МЕЧ и ТРОСТЬ
16 Янв, 2021 г. - 04:31HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Апостасия
· МП в картинках
· Царский путь
· Белое Дело
· Дни нашей жизни
· Русская защита
· Литстраница

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год
· КОЛЕМАН: Тайны мирового правительства

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
В.Г.Черкасов - Георгиевский. Книга “Генерал П.Н.Врангель”. Документальное жизнеописание. Часть первая. Глава 2.
Послано: Admin 19 Мар, 2007 г. - 13:11
Белое Дело 

+ + +
Петербургская резиденция фон Врангелей тоже была в классике богатых аристократических русских семей того времени:

«В городе мы занимали большой дом… в котором совсем не было уютных жилых комнат, а казалось –– одна «анфилада» гостиных. В этих хоромах по стенам торжественно расставлены были столы с холодными мраморными плитами, мебель красного дерева и карельской березы на матовых черных львиных лапах с локотниками, кончающимися головами черных сфинксов и арапов, консоли с алебастровыми и мраморными урнами, стройными вазами Императорского Фарфорового Завода, тяжелыми позолоченными канделябрами, подставками с большими часами, над которыми юные Весталки приносили жертвы и Римские воины в шлемах поднимали руки к небу. Между окнами висели большие, во весь простенок, зеркала, на стенах –– портреты Царских лиц и картины в тяжелых золоченых рамах».

Однако символически звучащее название Терпилицы, это их поместье в Ямбургском уезде Питерской губернии было «детским раем»:

«И детская в деревне не такая, как в городе: светлая, веселая, просторная; в окна глядят сирени, на деревьях чирикают птички, солнечные облики «зайчики» ползут по стенам. И весь дом не похож на городской. Тут подобрано все не как в Питере для показа, а для домашнего уюта, для себя. На мебель тянет спать, покачаться на мягких пружинах…

А в комнатах мамы как хорошо! Там все осталось, как было при ней. Стены обтянуты гладким зеленым штофом, так красиво гармонирующим с чуть-чуть более темной мебелью с темно-красными разводами. На одной стене большие портреты деда Ганнибала и бабушки; он смуглый, почти табачного цвета, в белом мундире с Владимирской звездой и лентой. У него чудные глаза, как у газели, и тонкий орлиный нос. Бабушка –– темная блондинка в серебристом платье и высокой, высокой прическе. На другой стене еще больший портрет всей нашей семьи… Все на портрете ужасно смешные. У отца и братьев высокие коки на голове, точно хохлы у куриц, и узкие, узкие шеи, туго обмотанные галстуками, из-под которых в самые щеки упираются острые воротники. У ног отца левретка, похожая на змею, лапой чешет ухо.

На других стенах тоже висят маленькие картины, миниатюры, рисунки. Вот карикатура Орловского на дядю Александра Пушкина; он, одетый пашой, в кофточке, чалме, едет верхом на белом арабчике. Вместо сабли у него громадное перо. Собака во ошейнике с надписью «завистник» лает на него. На деревне сидят вороны с человечьими головами, а на ветке написано «клеветники».

Комнаты наполнены уютными маленькими диванчиками, козетками, пузатенькими комодами, низкими многоэтажными столиками, жардиньерами с цветами. Даже у отца в кабинете не страшно, а уютно. Там много, много гравер и много литографированных портретов разных тетушек и дядей. Большинство из них работы нашего Калины… необыкновенно одаренный всякими талантами наш крепостной».

В «показушном» питерском доме произошла тяжелая ссора с отцом Николая, уже готовившегося поступать в Училище правоведения, породившая неприязнь между ними на всю жизнь. Вдовец Егор Ермолаевич имел любовницей горничную Соню, которая умерла при родах их младенца. Поистине свободолюбиво чувствующий себя юнец решил попенять этим отцу:

«Он (отец. –– В. Ч.-Г.) обратился ко мне:
–– Пойди, позови горничную, пусть все это унесет.

Я хотел уже бежать, но вдруг остановился. Бледное, искаженное страданием лицо Сони и то ужасное, покрытое платком, мелькнуло предо мною.
–– Ну, чего стал? Живо, зови горничную.

Но я подошел к отцу и прямо посмотрел ему в глаза, и спросил как можно спокойнее (в груди у меня сердце ходило ходуном):
–– Какую горничную? Соню? Она вчера родила ребенка и умерла.

Отец отступил назад, побледнел, стал багровым и со всего размаха ударил меня по лицу.
–– Я, я тебя, –– и вышел».

Теперь посчитавший себя оскорбленным Николай решил покончить с собой и выбросился из окна второго этажа.

После того, как младший Врангель выздоровел, его отправили учиться в Женеву, и вот как беспощадно («за всё несправедливое», очевидно, –– «крепостническое»!) сын простился с отцом:

«Накануне моего отъезда в Швейцарию он вернулся, и мы нечаянно встретились на лестнице. Я спускался один в комнату Саши, он поднимался; за несколько ступеней от меня он остановился. Стал и я. Мы стояли почти на одном уровне, лицом к лицу, пытливо оглядывая друг друга.

–– Ты уже собрался? –– спросил он.
Голос его звучал мягко и грустно.
–– Собрался.
–– Ты ничего не имеешь мне сказать?
–– Ничего.

Черты его лица как будто дрогнули, и мне ужасно стало его жалко, и в моей груди болезненно заныло… Я готов был броситься ему на шею, все забыть, все простить, даже полюбить, но мне вспомнилось все жестокое, несправедливое, причиненное не мне одному.

Нет! Я забыть и простить не могу! И я холодно посмотрел ему в глаза. Мгновенье –– вечность мы простояли так. И мы оба поняли, поняли, что между сыном и отцом, между сильным и слабым, старым и новым происходит что-то решающее, жестокое. И слабый победил. Сильный понуро опустил голову.

–– Ну-у! Прощай! –– тихо сказал отец.
–– Прощайте».

«Новое»: либеральное, демократическое, западническое, ––увы, побеждало «старое»: православное, монархическое, святорусское, –– во второй половине XIX века и в душах русских аристократов. Так и барон Николай фон Врангель в эмигрантской революционной среде, «невзирая на… семнадцать лет, был… старый республиканец», «ярый поклонник Герцена». Поэтому его удостоили чести быть представленным самому Бакунину, прибывшему в Женеву. Его речи Николай слушал в пивной с «эстрады, украшенной красным кумачом, красными флагами», а потом –– на товарищеском пире в кабачке.

В результате Николай Егорович стал пылким «прогрессистом». Однако любой более или менее осведомленный в догматике веры Христовой знает, что в морально-нравственном плане человеку «полезнее» стремиться, наоборот, к «регрессу» –– оглядываться назад, равняться не на «передовое» измельчание характеров, а на утрачиваемую нами людскую целостность, гармонию ранних времен христианства. Речь, конечно, идет об истинно русских, перевитых укладом и духом своей жизни с Православием, верой в истинность Царственного, а не демократического устройства жизни.

Итак, Николай Врангель, получивший в 1868 году после окончания в Германии Геттингенского университета степень доктора философии, очевидно, тогда, как и итоговых мемуарах своей жизни, утверждал:

«Резюмирую: прогресс –– есть результат борьбы, направленной против неравноправия. Такой борьбы в период от Петра до Александра II в России не было… Борьбы быть не могло; в России существовало только два сословия: дворянство и податное, оба к борьбе негодные. Дворянство уже обладало тем, что ему было нужно, или, по крайней мере, довольствовалось тем, что уже имело. Они выклянчивали милости, но приобрести политические права еще не мечтали…

Народ «безмолвствовал»… Элементов для борьбы и прогресса не было. Третье сословие или, как оно себя именовало, «интеллигенция», возникло только после реформы Александра II. Но между русской интеллигенцией и западной буржуазией существовала разница. Буржуазия была организм, созданный потребностями самой жизни для осуществления реальных интересов, организм, постепенно сложившийся, культурный, зрелый, понимающий свою задачу и потому достигнувший своей цели…

Пока еще незрелая, некультурная, неуравновешенная интеллигенция не обладала еще нужными качествами буржуазии, чтобы действительно стать рычагом прогресса, но нетерпеливая, как все молодое, горевшая желанием скорее сыграть свою роль, она с первых же шагов впала в роковую ошибку: пошла не по пути, указанному ей историей, не сумела стать рычагом прогресса, примкнула не к мирной революции, начатой Царем-Освободителем, а стала проповедовать революцию насильственную…

Будь во время реформ в России настоящая прогрессивная буржуазия, а не незрелая интеллигенция, Россия пошла бы иными путями, и вместо хаоса настал бы рассвет».

Благосклонно писал о новом появлении 22-летнего Николая Врангеля в Женеве Н. П. Огарев своему другу А. И. Герцену в 1869 г.:

«Прибыли некто барон Врангель и Баламберг (молодые люди, с виду совершенно благопристойные), Врангелю хочется издать в Петербурге твои прежние сочинения (Крупова, письма об изуч. природы и пр., кроме «Кто виноват?»)… Врангель предлагает процент, какой ты положишь с продажи, или какое иное условие?.. В[рангель] привез Тате (дочери Герцена. –– В. Ч.-Г.) портрет Захар[ьина]8 и письмо, которые при сем прилагаются, и портрет К.»

Тем не менее, благодаря книге внука Н. Е. Врангеля Алексея Петровича «Генерал Врангель: доверие воспоминаний» мы имеем возможность пошире взглянуть на эту многообразную личность:

«Он встречался с Александром Дюма, княгиней Полиной Меттерних, которая тогда олицетворяла Вену, а также с принцем Уэльсским, будущим королем Эдуардом VII. Принц Эдуард не упускал случая вырваться из душной атмосферы викторианского Лондона. Однажды, когда принц и Николай Врангель спускались по мраморной лестнице одного из наиболее известных борделей Парижа, один из них оступился, оба упали, в результате Николай сломал ногу, а принц –– несколько ребер.

Другой случай произошел с Николаем в Монте-Карло, где, проигравшись в пух и прах, он покинул казино, чтобы послать домой телеграмму с просьбой выслать денег. По пути к отелю он встретил другого русского, князя Голицына. «Что вы здесь делаете?» –– спросил он. «Проиграл все деньги и собираюсь телеграфировать домой», –– ответил Голицын. «Давайте пошлем одну телеграмму на двоих, а на оставшиеся деньги сделаем еще одну ставку», –– предложил Николай. Оба вернулись в казино, и фортуна им улыбнулась: они набили луидорами все карманы и даже шляпы».

+ + +
Доктор философии Николай Врангель, вернувшись в «новую Россию», как он потом это в мемуарах выделил, видит глубочайшую по своей жизненной философии сцену. Однако и наглядность, как всегда, его не убеждает в народности барина-отца, а не его –– прогрессиста. Вот она:

«Мы ехали по вновь построенному шоссе, которым отец очень гордился. Шоссе было построено по его почину и частью на его личные средства. У земства денег не хватило. За нами в тарантасе –– «натычанке» ехал исправник…
Отец был в хорошем расположении духа и оживленно рассказывал о последней сессии Мирового Съезда.

–– Ты помнишь нашего соседа такого-то?
–– Ивана Ивановича? Как же, разве старик еще жив?
–– Живет; на три дня пришлось его приговорить к аресту: дал оплеуху своему лакею. За обиду действием по новому закону полагается арест. Жаль старика, но ничего не поделаешь. Закон. Да и правильно. Пора положить этому безобразию конец. Многое лишнее мы себе позволяли…

Экипаж качнуло.
–– Стой! –– крикнул отец.
Мы остановились.

–– Сиди. Я сейчас, –– и старик, кряхтя, вылез из коляски; исправник кубарем выскочил из своей натычанки и собачьей рысью подбежал к нему.
–– Приведет его в крестьянскую веру, –– обратясь ко мне, веско сказал наш старый кучер, –– Им, исправнику-то, поручили наблюдать за постройкой дороги, а он на ней только руки погрел. Три тысячи с подрядчика, говорят, содрал, а поглядите, накатка-то какая. Чистый разбой, а не накатка.

Отец шагал по дороге, то и дело сердито тыкая шоссе палкою. Исправник что-то почтительно докладывал. И вдруг отец поднял свой костыль и несколько раз ударил исправника со всего плеча.
–– Благословил-таки, –– радостно сказал кучер. –– Поделом ему. Не воруй.

Отец молча сел в коляску.
–– Трогай.
Мы покатили.
–– Стой!
Коляска остановилась.

–– Вы. Пожалуйте сюда.

Исправник, держа руку у козырька, подбежал и, видно, робея, на почтительном расстоянии остановился.

–– Ближе! Ближе! Говорят Вам, ближе! Не слышите?

Исправник побледнел, но подошел вплотную.

–– Драться, –– спокойно сказал отец, –– ныне законом запрещено.
–– Помил…
–– Молчать! Когда я говорю, извольте молчать. За мой поступок я подлежу ответственности, и Вы можете жаловаться. Порядок обжалования Вам известен. Оправдываться я, конечно, не стану. Трогай.

Мы тронулись.
–– Этакий мерзавец, –– сказал отец. –– Но дельный парень, а дельных у нас немного. Не удержался. Разом себя не переделаешь. Да и как тут быть? Конечно, драться нехорошо, но и спуску мошенникам давать не приходится, а под суд отдавать жалко; и семья у него большая, и парень дельный. Еще на худшего попадешь».

