В.Г.Черкасов - Георгиевский. Книга 'Генерал П.Н.Врангель'. Документальное жизнеописание. Часть вторая. Глава 1.
Послано: Admin 30 Мар, 2007 г. - 13:55
Белое Дело
|
+ + +
Таким образом, снова оказавшись штатским, Врангель получил должность чиновника по особым поручениям при Иркутском генерал-губернаторе. Ближе к зиме 1902 года он отправился в Иркутск, стоящий с 1661 года на красивейшем месте слияния рек Иркута и Ангары.
Тамошняя знаменитость, революционно настроенный лесовод-профессор и литератор Н. В. Шелгунов еще в XIX веке справедливо замечал: 'Иркутск: Единственный город Сибири, имеющий городской характер. Как Англия создала Лондон и Франция -- Париж, так Сибирь создала Иркутск'.
Ему вторил писатель А. П. Чехов: 'Иркутск превосходный город. Совсем интеллигентный. Театр, музей, городской сад с музыкой, хорошие гостиницы: Он лучше Екатеринбурга и Томска. Совсем Европа:'
Поэтому петербуржец и аристократ Врангель здесь не унывал. Молодого барона, благодаря влиянию отца -- ценителя старорусского, привлекал старинный облик города, сложившийся на 'перепаде' низкой деревянной застройки с многоярусными вертикалями церквей. С 1894 года тут высился на 60 метров новенький Иркутский кафедральный собор, один из крупнейших в России, вмещающий 5 тысяч молящихся. Четыре десятка храмов светили куполами по городу, а также -- монастыри Вознесенский, Знаменский и Князе-Владимирский. Уже в середине XIX века в Иркутске было 2500 тысяч домов, в которых проживало более 18 тысяч жителей; 234 магазина и лавки, 200 балаганов, ларей, столов. Существовали 181 мелкая лавка при домах, 3 базара, 2 гостиницы, 14 постоялых дворов, 4 харчевни, 4 торговых бани, 58 фабрик и заводов.
Деловой настрой и роскошный тон задавали купеческие капиталы. Они быстро росли на товарах из Якутии, Забайкалья, Монголии и Китая: золото, меха, чай, -- имевших хороший спрос. Обозы, легкие и малообъемные для перевозки, однако дорогие по цене ехали из Сибири до самой Нижегородской ярмарки. На вырученные там деньги иркутяне привозили домой предметы искусства, изделия по последнему слову науки и техники, массу книг. Их коммерческая оборотистость, удачливость, горячий патриотизм обернулись строительством картинной галереи и театра, училищ, научных и лечебных учреждений. Дома состоятельных горожан проектировали лучшие российские архитекторы. О местном богатстве говорили, что если бы купцы захотели выложить дорогу из серебряных рублей, она протянулась бы до Москвы.
Петр Врангель отвечал за дела по ведомству Министерства внутренних дел и трудился в генерал-губернаторской резиденции, самом красивом здании города. В начале XIX века этот дом был особняком купца с весьма 'чалдонской' фамилией -- К. М. Сибирякова, а построен по проекту Дж. Кваренги. Его шесть белоснежных колонн под треугольным фронтоном в любимом стиле итальянца столь напоминали барону величественный облик Конногвардейского манежа, однако не томили сердце молодого чиновника из столицы.
Сколько легендарного окружало в иркутских пенатах, да вот и стены резиденции помнили, например, знаменитых исследователей Дальнего Востока адмиралов Г. И. Невельского и Е. В. Путятина, писателя И.А. Гончаров. Бывали здесь и декабристы С. П. Трубецкой, С. Г. Волконский, И. Д. Якушин, А. В. Поджио, М. С. Лунин, ссыльные петрашевцы Н. А. Спешнев, М. В. Буташевич-Петрашевский, живал в окрестности анархист М.А. Бакунин.
