МЕЧ и ТРОСТЬ

В.Г.Черкасов-Георгиевский «МОЯ ВСТРЕЧА С А.И.СОЛЖЕНИЦЫНЫМ». Документальный рассказ «КОНВЕЙЕР “НА КИРПИЧИКИ“».

Статьи / Литстраница
Послано Admin 14 Ноя, 2007 г. - 14:55

Мой документальный рассказ о ГУЛаге «Конвейер “на кирпичики“» был опубликован в альманахе «Азъ» (Выпуск 2. Москва, издательство «Обновление») в 1991 году, а в октябре 1997 года случай привел меня в московский Фонд писателя А.И.Солженицына. Я принес туда рукопись моего родственника и заодно приложил этот свой рассказ, не подозревая, что в одной из комнат находился в это время Александр Исаевич. Как произошла наша с ним встреча и беседа, я -- предварительно публикации «Конвейера» -- рассказываю по порядку. Все это важно на 90-летие проклятого Октябрьского переворота.



Тюремное фото отца из его следственного дела на второй посадке 1936 года, находящегося в архиве ЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ-ФСБ под грифом «Хранить вечно». Внизу на снимке окончание ФИО «Черкасов Г.А.»


ПИСЬМО, СОПРОВОДИТЕЛЬНОЕ ЭКЗЕМПЛЯРУ АЛЬМАНАХА «АЗЪ» С МОИМ РАССКАЗОМ, В ФОНД А.И.СОЛЖЕНИЦЫНА

9 октября 1997 года

Уважаемый Александр Исаевич!

Мой отец Черкасов Георгий Акимович (1910 -- 1973) был политзэком ГУЛага, арестовывался в Москве и отбывал заключение трижды:

1932-34 годы -- за антисоветские стихи (сидел в Верхнеуральском политизоляторе)
/Примечание 2007 года: Осужден по постановлению тройки ПП ОГПУ МО на основании ст.58-10* (без указания части) УК РСФСР/;

1936-39 годы -- за "контрреволюционную агитацию" (сидел в Воркутинс­ких ИТЛ -- “исправительно-трудовых лагерях”)
/Прим. 2007 года: Осужден по постановлению Особого Совещания при НКВД СССР “за контрреволюционную агитацию” (без указания статьи)/;

1949-55 годы -- за “террористические настроения в отношении руководителей ВКП/б/ и Советского правительства” и "антисоветскую агитацию" (сидел в Кайских лагерях Кировской области)
/Прим. 2007 года: Осужден по постановлению Особого Совещания при МГБ СССР на основании ч.1 ст.58-10 УК РСФСР сроком на 10 лет. Реабилитирован полностью 13 июня 1955 года Центральной комиссией по пересмотру дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления/.

(*Статья 58-10 УК РСФСР: Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст.ст.58-2 -- 58-9 настоящего Кодекса), а равно распространение или изготовление, или хранение литературы того же содержания.
Статья 58-2: Вооруженное восстание или вторжение в контрреволюционных целях на советскую территорию вооруженных банд, захват власти в центре или на местах в тех же целях и, в частности, с целью насильственного отторгнуть от Союза ССР и отдельной союзной республики какую-либо часть ее территории или расторгнуть заключенные Союзом ССР с иностранными государствами договоры.
Статья 58-9: Разрушение или повреждение с контрреволюционной целью взрывом, поджогом или другими способами железнодорожных или иных путей и средств сообщения, средств народной связи, водопровода, общественных складов и иных сооружений или государственного и общественного имущества.
Источник: http://www.kc.koenig.ru/aktkbg/KALININ/akkab_05e.htm )

В 1960-х годах отец написал документальное произведение "Воркута", где изложил свое пребывание в той части "Архипе­лага" в 1936-39 годах. Он был смертником "Кашкетинских расстре­лов", находился на "Старом кирпичном заводе" и Усе, о чем Вы коротко рассказываете в Третьей части, главе 13 "Архипелага ГУЛага".

Я -- сын Г.А.Черкасова, профессиональный писатель Чер­касов Владимир Георгиевич (иногда литературно подписываюсь Черкасов-Георгиевский), 1946 года рождения, родился и живу в Москве. Издаюсь с 1987 года -- книги литературных эссе, по ре­лигиоведению, романы.

Документальные свидетельства, факты, картины из "Воркуты" отца использую в своих произведениях. Оставляю в Вашем Фонде мой рассказ «Конвейер "на кирпичики"» из альманаха "Азъ" (стр. 13) о расстрелах на воркутинском Старом кирпичном заводе. Он является точным воспроизведением части "Воркуты" отца, литературно обработанной мною, подлинные имена действующих лиц изменены. Возможно, мой "Конвейер" пригодится, если Ваш Фонд будет когда-то издавать что-то вроде Приложе­ния к "Архипелагу ГУЛагу".

Большую часть "Воркуты' отца я так же вставил в мой роман «Чем не шутит черт», который должен быть опубликован в издательстве "Терра". Там описывается освобождение отца в "бериевскую оттепель" в 1939 году, когда ему пришлось зимой идти пешком с реки Усы по Печоре до станции Мураши. (Прим. 2007 года: см. этот текст на МИТ -- "Чем не шутит чёрт: Роман. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2000. Из ЧАСТИ III. К О Л Д У Н О Л О Г И Я)

Отец оставил после себя и живописные полотна, картины о жизни в гулаговских тюрьмах, лагерях. Одна из них «В последний путь» (масло -- 1,8 м на 1 м) изображает конвойную колонну ни о чем не подозревающих ээков-смертников в тундре, выведенных со Старого кирпичного завода на Обдорск. Их вот-вот начнут расстреливать кашкетинские убийцы "в полярных балахо­нах", поднявшись из "временных снежных укреплений", как у Вас совершенно точно написано...

С уважением В.Черкасов-Георгиевский.

+ + +
ОПИСАНИЕ МОЕЙ ВСТРЕЧИ И БЕСЕДЫ С А.И.СОЛЖЕНИЦЫНЫМ -- ИЗ ПИСЬМА МОЕМУ КОЛЛЕГЕ

Москва, 10 октября 1997

Сложилось так, что муж моей харьковской кузины (дочки ­ дяди-белогвардейца) -- историк занимается судьбами советских военнопленных на Второй мировой войне. Он издал вместе с моей сестрой (она журналистка)­ сборник на Украине, в котором лишь незначительную часть удалось посвятить этой проблеме. Написал потом свояк книгу на эту тему, но ее опубликовать в Харькове не удается. Вот и прислал рукопись мне с просьбой передать ее в Фонд Солженицына.

Собрался я вчера туда, и дай, думаю, занесу в Фонд и мой рассказ о воркутинских расстрелах, опубликованный в альманахе "Азъ" в 1991 году, сделал я его на основе записок о ГУЛаге моего отца.

Пришел я на Козицкий переулок, который за Елисеевским ­ магазином, позвонил по домофону снизу, меня пригласили. Фонд ­ -- это большая квартира, старинная, высокие потолки. Стал я вык­ладывать перед сотрудницей харьковскую рукопись и свой альманах. ­ Она подхватила письмо Солженицыну из Харькова и моё -- сопроводиловку рассказа, где было вкратце об отце, его твор­ческом наследии. Куда-то это понесла.

Прошел я в другую комнату, разглядываю там огромную библиотеку Фонда, книжки на продажу. Ни о чем не помышляю, хотя, опубликовав рассказ в 1991, думал тогда горячо: отне­су, покажу Солженицыну. У него в «ГУЛаге» о тех "Кашкетинских расстрелах» на "Старом кирпичном заводе" всего-то две странички. ­Причем указано, что отрывочные сведения С. получил от од­ного бывшего там смертника, чудом уцелевшего. У меня ж в рассказе -- с деталями. А потом решил: да Солженицына армия графоманов на эту тему и так осаждает, неудобно мне. И вот принес только по оказии, по тому самому случаю -- спустя 6 лет...

И вдруг входит в комнату Солженицын с моим письмом в руке:

-- Это вы? Очень приятно познакомиться.

Пожимает мне руку: высокий, почти моего роста, румяный, седых волос нет, "без живота", xуд, костист, опрятно и чисто одет, рука мягкая, жмет несильно. Никаких запахов от него, даже изо рта не пахнет, как часто бывает у стариков. Как всегда, что хорошо было видно и по ТВ, -- порывист, говорит со взмывающими интонациями, неподдельно улыбается: искренне оживает его лицо. Потом уж я узнал, что он недавно долго лежал­ в больнице.

Я стал ему говорить о судьбе отца, о моей литобработке­ документального текста написанных отцом воспоминаний­ ("Воркута"), что увенчалось этим рассказом («Конвейер "на кирпичики"). Сказал, что большую часть "Воркуты", трансформировав­ ее в судьбу одного из героев, вставил я в мой роман «Чем не шутит черт» для "Терры". А также – что дядя мой был участником Белого движения, но вот доста­лось-то потом ГУЛагом больше моему отцу.

Солженицын: -- А дядя, наверное, спокойно дожил?

Прозорливец С. -- "чувствует" такие судьбы.

Я: -- Верно! Скрылся он мелиоратором в Кара-Кумы, переж­дал, а потом даже кандидатскую диссертацию защитил, умер в старости и спокойствии.

Оживленно улыбается С., рад за чужую удачу:
-- Приносите сюда все, что связано с тем временем, любые рукописи. У нас ничего не пропадет. Будем хранить. Такую картотеку­ создали!

Я: -- Дядя у белых воевал.

С.:-- Об этом уже много написано.

Я: -- Но был он и участником офицерского Осиповского восстания в 1919-ом в Ташкенте.

С.:-- Осиповского? Это интересно.

Я:-- Сейчас занимаюсь Белым движением. Трудно будет роман на эту тему издать, придется, наверное, делать его детективным.

С.: -- Ну, как Вам напечатать, я подсказать не могу. Но у нас (в Фонде) с Белым Делом свободно. Кое-что мы публикуем в наших выпусках. Напишите о своем дяде.

Посмотрел я на его стать и говорю:
-- Вам уж 75, а хорошо, бодро выглядите.

-- Да мне под 80.

Жмет опять мою руку, уходит.

Я вслед:
-- Так выглядите, потому что, наверное, много молитесь?

Обернулся он, осветился мягкой улыбкой:
-- Молюсь, молюсь.

Я: -- Квартира Фонда очень хорошая.

С. задорно:
-- А меня из нее, отсюда последний раз брали.

Ушел он, подхватив альманах с моим рассказом. (Захотел его посмотреть? Я сразу-то это даже и не отметил.)

Продолжил я рыться в книгах, стал записывать свои координаты сотрудницам.

Тут же хлопотала жена Солженицына Наталья Дмитриевна -- совсем седая, но тоже очень энергичная. Одна из сотрудниц (весьма пожилая, старейшего интеллигентского замеса; может быть, и сидела) мне сказала:

-- Повезло Вам. Александр Исаевич тут целый месяц не был, зашел ненадолго.

Спустя минут 20 входит снова Солженицын! Великолепно, резко простер pукy, не хуже царя Петра, закладывающего Петербург. Указывает перстом на меня, громогласно обращаясь к сотрудницам:

-- ЭТОМУ ЧЕЛОВЕКУ давать читать всё, что он ни попросит!

Мать честная: так это он мой рассказ прочел и оценил, и благословил жестом и словом! Всё это я лишь спустя несколько часов, придя домой, осознал... Такое -- это ведь все равно, что в свое время от Льва Толстого удостоиться.

Потом разговорился я с женой С.:
-- Видно, что не курит Александр Исаевич.

Она: -- Давно бросил. Я -- тоже, а такая была курильщица.

Уходил я, в дверях сказал:

-- Вот так: молитвами, некурением и спасаются наши патриархи.

(Продолжение на следующих стр.)

Владимир Черкасов-Георгиевский. КОНВЕЙЕР НА КИРПИЧИКИ. Документальный рассказ (Альманах «Азъ». Выпуск 2. М., «Обновление», 1991).

