людях ни встречались, всегда выходило так, как в их первый вечер у Подгурского. В большой и малой компании их стулья, кресла оказывались рядом, между ними находились, вспыхивали остроумные замечания, слова, от которых легко завязывался общий разговор. А если его русло уходило в сторону, они слаженно уводили струйку своей беседы в сторону. Говорили обо всем на свете и не могли наговориться. На самом пике их многозначительных слов, самой доверенной ноте более мудрый Колчак пытался остановить этот поток:

– Не надо, знаете ли, эдак уж расходиться. Ведь кто знает, будет ли еще когда-нибудь так хорошо, как сегодня.

Бывало, что их солирование бросалось в глаза, когда все в гостиной уже уставали. Но этим двоим было мало. Их несло как на гребне волны. Миной-рогаткой? Но Анна потом всей собой ощущала: так хорошо, что ничего другого и не надо.

Грешно-то как, иногда спохватывалась она, ведь война… О том, что у нее есть муж, а у Колчака жена, уже потерявшая двоих деток, Анна после таких встреч думала все меньше.

Как некстати в этом затемненном от обстрелов городе обрушилась на них любовь! А раньше его лоск и нравы были словно созданы для романов.

По вечерам в уют гельсингфорсских квартир вплывало блестящее флотское офицерство. С великой и милой небрежностью они осведомлялись у хозяйки, можно ли снять оружие. И отражением несравненного превосходства бросали кортики на столики в прихожей. Полировка и зеркала рождали фейерверк отражений и роскоши от слоновую кости, золота их рукояток, переливчатого муара черных портупей. Потом господа с дамами катили на авто в ресторации "Фения", "Берс", «Сосьете».

Рестораны так были легки музыкой, светом, тонким ужином и вином, так молниеносны флиртами и тягучи движениями в танцах. И куда торжественнее фраков слепило гладкое сукно форменных сюртуков и кипенных уголков воротничков. Море за окнами всегда торопит гнаться за жизнью, поймать радость и женщин. А ведь кто-то еще тогда, перед кровавой и тягучей этой войной столь негодовал, чудак, что забыл флот кругосветные трехгодичные плавания, что корабли только и стоят на рейде. Море, наконец, всех их позвало не пить вино и мечты, извечную влюбленность женщин в моряков, а шептать молитву перед боем, когда по-флотски нужно одевать чистое белье на смерть.

Но было же было, как ненастно и ныне горело в сердце приземистого горбоносого капитана и женщины, не могущей спать от нескончаемой музыки в душе. Было и будет, что моряки мгновенно влюбляются в женщин, и те – в мореманов, как будто эскадра утром надолго уходит в океан.

За полночь рестораны выбрасывали в засиненный фонарями город пары в черных пальто с золотыми погонами и шелковых манто. Автомобили несли их к отдельным ходам холостых квартир, где автоматические выключатели гасили свет, и можно было целоваться сразу на входе. И были еще вперемешку со свежим постельным бельем коробки конфет и ликер бенедиктин.

Ничего из этого не суждено Анне и Александру. Они позволят себе интимное лишь после того, как Анна окончательно расстанется с мужем, а Александр Васильевич начнет процесс о разводе со своей женой. Их близость произойдет лишь в Токио жарким летом 1918 года. А потом жить им вместе останется лишь полтора года в Омске, хрустальном от морозов и славы белых офицеров, где ныне вознесся памятник возлюбленному Анны Тимиревой – в какой-то мере и монумент их верной любви.

 

Связные ссылки
· Ещё о Литстраница
· Новости Admin


Самая читаемая статья из раздела Литстраница:
Вернисаж-3 М.Дозорцева и стихи С.Бехтеева, В.Голышева


<< 1 2 3 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют..