В.Г.Черкасов - Георгиевский. Книга 'Генерал П.Н.Врангель'. Документальное жизнеописание. Часть первая. Глава 3, финальная.
Послано: Admin 22 Мар, 2007 г. - 14:07
Белое Дело
|
В начале второй половины XIX столетия в связи с угасанием псовой охоты ее место занимает охота ружейная с гончими и легавыми, почему ее поклонником стал и барон Врангель. К этому времени преобладающее положение в России заняли островные легавые -- пойнтеры и сеттеры (английский, ирландский и шотландский), нашедшие здесь свою вторую родину, это собаки быстроходные, обладающие отличным чутьем. В незначительной степени продолжались попытки создания и сохранения российских легавых, и в очень небольшом количестве начали появляться континентальные, преимущественно только что складывающиеся новые немецкие легавые.
Очень быстро охота с легавыми завоевала у нас положение национальной охоты, обладающей своими чертами, отличающими ее от западноевропейской. Сложилось несколько разновидностей, отличающихся главным образом природными условиями тех мест, где она производится, и, соответственно, обитающей в них дичью. Классическим вариантом являлась и является охота по болотной дичи (дупелю, бекасу и гаршнепу) -- долгоносикам, как их любовно называют 'легашатники'. Места их обитания -- более или менее ровные, открытые 'потные' или заболоченные луга, выгоны и пустоши с отдельными кустами, 'мокрятками' и кочкарниками. На Дону это 'гирлы' (горла), рукава дельты реки.
Работа по болотной дичи -- коронный номер легавой. Здесь она может показать широкий поиск на карьере или галопе, планомерное обыскивание местности челноком, осторожную, будоражащую охотника потяжку к причуянной дичи, как экзотически все это называют охотники. А также хозяин собаки полюбуется на ее красивую стойку и энергичный, по первому посылу, подъем птицы, после которого легавая должна лечь.
Примерно так же выглядит поиск полевой дичи (перепел, коростель, фазан, серая куропатка), который, однако, затрудняется привычкой этих птиц убегать от собаки, прежде чем залечь. И это было в распоряжении Николая Егоровича в бескрайних степях. Предоставим ему самому смачное слово:
'Мальчиков я стал брать на охоту, когда им не было еще десяти лет, и вскоре оказалось -- в мое посрамление. Охотник я был страстный и пулей в крупного зверя попадал недурно, но, увы, по перу то и дело пуделял. Стрелять в лет от излишней горячности я никогда хорошо не научился, и мальчики, к их великой гордости и моему конфузу, вскоре меня заткнули за пояс, особенно Петр.
Летом мы с легавой охотились в степи, а осенью и весной ездили в Гирлы реки Дона на перелет. Перелетом называют весенний прилет и осенний отлет пернатых, с юга на север и обратно. Эти периодические кочевки птиц совершаются с поразительной точностью, всегда одними и теми же путями, точно в воздухе проложены, как на суше, столбовые дороги. Для водяных птиц главный сборный пункт -- Гирлы Дона. Там во время перелета их собираются миллиарды. Отмели покрыты рядами розовых ибисов, священных птиц Египта, меланхолических несуразных пеликанов, 'баб птиц', как их называют казаки; поля -- стадами пасущихся серых диких гусей, на водах плывут тысячами белые лебеди. Над нами тучами пролетают одна за другой стаи крупных крижней, уток всевозможных пород и окрасок. Выстрелы охотников заглушены хлопаньем крыльев, свистом, чириканьем пролетающих птиц.
Во стократ очаровательнее охота на предгорье Кавказского хребта. Там кишит и крупной, и мелкой дичью. Но прелесть этих охот не в этом, а в обстановке.
У ваших ног расстилается безграничная зеленая равнина, на фоне виднеются снежные вершины недоступных гор. Кругом таинственные леса стройных чинар, бука, ветвистого черного дуба. Охота окончена, сумерки спускаются на землю. Лежа на бурке, вы глядите, как на небе одна за другой зажигаются звезды: Ярче и ярче пылает костер. Черкес, подвернув непонятным для вас образом под себя ногу, на шомполе жарит шашлык: Утих смех, шум, говор загонщиков: 'Дiд', пластун начинает рассказ о походах, о былых лихих набегах на аулы, которые вдали там, точно орлиные гнезда, ютятся на каменных утесах, о том как их деды и отцы бились и умирали в боях. Джигит с Георгиями на рыжем бранном бешмете вспоминает, как недавно со Скобелевым ходили за 'бурный Каспий', в далекие 'афганские страны'. Он смолк. В огонь набросали валежник, теснее сплотились у костра: Лагерь засыпает. Лишь треск пылающих сучьев нарушает тишину: Плавно всплыла луна, таинственным светом освещая долину: Вполголоса мягким баритоном запел молодой казак. Товарищ робко ему вторит. Подтягивает в полголоса сперва один, другой, третий: Песнь крепнет, растет, ширится: Мощным стройным хором поют казаки. И вы засыпаете, убаюкиваемый как ребенок волшебными сказками'.
Все это впитывал в себя Петр Врангель мальчиком, подростком, юношей. По своей любви к охоте он превзошел отца. Даже будучи вождем белого Крыма, вечно занятым в боях и хлопотах за войско, генерал Врангель станет находить время, чтобы отправиться на охоту в столь схожие с донскими крымские места.
Уехать Врангелям из Ростова-на-Дону в 1895 году пришлось, чтобы не терзать сердце памятью о случившемся там с их младшим Вовой. Началось с того, что когда гулял он двухлетним с баронессой и няней по ростовской улице, к ним подошел городской дурачок, юродивый и погладил малыша по голове, сказав Марии Дмитриевне:
-- Не нудь его, не неволь, проживет только девять лет.
Не могла забыть пророчества она все эти годы. И когда одиннадцатилетний Всеволод сильно заболел дифтеритом, у матери обречено сжалось сердце. Веселый, жизнерадостный мальчик уже после того, как прошел кризис, затих и ушел в себя. Потом, почуяв тревогу окружающих, он постарался быть шутливым, смеялся, но от этого повеяло дыханием смерти. Вот как описал случившееся его отец:
'Видели ли вы цветущего, жизнерадостного ребенка, всем своим существом рвавшегося жить, которому ясно, что он должен умереть?
Долгие дни, нескончаемые ночи он говорил о том, как счастлива была его жизнь, как сладко жить, как весело играть, бегать в саду, о том, что скоро ни его, ни жизни, ни сада -- больше не будет.
Видели ли вы ужасом объятого ребенка, умоляющего отца не позволить страшному старику его схватить?
Слыхали ли вы последние распоряжения умирающего малыша? Обсуждение, кому какие передать игрушки, просьбы беречь его никому не нужную няню, не плакать, когда в яму его зароют черные люди, не бросать его картонных актеров:
Мы этот ужас пережили:
На другой день после его похорон мы поехали на кладбище.
На свеженасыпанной могиле сидел юродивый и играл камешками.
-- Тут, тут наш ангелочек, -- радостно улыбаясь, сказал он'.
+ + +
В Санкт-Петербурге Врангели поселились в просторной квартире, отлично отделанной и богато убранной предметами искусства, антиквариата, коллекционированием которых вдохновенно занимался хозяин, на Бассейной улице в доме.
В столице Николаю Егоровичу вскоре удалось освоиться в финансовых кругах, потому что он был старым знакомым по службе в РОПИТе теперешнего министра финансов С. Ю. Витте. Он свел барона со своим ближайшим сподвижником, директором Петербургского Международного коммерческого банка А. Ю. Ротштейном. В это время фон Врангель становится председателем правлений Амгунской золотопромышленной компании и Товарищества спиртоочистительных заводов, членом правлений 'Биби-Эйбатского нефтяного общества' и 'Сименс-Гальске' как доверенное лицо ведущего столичного банка Ротштейна.
Решение Петра Врангеля учиться в питерском Горном институте во многом было продиктовано волей отца, долгожданно чувствующего себя ярким представителем 'прогрессивной' буржуазии, готовившего такую же судьбу для старшего сына. Более прозаические их интересы были связаны с влиятельной ролью Николая Егоровича на сибирских золотых приисках, заложенной еще Егором Ермолаевичем, где Петр, став горным инженером, мог сделать хорошую карьеру. Таким образом, потомственный дворянин Санкт-Петербургской губернии барон Петр фон Врангель в 1895 году стал студентом Горного института Императрицы Екатерины II, а его младший брат Кока, заболев воспалением легких, оставил учебу в 4-м реальном училище и для поправки здоровья был отправлен в Италию.
Горный институт был основан в 1773 году Указом Императрицы Екатерины Великой как воплощение идей Петра I и М. В. Ломоносова о подготовке инженеров для развития одной из основополагающих отраслей России -- горнозаводского дела. Во времена студенчества здесь Врангеля, до 1899 г. он являлся единственным горнотехническим высшим учебным заведением России и стоял у истоков создания минерально-сырьевой базы, горно-обогатительных и металлургических предприятий Империи. Ему принадлежит ведущая роль в развитии горной науки, геологии и металлургии нашей страны.
Сын изумительного ценителя прекрасного и брат Николая Врангеля -- будущего устроителя многочисленных художественных выставок, сотрудника журналов 'Старые Годы', 'Апполон', талантливого исследователя русского искусства послепетровского времени, Петр прежде всего был польщен находиться в стенах памятника архитектуры, созданного архитекторами А. Н. Воронихиным и А. И. Постниковым.
Горный институт явился главным творением великого Воронихина после петербургского Казанского собора, доминирующего в застройке Невского проспекта -- в месте его пересечения с каналом, как творчески измененный им проект собора святого Петра в Риме с куполом Микеланджело и колоннадой Бернини. А Горный институт (1806--1808) композиционно завершил набережную Васильевского острова со стороны моря. Воронихин объединил тут уже существовавшие невысокие дома, добавив к ним небольшой корпус и величавый фасад с дорическим портиком, обращенный к Неве.
К здешней пристани со времен Петра Великого подходили корабли, но нашего Петра всегда больше интересовал, например, институтский Горный музей, основанный одновременно с институтом и возведенный тоже Воронихиным. Как и в реальном училище, он с легкостью овладевал естественнонаучными дисциплинами. В нем жил неистребимый дух исследователя, едва ли не фанатичная страсть узнать, изучить, прощупать 'до нитки' собственными пальцами дело порученное или попавшее в руки.
Петр Врангель пропадал не случайно в этом хранилище уникальных коллекций, учрежденном по указу Государыни Екатерины одновременно с Горным училищем, собранных в залах площадью в тысячи квадратных метров из десятков стран мира и всех континентов. Среди экспонатов музея была, например, всемирно известная глыба малахита массой 1504 килограммов, подаренная Императрицей Екатериной II; самородок меди массой 842 килограмма из Казахстана -- дар Императора Александра II; миниатюрные работы фирмы Фаберже. Музей располагал единственным в России собранием моделей по горному и горнозаводскому делу XVIII -- XIX веков, среди них -- старейшие модели шахт, карьеров, обогатительных фабрик и металлургических заводов.
Особенно интересовал барона в залах Горного музея на втором этаже Отдел минералогии. Музею и положил начало Минеральный кабинет, который был утвержден Уставом Горного училища от 28 июня 1774 года. Приумножению его собраний придавалось особое значение, так как Кабинет должен был обслуживать не только студентов и преподавателей, но и 'любопытных посетителей'. Именно в это время, к концу XIX века Горный институт становится обладателем ценнейшей коллекции минералов. Формирование его минерального собрания связано с всемирно известными учеными, представителями Царствующих династий, видными общественными деятелями, минералогами, коллекционерами-любителями. Все это шло от великолепного преподавания минералогии -- одной из основных учебных дисциплин в Горном институте, поклонником которой был 'белоподкладочник' фон Врангель.
Безусловно, в сем институте барон являлся представителем самой элитарной, высшей пленки в тогдашнем разночинском студенческом обществе и шил свою студенческую тужурку на белоснежном шелку у самого знаменитого петербургского портного. Впрочем, являлся ли фон Врангель вообще полноценным членом этой 'альма матер', о которой потом почти не будет вспоминать? Потому что по склонностям характера и души, монархическим устремлениям красавец почти двухметрового роста с классическим рыцарским лицом, с которого высокомерно сверлил 'стальной' взгляд и скалой выступал раздвоенный подбородок, был совершенно равнодушен ко всякого рода студенческим сходкам, маевкам, митингам и демонстрациям, а равно и к другим затеям интеллигенции.
Врангель уже тогда весьма отличался от своего будущего соперника на посту белого Главнокомандующего поручика Антона Деникина, учившегося в это время уже в Академии Генерального штаба по соседству. С первых месяцев в Петербурге Деникин, выросший и служивший в провинции, с большим интересом вошел в общение со столичной интеллигенцией разных толков. Он жадно вбирал в себя все, что могло расширить его довольно 'прогрессивный' кругозор. Был близок и с университетской молодежью, разнообразным студенчеством.
Однажды к Деникину на квартиру заглянули две знакомые курсистки. В один голос взволнованно затараторили:
-- Ради Бога помогите! У нас ожидается обыск. Нельзя ли спрятать у вас на несколько дней 'литературу'?
Речь шла о подпольных пропагандистских изданиях, на которых воспитывались широкие студенческие круги. До того ни эти девушки и никто из студентов, приятельствовавших с офицером, не только не заикался о подобных услугах, а и не заговаривал о нелегальных делах.
Поручик Деникин сказал:
-- Извольте. И с условием, что я с 'литературой' ознакомлюсь.
Три объемистых чемодана притащили они к Деникину.
Он провел в одиноком 'подпольном семинаре' несколько бессонных ночей. А спустя несколько дней поручик обратился к наиболее 'передовым' из своих знакомых интеллигентов дать почитать еще более серьезную нелегальщину. Ему предоставили кипу журналов, издававшихся за границей, ходивших по рукам в России: 'Освобождение' Струве, 'Красное Знамя' Амфитеатрова...
Странна готовность, с какой Деникин схватился за 'подпольные' чемоданы. Ведь при производстве в офицеры он подписал документ, неизменный с первой половины XIX века:
'Я, нижеподписавшийся, дал сию подписку в том, что ни к каким масонским ложам и тайным обществам, Думам, Управам и прочим, под какими бы они названиями ни существовали, я не принадлежал и впредь принадлежать не буду, и что не только членом оных обществ по обязательству, чрез клятву или честное слово не был, да и не посещал и даже не знал об них, и чрез подговоры вне лож, Дум, Управ, как об обществах, так и о членах, тоже ничего не знал и обязательств без форм и клятв никаких не давал'.
Это было, конечно, не присягой, но обязательством и в дальнейшем не замарывать свою честь вольнодумством, общением с бунтовщиками. Безусловно, офицер должен быть в курсе всех современных проблем, но одно дело -- взять по ним у кого-то почитать и другое -- спрятать у себя антигосударственную библиотеку. Выглядит такое подобно тому, если б глубоко православный человек кланялся бы, например, в буддийском храме.
Даже нечто отдаленно подобное в стремлении 'овладеть' и знаниями из обшарпанных чемоданов не могло придти в голову студенту Горного института Врангелю, хотя ему было еще далеко до офицерства и варился он в самой гуще революционного студенчества. О Петре фон Врангеле тогдашнего, так сказать, калибра и образца мы находим и в мемуарах одного графа, о котором расскажем позже:
'Я встречал его в юности на великосветских балах, где он выделялся не только своим ростом, но и тужуркой студента Горного института; он был, кажется, единственным студентом технического института, принятым в высшем обществе'.
(Продолжение Часть вторая (1901 -- 1906). НА ВОЙНЕ СРЕДИ КАЗАКОВ. Глава 1.)
|
|
| |
|