1
Осенью 1937 года в лагере на старом воркутинском руднике начались массовые аресты. В зоне ­и опять аресты? Да. Хватали и политических, и воров, и «бытовиков». Было это после того, как троцкисты сняли с себя голодовку, длившую­ся сто дней, и их костяк, арестованный лагерной комендатурой, повели за несколько километров на кирпичный завод. Прочих троцкистов вместе с “особо опасными” арестантами, среди которых был Георгий, на деле какого значилось: “Склонен к побегу”, -- отправляли на реку Усу.



Г.А.Черкасов «На старом кирпичном заводе». Написано в 1960-х годах; картон, масло, 70 х 50 см.


Кирпичный завод был временным сооружением. На берегу притока речки Воркутки, возле узкоколейки, под навесом стояли две печи, бочка с мешалкой, которую вместо лошадей крутили зэки, и открытый сарай для сушки кирпича. Там же за проволокой была тюрьма для лагерныx штрафников, человек на триста. Около нее теперь дополнительно разбили огромную брезентовую палатку, тоже сотни на три.

Партию двадцатисемилетнего Георгия, в прошлом -- инженера, доставили к такой же палатке под тремя вышка­ми близ Усы. В палатке было пока сотни полторы. По обе ее стороны тянулись двухэтажные нары. В проходе стояли железные бочки, приспособленные под печи, с трубами через потолок. Жарко топившиеся углем, печи нагревались докрасна. Вокруг сбились уголовники, исхудалые троцкисты, зэки многих наций: и узбеки, и армяне, и татары, и евреи, вплоть до коми, которых воры окрестили «комиками».

При входе Георгий, одетый в пальто с котиковым воротником и меховую шапку, сразу понял, что с его домашней одеждой в таком окружении рано или поздно придется расстаться. Но у одной из печек он увидел знакомую фигуру. Пшеничный! Тридцатилетний уркаган, «законник» восседал на разостланном тряпье поверх некоего пьедестала по-турецки в окружении ворья разных рангов и возрастов. Пшеничный что-то весело рассказывал на виртуозной «фене». Слушатели восхищенно внимали своему пахану.

Георгий познакомился с ним на кирпичном заводе, где Пшенич­ный сидел в тюрьме как отказник от работы. Тогда с начальником завода Пятилетовым Георгий зашел в камеру Пшеничного. Пяти­летов, бывший пограничник, «оттягивающий» свою «пятерку», пытался уговорить Пшеничного работать. Пока Пятилетов вел свою речь, Пшеничный вдруг ударил его ладонью сверху вниз так, что фуражка осела начальнику на глаза.

Пятилетов от страха выбежал во двор. Георгий, одобряя этот удар, потому что презирал Пятилетова за фальшивость, неторопливо вышел следом. Пряча глаза, Пятилетов заговорил:

-- К таким людям нужен особый подход. В общем они ребята «социально близкие». Прошу вас как завхоза вести с ним дальней­шие переговоры.

На другой день Георrий назло Пятилетову сказал нарядчику, чтобы Пшеничному ежедневно выдавали «усиленные» девятьсот граммов хлеба вместо штрафных трехсот и полноценный обед. Спустя месяц, узнав об этом, Пятилетов выгнал Георгия с выгодней­шего завхозовского поста.

Теперь Георгий прямо подошел к столу-трону и приветствовал Пшеничного бодрым голосом. Тот подозрительно прищурился, потом глянул с дружелюбием и предложил Георгию отдохнуть на нижних нарах. Свита оценила высочайший знак внимания. Отныне к Георгию надлежало относиться не как к бесправному «черту», а как к выдающемуся фрайеру. И на том спасибо, сообразил Георгий, хотя: «закон есть закон», -- обобрать его по-прежнемy каждый из них имеет право, несмотря на приятельство с паханом. Была в этом зависимость не от обстоятельства, а от воровской потребности.

Георгий сразу прилег, чтобы утвердить свое положение. Он не­много расслабился и подумал:

«-- Плавают хищные рыбы рядом с мел­кой рыбешкой. Не глотают ее, пока не появится аппетит».