На эдаком, так сказать, куске жизни куда очевиднее Врангелю-младшему, что в основе человеческих взаимоотношений лежали, лежат и будут находиться лишь Божьи законы совести, а не придуманное самими людьми некое равноправное законничество. А когда несбыточные Свобода, Братство, Равенство демагогически восторжествуют в мире, это и будет конец его. Однако Николай Егорович предпочитал жить по своим иллюзиям, разбитым в пух лишь большевизмом.

В родной Империи барон Н. Е. Врангель сначала отслужил три года по ведомству Министерства внутренних дел в канцеляриях Калиша и Вильно. Произошло это с «легкой» твердой руки его брата Михаила Егоровича, ведущего в семье «самодержавную» отцову линию, которая отразится и на складе убеждений, характера его племянника Петра, чудесно «обогнув» либерального Николая Егоровича. А он начало этой тягостной для него бюрократической канители, где «демагогически-прекраснодушен», а его брат прям и прозорлив, так описывает:

«При встрече с братом Мишей, который был уже генералом и губернатором, я ему передал о моих планах и просил его совета.

–– Миша, –– сказал я, –– я не ищу ни карьеры, ни денег, я хочу одного, быть полезным родине, –– это моя единственная цель.

–– Какая же это цель? –– сказал Миша. –– Это не цель, а фраза из некролога. Только в некрологах пишут: «польза родине была единственной целью этого замечательного человека». Я видел тысячи людей, умирающих на полях битвы, и ни один из них не имел целью быть убитым для пользы родины; они просто умирали, исполняя свой долг. Делай добросовестно дело, которое ты выберешь, какое бы оно ни было, и будешь полезен родине.

–– Какое бы оно ни было?! По твоему выходит, что, займись я массовым истреблением клопов или сажай я картофель, я буду столь же полезен, как ты, который управляет целой губернией.


–– Конечно, ты окажешь России реальную пользу, ибо клопы больно кусаются и беспокоят россиян; а чем больше будет картофеля, тем страна будет богаче. Насколько же мое губернаторство полезно или вредно –– одному Аллаху известно.

–– Зачем же ты взялся за губернаторство, а не за истребление клопов?

–– Да просто от того, что я честолюбив, хочу сделать карьеру.

–– А я хочу служить государству. Куда мне поступить?

–– Этого я тебе сказать не могу. Никогда на гражданской службе не служил и тебе не советую –– последнее дело. А если непременно хочешь, я тебя познакомлю с моим вице-губернатором –– он в этих вопросах дока. Чиновник в квадрате. Но лучше брось. Ты не выдержишь и через год, другой уйдешь.

Чиновник в квадрате, о котором говорил брат, назывался Иван Лонгинович Горемыкин и был впоследствии тот знаменитый премьер-министр, который после чашки чая, обещанной Государственной Думе взамен программы, стал посмешищем Европы.

У Миши в этот день кроме Горемыкина обедал и товарищ его по Генеральному штабу –– князь Щербатов, калишский губернатор. Горемыкин на все мои вопросы отвечал любезно и обстоятельно, но ничего мне не разъяснил. Из его слов выходило, что нужно сделать одно, –– но принимая в соображение разные обстоятельства, –– совершенно другое.

–– Уж эти мне чиновники! –– сказал Щербатов, когда Иван Лонгинович уехал. –– Ты спросишь его, который час, а он тебе обстоятельно доложит, как измеряется время, как изобрели часы, какие бывают системы часов, –– но который час, он тебе никогда не скажет. Вы, барон, хотите служить? Идите ко мне чиновником особых поручений. У меня как раз «вакансия».

–– А в чем будут состоять мои обязанности, князь?

–– Конечно, в ежедневном спасении России, –– сказал Миша, который теперь не упускал случая меня подразнить.

–– Изволите ли видеть, –– сказал Щербатов, –– губернатор, особенно в Польше, Робинзон Крузо, выброшенный на необитаемый остров. Но остров хоть и обитаем, но для сохранения своего престижа Робинзон должен якшаться с жителями как можно меньше, а то они его приручат и проглотят. И вот для утешения его в одиночестве и сношения с дикарями, судьба ему прислала верного пятницу; этим единственным Пятницей будете у меня вы.

–– Слава Богу, –– сказал Миша, –– а то у тебя, князь, часто и по пяти пятниц на одной неделе бывает. А ты, брат, не зевай и соглашайся. Для начала лучшего не найдешь».

(Окончание Части первой Глава 3.)

 

Связные ссылки
· Ещё о Белое Дело
· Новости Admin




<< 1 2 3 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют..