В.Г.Черкасов - Георгиевский. Книга "Генерал П.Н.Врангель". Документальное жизнеописание. Часть вторая. Глава 2.
Послано: Admin 06 Апр, 2007 г. - 11:30
Белое Дело
|
В середине апреля сотня Врангеля была еще в резерве. Барон, волнуясь и страстно желая скорее в дело, переживал, слушая о постоянных стычках и набегах отрядных казаков в передовой линии. Коротая время, он продолжал бродить в Ляояне, заглядывая в его самые колоритные места.
Врангель решил узнать китайскую кухню и, преодолевая отвращение местными деликатесами: тухлые вареные яйца, трепанги –– морские черви, –– заставил себя полностью съесть обед во встретившемся кабачке. Он был из двадцати блюд, подаваемых понемногу в фарфоровых блюдцах, а между ними приносили слабый, очень сладкий чай и китайскую водку «ханшин» совсем в мелких чашечках. Чего только офицер, щуря презрительные глаза над точеным носом и усиками, не отведал! Суп из ласточкиных гнезд вроде бульона из бычьих хвостов, мелко нарезанные жареная утка и курица, шашлык из свинины с соей, пельмени той же начинки, студенистые трепанги, морская капуста, разные овощи и всевозможные засахаренные фрукты.
Потом длинноногий барон, поглаживая раздвоенную ступеньку подбородка, неподалеку осматривал чайную, где собирались курильщики опиума. При входе туда его сразу охватил приторный, опьяняющий запах опиума.
На лежанках-канах, идущих вдоль стен, курильщики располагались на тонких стеганых синих холщовых тюфяках, облокачиваясь на такие же валики подушек. Около каждого была маленькая спиртовая лампочка, на пламени которой посетитель нагревал густую черную массу опиума, потом скатывал из нее шарик и помещал в толстый длинный чубук. Затягиваясь оттуда дымом, курильщики издавали сладострастный, животно-клокочущий звук. Их лица были измождены, глаза лихорадочно блестели. Толстый хозяин в углу фанзы у столика как автомат заготовлял чубуки.
Завсегдатаю петербургских балов и великосветских пирушек барону Петру было очаровательно чувствовать себя в этой забегаловке, самом мутном сердце Азии, однако немного поташнивало от опиумного тумана и съеденных трепангов. Он поправил мохнатую папаху на высоком лбу, брезгливо откинул носком сияющего сапога со шпорой полог на двери и вышел вон. А на улице облегченно вздохнул и весело поглядел глазами оттенка шведской стали на желтое солнце над желтым городом.
В эти дни закипает работа в отряде. «Летучим» казакам предстоит действовать на левом фланге армии в гористой местности, поэтому колесный обоз заменяется вьючным. Для подвижности генерал Ренненкампф разрешает офицерам брать с собой лишь необходимое, сам в таких условиях оставляет на базе походную кровать и спит под буркой.
Теперь Врангелю приходится шагать по Ляояну в поисках себе мула, цены на которых из-за сборов в поход подскочили до 120 –– 150 рублей. Нужен среднего роста мул, ценнейшее для поклажи животное, потому что из-за грубой, плотной кожи куда как превосходит лошадь. Именно такого чудного мула недорого хорунжий находит лишь в госпитале Свято-Георгиевской общины в двух верстах от города.
Фанзы здесь выбелены, отлично приспособлены для больных, во дворе цветник. Фон Врангель застает разгар формирования и снаряжения летучих медицинских отрядов, которые будут идти за частями, вынося раненых с поля боя и оказывая им помощь. Всем руководит главный уполномоченный камергер Александровский, и барон рад видеть, как спорится дело. Ведь одни полковые врачи и фельдшера в боевой обстановке не справляются с потоком раненых. Неурядица и в том, что мобилизованные в войска доктора, бывает, почти незнакомы с хирургией. У Врангеля в полку старший врач, пользующийся в ученом мире высоким авторитетом, –– акушер.
+ + +
Наконец хорунжий Врангель получает приказание конвоем идти со взводом при капитане Генштаба, составляющим маршрутную съемку, в разъезд на полторы недели. Надо разведать пути между большой этапной дорогой Ляоян –– Фынхуачен и дорогой Ляоян –– Саймадзы.
Как и все строевики, барон относится к генштабисту полупрезрительно. И на этой войне оправдывается прозвище сих помешанных на комфорте любимцев карьеры «моментами» от прочно засевшей в их прилизанных головах идеи: «Лови момент!» Вот и капитан, порученный Врангелю, отправился на рекогносцировку с фудутункой, запряженной парой мулов, и в ней добра на год похода. Это всевозможные консервы, среди которых двенадцать банок с ананасами и несколько ящиков с мармеладом, а на горе провизии красуется огромный саквояж-несессер, где чего только не было в изыске туалетных принадлежностей, флаконов одеколона, туалетной воды, белья… И это при том, что в массе деревень окрест можно было закусывать курами, утками, любой дичью и разной снедью.
С первого дня хлебнули казаки лиха, затаскивая капитанскую повозку на подъемах и тормозя на спусках перевалов. Перед ними лежали горные тропы, по которым можно было двигаться часто лишь с конями в поводу. Местами животные съезжали по осыпям едва ли не на заду, а седоки, карабкаясь на скалы, останавливались каждый десяток шагов, чтобы перевести дыхание. Все время на ходу, они не могли сделать в день больше двадцати верст. Сорвался с конем под кручу и сильно разбился даже расторопный взводный, урядник Баженов, которого пришлось отправить с сопровождением в ляоянский госпиталь.
Врангель благородным образом, щуря глаза на высокомерном лице со щеточкой усов, намекал генштабисту об обременительности его обоза, а тот припоминал Турецкую кампанию, когда даже тяжелые орудия вручную перетаскивали через Балканский хребет… И все же барону удалось на своем настоять, в одной из деревушек капитан бросил арбу, купил вьючные седла и разместил на них свой багаж.
Ни одного европейца не попалось им на пути. Вокруг лежали голые, кое-где покрытые растительностью хребты Северной Маньчжурии, в падях которых между быстро текущими горными ручьями жили в убогих фанзах немногочисленные крестьяне. Здесь почти не было слышно пернатых, чьим гомоном полон весенний воздух России. В зажиточных селениях было повеселее, наверное, оттого, что там белоснежно цвели вишневые сады.
В такой деревне Цау-Хе-Гау после окончания рекогносцировки они заночевали в лавке купца. Закусив холодной курятиной, выпив чая, располагаются спать.
Врангель, уже освоивший «воляпюк», на котором русские объясняются с китайцами, приветливо округлив свои огромные глаза под разлетом бровей, спрашивает хозяина –– «джангуйду»:
–– Ходя, лускуа джега дау ходи? (Что, друг, русские этой дорогой идут?)
«Джангуйда» многозначительно сообщает:
–– Ибена Тюренчен пау-пау, лускуа ламайла, –– Ляоян ходи (Японцы в Тюренчене стреляют; русские разбиты, идут на Ляоян).
Врангель переводит капитану, не знающему местного наречия:
–– Он говорит, что наши отходят. Врет, конечно, мерзавец.
Спозаранку барона, укрытого буркой с головой, будит вестовой.
–– Ваше высокоблагородие, вставайте. Наших, сказывают, японцы побили. На Ляоян отступают, слышно вон, как артиллерия идет, и раненых на дороге много.
Врангель сбрасывает бурку, в фанзе холодно, сыро, дождь дробно стучит по оклеенным бумагой окнам, за ними грохочут колеса повозок. Он вскакивает с кана, застегивая чекмень, выбегает во двор, где у ворот генштабист, стоя без фуражки, разговаривает со стрелковым офицером в бурке и мохнатой мокрой папахе, сидящим на небольшом белом «манзюке»: от слова «манза».
–– Неужели и орудия бросили? –– спрашивает капитан.
–– Пришлось оставить. Слишком уж неравные силы были, да и потери громадны.
–– А как велики?
–– В одном 11-м полку около девятисот нижних чинов выбыло, некоторые роты остались без офицеров.
Офицер молча трогает лошадь и отъезжает по липкой грязи дороги, которую под дождем одиноко и кучками по двое-трое месят в промокших шинелях солдаты с перевязанными головами, руками. Капитан и хорунжий, не глядя друг на друга, возвращаются в фанзу и угрюмо, не перекидываясь ни единым словом, собираются. На дворе казаки с такой же угрюмостью седлают коней. У Врангеля болезненно сжимается сердце, слезы навертываются на глаза, не хочется верить ужасной истине.
