В.Черкасов – Георгиевский “На стрежне Угрюм-реки. Жизнь и книги писателя Вячеслава Шишкова”: начальные главы
Послано: Admin 06 Дек, 2006 г. - 23:39
Литстраница
|
Россия, Барнаул, 1990-е годы, храм РПЦЗ, где настоятелем протоиерей Иоаким Лапкин. Справа налево: В.Черкасов-Георгиевский, его супруга Ирина, мирянка барнаульского прихода Мария Бауэр.
3.
Наступает долгожданное утро. Когда Вестенька пьет пузырящееся, теплое после дойки молоко, бабушка напоминает, что сеrодня идти к Святой сосне. Она повязывает на голову свежий платок, в движениях торжественна так же, как собираясь в церковь к заутрени. Вестенькины дружки, о том узнав, важно присмирели. Те, кто бывал уж в паломничестве, знают, что старшие у подножия великого дерева шутить не любят, как перед алтарем.
Они идут к вершине этого холма. Лес непросохшей росой мочит ноги и кропит вихры, спины. Солнце, разгорающееся снизу, пятнит их путь, лучево пронзая корни, грибницы, корневища, чтобы истаять, разбившись о замурованные здесь валуны - следы ледника. Что же солнцу? Так же привычно оно открывало этот мир, светя и на плещущие тут когда-то, еще до рождения гряд и холмов, волны моря.
Душа Вестеньки необычайно напряжена. Тихие шаги в этих чертогах совсем другое, чем вступать на церковную паперть. Там строили, поплевывая на ладони, с прищуром глаз под потным лбом, здесь, как и полеты шарика Земли, печки-Солнца, -- не люди, а творил Некто, невероятными и точными размахами. Святая сосна, быть может, уцелевшая и опознанная людьми искорка от высочайшей работы?
Они на лужайке горной макушки. Приостанавливаются, надо же взором охватить ее центр, будто бы статую, древнее Дерево. Оно скульптурно двухобхватным извивом полузасохшего, полированного ветрами и дождем ствола. Короной – зеленая шапка во главе.
Они приближаются и бродят вокруг уступов стволовой колонны, раздвоенной дуплом почти в рост человека. Сухие сучья над головой обломаны и изрезаны, много кусочков Святой сосны хранится в крестьянских домах за божницами. Как листьями, образками и крестами усеяно тело древа.
Бабушка крестится и подходит к дуплу. Она хватается за морщины коры и примеривается к проему. Разве она туда пролезет? Но бабушка вжимается в дупло, кряхтит, протискивается рывком и облегченно вздыхает. Она крестится и целует свисающие образки.
- А вы что же, дети? - говорит она с просветленным лицом. - От всех болезней, всем увечным помогает.
- И от зубов? - спрашивает дьячков Никишка.
- Да это для нее совсем пустяки.
К дуплу ребят дважды звать не надо. Они толкаются, по несколько раз шныряют в развилку. Бабушка прикрикивает.
Солнце раздольно сверкает, крона Святой сосны шелестит.
А Никишке, Коле и Алешке поповым за то, что это дерево целовали, может от отцов попасть. Это же идолопоклонство, язычество.
Почти девятьсот лет как крещена Русь, а вот и в исконной России, бывшей Руси 3алесской, неискоренимо старинное верование, наивно смешанное с символами христианства.
Спустя век после этой сцены на лужайке холма, когда в лихолетье русские почти утратят великолепие своих православных храмов и, тем более, напрочь забудут тропинки к подобным «святым местам», в сердце страны, на землях “чуди и мери”, называемых Мордовской АССР, среди потомков племени мокша опять научатся матери объяснять своим малышам на родном языке, почему надо молиться деревьям. Мой товарищ, мордовский писатель, однажды после застолья доверительно скажет мне:
- Дерево моего рода - вяз, и я поклоняюсь ему.
Мое сердце сжалось тогда, возможно, так же, как и у Вестеньки перед засыхающим деревом с короной, но в отличие от меня дало моему герою в начале двадцатого века, уже бородатому, идущему в сибирской тайге, стремление чутко, едва ли не родственно слушать шаманов, глубоко задумываться над их обрядами и написать о том хорошие рассказы.
+
Миновало Успение, блестят изножьем убранные поля. Вот-вот дед Никита запряжет кобылу – и прощай еще на год Дуброво. В ребячьей ватаге Вестенька возвращается из лесу, которому тоже грустно ронять уж хрустящий на земле убор.
- Барин, барин едет! - кричат ребята.
Навстречу по наезженной летом колее стучат знакомые Вестеньке беговушки. Ребята почему-то дружно соскакивают с дороги, Вестенька остается стоять. Повозка останавливается рядом. Конь, как и замолчавшие друзья поодаль, любопытно глядит на Вестеньку.
Дмитрий Алексеевич Шишков выпрямился: приподнят подбородок, кончики усов тщательно подкручены. Он сходит и, не сводя вдруг влажно блеснувших глаз с лица мальчика, останавливается перед ним. Горячо выталкивает:
- Вячеслав, это ты?
Вестенька молчит, откинув голову до боли в шее. Дед склоняется, крепко обнимает за плечи, едва не отрывая от земли. Целует твердыми, сухими губами. То ли треплет, то ли гладит рукой по щеке.
Какая тишина! Только конь глухо переступил копытами. Вестенька чувствует сладковатый табачный запах сюртука этого человека, тускла серебряная цепочка часов на жилетке. Дед сгорбился и полез в карманы. С робким лицом протянул яблоко, такое же, что недавно воровали в его саду.
Старик и мальчик будто бы одни на отдавшей, отдающей свою зеленую победоносную плоть земле.
|
|
| |
|