Врангель очутился под руководством генерал-лейтенанта, генерал-губернатора Александра Ильича Пантелеева, заступившего на этот пост в 1900 г. Его начальник был Георгиевским кавалером, удостоенным Золотого оружия, и раньше командовал Лейб-Гвардии Семеновским полком. Потом Александр Ильич возглавлял Училище правоведения и ревизовал в Сибири, Иркутске жандармские губернские и железнодорожные управления. В 1898 году генерала Пантелеева назначили товарищем министра внутренних дел, заведующим полицией, помощником шефа жандармов и командиром Отдельного жандармского корпуса. Врангелю у него многому было можно учиться, и этот опыт пригодится потом Петру Николаевичу в белом Крыму при работе в своем 'генерал-губернаторстве'.
Однако недолго барону удалось пробыть под этой крепкой гвардейской рукой, в мае 1903 года А. И. Пантелеева перевели снова в столицу в Государственный Совет. Однако за свой небольшой срок на этом посту бывший семеновец немало успел, в чем энергично помогал ему Врангель за месяцы их общей работы и потом воплощал пантелеевские планы до своего 'перевода' на близкую русско-японскую войну. Это сооружение здания Ремесленно-воспитательного заведения Н. П. Трапезникова, получение 1-й женской гимназией средств на возведение нового дома, отчего удвоилось число учащихся. Генерал-губернатор ходатайствовал и об открытии в Иркутске женского 4-классного училища и женской учительской семинарии, а также -- перед Министерством финансов о десятках тысячах рублей на проведении в городе Научно-промышленной выставки.
Несмотря на жандармское прошлое, Александр Ильич, очевидно, опираясь и на таких 'особых' чиновников, как П. Н. Врангель, отличался лояльным отношением к политическим ссыльным, проявлял снисхождение при взятии их под залог или на поруки. В этом качестве Петр мог вернуть долги либеральности своему отцу. Годы правления Пантелеева совпали с развитием революционного движения в крае, однако действия генерал-губернатора как охранителя порядка были весьма умеренными и осторожными.
Отменно воспитанный А. И. Пантелеев быстро сошелся с иркутским обществом, любил представительство, устраивая обеды, балы, рауты. Его супруга Александра Владимировна была образованной, с большой выдержкой дамой и в то же время доброй женщиной. В Иркутске поговаривали, что она помогает мужу руководить краем, и без нее управление совершенно 'свихнулось' бы. Она участвовала в различных обществах, сблизилась со многими иркутянами, Врангель был принят в доме Пантелеевых с большой приязнью. Другое дело, что генеральская дочь, которая годилась ему в невесты, прекрасно говорившая на многих языках, больше интересовалась политической ссылкой и пренебрегала жизнью светского общества, отчего отец называл ее 'нигилисткой'.
Начальник барона Врангеля увековечил себя здесь идеей создания памятника инициатору Великого Сибирского железнодорожного пути -- Государю Императору Александру Ш. Уже членом Государственного Совета и генерал-адъютантом А. И. Пантелеев будет присутствовать 30 августа 1908 года в Иркутске на открытии этого монумента.
+ + +
Чиновничья жизнь и карьера для барона фон Врангеля оборвалась раз и навсегда, как только призывно зазвучали боевые трубы русско-японской войны. Долго не раздумывая, не в силах забыть, как подпирает шею жестко накрахмаленный воротничок офицерского мундира, как драгоценно тянет подвешенная к перевязи и пропущенная через шарф лядунка -- сумка для патронов, Петр Врангель добровольно вступил в действующую Маньчжурскую армию Российской Империи. В феврале 1904 года его зачислили во 2-й Верхнеудинский полк Забайкальского казачьего войска в чине хорунжего.
Барон быстро решил, потому что успел хватить прекрасного в своей элегантной небрежности нелегкого кавалерийского дела, о котором чудесно рассказал в 'Записках кирасира' князь В. С. Трубецкой, живописуя учения у Красного Села под Петербургом:
'Марш-марш!!!' -- и мы ураганом летим вперед, поднимая за собой облака адовой пыли, уступом за нами -- резерв. Гудит земля под тысячами копыт, в ушах свистит ветер, мы галдим 'ура', а прямо на нас уже налетает неудержимой плотной волной всадников вся вторая дивизия, во все горло вопящая точно такое же победное 'ура'. Шесть, а то и восемь кавалерийских полков сшибаются друг с другом на полном карьере: Собственно, 'сшибаются' -- никто не сшибается, ибо скачущие впереди командиры полков и эскадронов в самый последний миг останавливают обе стороны в десяти шагах друг от друга. Штаб-трубачи трубят 'отбой'. Маневр окончен. Начинается его разбор. 'Сто-ой!.. Слеза-а-ай!..'
Потемневшие от пота и фыркающие кони быстро и тяжело поводят боками. Спешившиеся 'противники' сразу превращаются в добрых старых знакомых и в облаках всё заволакивающей пыли обмениваются дружественными приветствиями.
-- Послушай, Жогж, -- кричит картавый конногвардейский корнет своему визави, офицеру лейб-гусару, -- ты поедешь сегодня в Петербург?
-- Еду!
-- А где ты будешь выкушивать свою вечегнюю тогбу?
-- Начну с 'Кюба', идет?
-- C'est entendu! (Решено!)'
Отправившийся тоже добровольно на войну этим февралем 1904 г. капитан А. И. Деникин, который позже будет воевать так же, как и П. Н. Врангель под командой генерала П. К. фон Ренненкампфа, на склоне своей жизни оценивал начавшуюся кампанию в Маньчжурии так:
'Теперь, после всех событий Второй мировой войны, потрясших мир, подход к возникновению русско-японской войны должен быть коренным образом пересмотрен. Несомненно, более прямая и дружественная политика русского правительства к Китаю и устранение закулисной работы темных сил могли бы отдалить кризис. Но только отдалить. Ибо тогда уже выявилась паназиатская идея, с главенством Японии, овладевшая водителями молодой, недавно выступившей на мировую арену державы, и проникавшая в толщу народа. И если в течение ряда последовавших лет сменявшиеся у кормила власти японские партии минсейто и сейюкай и обособленная военная группа ("Черный Дракон") весьма расходились в методах, сроках и направлениях экспансии, то все они одинаково представляли себе "историческую миссию" Японии.
России суждено было противостоять первому серьезному натиску японской экспансии на мир. Конечно, русское правительство виновно в нарушении суверенитета Китая выходом к Квантунским портам. В морально-политическом аспекте все великие державы не были безгрешны в отношении Китая, используя его слабость и отсталость путем территориальных захватов или экономической эксплуатации; практика иностранных концессий и поселений была вообще далека от идиллии содружества... Но последующие события свидетельствуют, что, при отказе от оккупации Маньчжурии и при уважении там договорных прав иностранных держав, русская акция была неизмеримо менее опасной и для них, и для Китая, нежели японская'.
К 1904 году Япония была готова действовать. Развертывание японских войск на суше зависело от преобладания флота на море. Поэтому сначала Японии требовалось уничтожить русский Дальневосточный флот, захватив его базу в Порт-Артуре. Этот порт являлся единственным незамерзающим в Тихом океане, сдача крепости не давала русским воевать на море зимой.
В декабре 1903 года в ответ на ультимативность японцев российское правительство пошло на уступки, предоставив им полную свободу действий в Корее. Но 24 января 1904 года Япония все-таки разорвала с Россией дипломатические отношения. А в ночь на 27 января десять японских эсминцев атаковали русскую эскадру в гавани Порт-Артура, повредив 8 из ее семнадцати кораблей.
Утром того дня японская эскадра из шести броненосных крейсеров и восьми миноносцев блокировала в нейтральном корейском порту Чемульпо русские крейсер 'Варяг' и канонерскую лодку 'Кореец'. 'Варягом' командовал потомственный морской офицер Всеволод Федорович Руднев19. Почти полвека он прожил на свете, а также знал, что его крейсер, построенный несколько лет назад, чего-то стоит. Он нес 26 орудий, 6 торпедных аппаратов и 570 моряков, готовых на смерть.
Капитан решил прорываться с боем. 'Варяг' и 'Кореец' приняли его у острова Йодолми. Русские потопили один миноносец и подбили два крейсера у японцев. Но тонул 'Кореец' и более пятой части команды 'Варяга' лежало убитыми и ранеными. И все же негоже было сдаваться. Экипаж 'Корейца' взорвал свою лодку. На 'Варяге' открыли кингстоны. 'Последним парадом' с криками 'Ура!' уходили под воду его моряки в окровавленных тельняшках. 28 января 1904 года Япония официально объявила войну России.