Без чая врангелевский разъезд отправляется к ближайшему пункту Ланшангуань. Под пологом безостановочного дождя они едут гуськом по обочине, обгоняя зарядные ящики, обозы, вереницы двуколок с тяжелоранеными. Рядом с казаками, утопая в глинистом месиве, бредут раненые. Многие в изнеможении ложатся прямо в грязь и пьют из лужи желтую воду. Барон спешивает свой разъезд, сажает на коней самых измученных, чтобы немного подвезти. Но и дальше по пути к ним бросаются молящие о помощи, идущие уже двое суток без пищи и перевязки. Всем не поможешь…
В это утро 23 апреля Ланшангуань встречает казачий разъезд нежданным солнцем из-за туч. Его косые лучи высвечивают словно табор двуколок, арб, верховых лошадей под всевозможными седлами, столпившихся у дороги. На косогоре с палатками Красного Креста сноровисто трудятся врачи и сестрички. Добравшиеся сюда на ногах раненые ждут своей очереди, притулившись у глинобитного забора, скрючившись на мятой и мокрой траве. Слышится голос священника, по мостику через ручей неподалеку несут на носилках под серой шинелью того, кто зазря брел сюда со смертельной раной сто верст. За ручьем уже белеет несколько свежих могильных крестов.
Вавилонское офицерское столпотворение в ресторанчике, устроенным каким-то греком в дощатом бараке. Группы генштабистов, артиллеристов, стрелков в шинелях, бурках, порыжелых кожаных шведских куртках закусывают, шумят, разговаривают только о Тюренченском деле.
–– Все герои –– от командира полка до последнего солдата, –– говорит массивный капитан с растрепанной русой бородой в папахе и солдатской шинели. –– Мы держались до последней крайности, хотя неприятеля было вдесятеро больше. Японцы наступали колоннами, потери тоже громадны, песчаный берег чернел от их трупов… А у нас некоторые батальоны потеряли две трети состава.
–– Генерал Ренненкампф двадцать первого выступил на юг с Забайкальской дивизией, –– рассказывает в другом месте молодой казачий сотник.
Врангель, откинув породистую голову в красноверховой папахе, подходит к нему, представляется и спрашивает о местонахождении генерала. Сотник объясняет:
–– Я обогнал его колонну верстах в двенадцати отсюда, скоро будет здесь.
Через полчаса барон встречает Ренненкампфа. Доложившись генералу, хорунжий Врангель прощается с капитаном Генштаба и присоединяется к своей сотне.
Летучему отряду генерала фон Ренненкампфа приказано, ведя разведку по левому флангу армии в бассейне рек Айхэ и Бадаахэ, также оттягивать силы противника, чтобы нашим войскам лучше сосредоточиться на отличных позициях дороги Ляоянь –– Фынхуанчен. Своей базой генерал выбирает городок Саймадзы на узле дорог, идущих в Кинденсянь и Фынхуанчен.
Вскоре Врангелю доводится с десятком казаков-добровольцев идти в разведку к Кинденсяну, который мог быть занят японцами. Он приказал разъезду остановиться до него за пару верст, и с казаком Перебоевым отправился к городской стене. С винтовками в руках они прокрались к открытым воротам, скользнули внутрь. Перед ними лежала спящая улица с рядами закрытых лавок, в ближайшей фанзе слышался китайский говор. Японцев здесь не было.
На бивуаке Шау-Го в шестидесяти верстах от этого города Врангель докладывал о разведке генералу, который подошел туда накануне с отрядом. Барон явился к Павлу Карловичу в пять утра, обычное время его подъема. Ренненкампф пил чай, сидя на кане, и одновременно диктовал отрывистым голосом приказание начальнику штаба. Был одет в желтую чесучовую рубаху с Георгиевским крестом 3-й степени на шее и в расстегнутую черную шведскую куртку. От его фигуры, несколько тучной, но плотной и мускулистой, веяло энергией и силой.
Генерал внимательно слушал доклад Врангеля, изредка, как бы про себя, вставляя краткие замечания. Они высвечивали мелочи, проясняющие общую обстановку.
–– Евгений Александрович, –– обратился Ренненкампф к начальнику штаба, –– отдайте приказание через час трем сотням быть готовым к выступлению, надо пощупать японцев.
Около Кинденсяна было получено с заставы донесение о наступлении неприятеля. Пятая сотня Врангеля заняла холмистый гребень к западу от города. Две роты японцев пошли в атаку левее на вторую сотню, там завязалась перестрелка и были раненые казаки. Потом все сотни, эдак «пощупав» врага, отошли.
+ + +
В начале мая, дабы узнать, что творится за завесой неприятельских постов, генерал Ренненкампф отправил со своей базы из Саймадзы к японцам несколько китайцев-шпионов. Из них он больше всех надеялся на крещеного китайца-переводчика Андрея, служившего русским еще в прошлую Китайскую кампанию. Тот оправдал себя –– пробрался под видом нищего к японцам и выяснил, что они в значительных силах сосредотачиваются близ Фынхуанчена.
Для проверки сведений нужно было отправить во вражеский тыл отрядных разведчиков. Все офицеры вызвались на это добровольно, и пришлось кидать жребий. В итоге есаул князь Карагеоргиевич попал в пару с хорунжим графом Бенигсеном, есаул Гулевич –– с хорунжим графом Бенкендорфом, ротмистр Дроздовский, будущий герой Белого движения, –– с хорунжим Гудиевым, а также выпало подъесаулу Миллеру, сотнику Казачихину и хорунжему Роговскому.
Пробраться через японские посты на конях было невозможно, они ушли на две-три недели пешими, каждый старший офицер –– с троими-четверыми казаками-добровольцами в вылинявших серых шароварах с желтыми лампасами. Отправились на высокое дело, с которого вернуться живыми непросто. Многое могло сгубить разведчиков: тщательность японской охраны, неприязнь к русским местного населения, отсутствие подробных, точных карт. С грустью и некоторой завистью в душе провожал их Врангель.
Уже стояла жара. Казаки жили в душных фанзах, отчего снимали с петель двери и выставляли окна, офицеры –– в палатках или шалашах из циновок. Не хватало продуктов и фуража, за ними отправлялись верст за двадцать, потому что поблизости съедобное для людей и коней вычистили. Китайцы прятали от войск все, что можно, зарывали зерно в землю, угоняли скот в горы. Даже птицу скрывали они в особых, замаскированных сверху погребках, прозванных казаками «потайниками». Но были по их розыску и специалисты, из врангелевской сотни один такой обнаружил «потайник» среди огорода. На укрепленном срубом погребе тянулись грядки с растениями, а внутри нашли громадные кувшины с чумизным зерном и десятки яиц.
Забайкальский казак вообще невероятно хозяйствен, на лошади он передвигается со многими припасами в сумах: «улы» –– поршни, пришиваемые к голенищам казачьих «ичиков»; пачки китайского табака; «лендо» –– серп для подрезывания гаоляна; печенья на бобовом масле, к седлу также приторочены куры, утки, а то и поросенок. Не успевает офицер спешить сотню, а у иного казака уж кипит вода в котелке, он «чаюет» или варит суп.
24-летний Врангель с интересом наблюдал за казачьими ухватками на переходах позади сотни, когда она втягивалась в селение. Один, другой забайкалец незаметно выскальзывали из строя в ближайшие дворы. Оттуда с криком вылетали куры, с визгом выбегал поросенок. Присваивать живность или фураж станичники не считали грехом. Взводный урядник недоумевал, видя, что барон дает китайцам деньги за продукты:
–– За что же, ваше высокоблагородие, платить им? Ведь мы же имущества ихнего не берем.
В этом направлении казаки не церемонились и со своими офицерами, консервы, взятые на крайний случай, исчезали вмиг. У командира врангелевской сотни было две бутылки красного вина, и они оказались пустыми с запечатанными пробками…
–– Где вино? –– рявкал на вестового есаул.
–– Не могу знать, ваше высокоблагородие, однако вытекло, –– невозмутимо отвечал тот, деловито поправляя синий погон на широком плече и напатронник на литой груди.
После кропотливого осмотра выяснилось, что незаметно просверлено дно бутылок. Правда, забранным у других казак с «благородиями» непременно поделится. Это особенно пригодилось в последнее время стоянки в Саймадзы, когда по несколько дней не получали мяса, ели только кукурузные лепешки на отвратительном бобовом масле, и Врангель приказал своему вестовому печь их на воде. Негде было достать сахара и даже китайского чая, лошадей кормили гаоляновыми крышами –– несколько из них пало.
|
|
| |
|