В офицерском вагоне эшелона, идущего на японский театр военных действий, хорунжий Петр фон Врангель уже одет по форме в чекмень Забайкальского казачьего войска: суконный долгополый кафтан с красным воротником, двумя черными напатронниками, вроде черкески, -- и в широкие серые шаровары с ярко-желтыми лампасами. Здесь сплошь кавалеристы, едущие на пополнение исключительно казачьих частей; артиллеристов и пехотинцев не видно. Пассажиры почти все знакомы между собой. Одни только что сменили гвардейские мундиры, другие надели казачью форму после долгого пребывания в запасе или в отставке.
Тут, например, лейб-гусарский ротмистр граф Голенищев-Кутузов-Толстой с породистым, но запьянцовским лицом, в свое время выгнанный из полка за кражу денег, которые он тащил из солдатских писем. Зато почетным пассажиром посиживает в малиновых чикчирах испанский принц Хаимэ Бурбонский, гродненский лейб-гусар. Он с трудом изъяснятся по-русски, однако во всю российскую удаль -- бретер и кутила, прожигавший жизнь то в варшавском, то в парижском свете.
В купе с ним рядом находится и отчаянный товарищ принца, другой гродненский гусар -- полковник Ю. Л. Елец. Этого завсегдатая балов и маскарадов знала вся Варшава и Петербург, однако как талантливого генштабиста его уважал и офицерский Дальний Восток. Ельца вытурили из Генштаба за едкие сатирические стихи о генералах, командовавших нашими войсками в Китае в 'боксерскую' кампанию. Бывалый полковник-дальневосточник был известен и как автор интересного очерка о герое войны 1812 года, командире Гродненского Лейб-Гвардии гусарского полка генерале Я. П. Кульневе, послужившим Пушкину прототипом главного героя в повести 'Дубровский'.
Едут лихие кавалергарды, поручик Аничков по прозвищу Рубака и поручик Хвощинский, а также Павел Скоропадский, праправнук гетмана Украины в 1708 -- 1722 годах И. И. Скоропадского, сам -- будущий ее гетман.
Через открытые двери разных купе доносится:
-- Трефы!
-- Пара бубен!
-- Большой шлем без козырей!
-- Анна четвертой степени -- это красный шелковый темляк на шашку. А на рукояти выгравировано: 'За храбрость'. То первая офицерская награда. За ней -- в порядке старшинства орденов -- Станислав, Анна и Владимир, но с мечами! А для участников боев -- и с бантом!
-- Да-с, но уже орден Святого Георгия можно получить только по представлению Георгиевской Думы, то есть комиссии, составленной из его кавалеров, которая и должна решить, достоин ли подвиг этой высшей офицерской награды. Его не следует смешивать со знаком военного ордена, который жалуется только нижним чинам, носится на Георгиевской ленте и обычно именуется Георгиевским крестом, или Егорием, как говорят солдаты...
В Маньчжурии на безграничной серо-желтой равнине, залитой солнцем, изредка попадались верблюды. У чистеньких железнодорожных станций толпились китайцы с косами в теплых синих телогрейках и чувяках на толстой мягкой подошве. По магистрали шли бесконечные поезда с мукой и крупой вперемежку с бесчисленными платформами, на которых торчали дышла, оглобли зеленых двуколок и зарядных ящиков, виднелись дула орудий.
Эту 'чугунку' все время держало в голове русское командование, боящееся от нее оторваться, и японское, стремящееся ее взорвать. О ней мечтали старые запасные, чтоб вернуться поскорее в родные края. Тянулись к дороге и офицеры, потому что на станциях можно было и закусить, и выпить, а в санитарных поездах -- отогреться, завести беседу с сестричкой милосердия.
По этой же магистрали двигались и штабные поезда. Внешний вид штабных офицеров и адъютантов был, к удивлению спутников Врангеля, столь изыскан, как если бы они встретили их не в походе, не вблизи фронта, а в Красном Селе. О положении дел на театре войны из штабных никто не говорил, как будто война еще не начиналась.
(Продолжение Глава 2)
|
|
| |
|