Он перевел глаза на верхние нары над печкой и встретил косой взгляд. Наблюдал за ним заместитель Пшеничного Сенька.

«-- Этот нена­видит даже воров», -- невольно напрягаясь, сказал себе Георгий.

Сенька чинно оправлял жилетку, опирался руками на колени, сложенные калачиком на ковре из тряпья. Рядом с ним лежал его молодой наложник. У Пшеничного «жен» было двое -- в шапочках набекрень, брюки с напуском на сапожки подпоясаны красными кушаками.

Рассматривая воровской куток, Георгий думал о наследственно­сти идей. Предшественники этих воров скитались по царским тюрь­мам и каторгам, достойно уходили от труда. И эти уходили. Cаморубы щеголяли ладонями без пальцев, у других руки беспомощно болта­лись из-за перерезанных жил. Они твердо верили в то, что воруют все, живущие на Земле. А если нет, то на халяву получают зар­плату, а это все равно воровство. Лучше быть чистым вором, про­возглашали они, чем маскироваться под честного гражданина.

Георгий вспоминал яростный монолог одного из их теоретиков:

-- Труд только для умственно отсталых. Труд унижает человека! На самом деле и Маркс в своих книгах писал, что труд человека превращает в обезьяну. Ведь Советская власть -- сплошной агитпроп! Для дураков -- необходимый, чтобы работали на других, заправляющих государством. Эти никогда не трудились даже для себя. Возьмем их биографии в царское время. Лишь «боролись» ­ -- грабили профессиональные революционеры-экспроприаторы! Только мы есть честные воры, без всякого понта. Они нас считают «социаль­но близкими», потому что родня нам по духу. А вот вас, контриков, будут уничтожать как врагов!

К ночи Георгий пошел на фрайерскую половину. Остановился у группы верующих людей: катакомбников, староверов, евангелистов, -- «крестиков», по выражению блатных. И их, давно отбывших свои десять лет тюрем и лагерей, привели сюда. Многие стриженые под горшок, тихие «крестики» невозмутимо молились, расположившись вплотную к ворам. Держались к ним близко, может быть, оттого, что по своим причинам так же всегда отказывались работать? Они не брали советских паспортов и считали грехом труды на эту сатанинскую власть, что на воле, что в лагерях.

Нацмены лежали на нарах строго по землячествам. Основной же массой в палатке были «болтуны» и троцкисты. Ударная группа троцкистов падала на расстрелах у кирпичного завода. А их случай­ные товарищи слонялись пока у здешнего огня. Ожидавшие своей очереди в палатке «контрики» или «болтуны», как их еще называли, оказавшихся тут за “антисоветские” разговоры, некоторые уж год промаявшись в лагерях, все не раздевались. В пальто, подвязанных веревками, с обмотанными вокруг шеи грязными полотенцами, они обычно торчали у стен с чемоданчиками, узелками наготове как на вокзале. Им болезненно грезилось -- вот вызовут и скажут: «Товарищ, произошла ошибка. Вы свободны!» Даже здесь, топчась у раскаленных печек, мечтатели выделялись одержимыми взглядами.­

Георгий устроился на нарах рядом с горбоносым, яро выкаты­вающим васильковые глаза человеком -- Розгиным, типичным «болтуном».

В палатку вваливались новые и новые партии арестантов, с низовий Печоры, Ухты. На сотни километров по тундре раскинулись лагеря, «командировки», лагпункты. С них требовалось в эту пере­валочную триста душ. Отсюда путь был один -- на расстрелы в кирпичном заводе, «на кирпичики». Недобитых там ждала дорога по тундре на Обдорск, куда тоже никто не доходил живым, потому что по дороге смертников секли из пулеметов. Обдорском по-старому и, наверное, по безысходной грозности слова называли теперешний Салехард в устье Оби.

2
Два дня, пока палатка набирала комплект, не кормили. Но голода не чувствовалось, была немощь, безразличие ко всему происходя­щему. На третий день, когда повалил снег и заметалась пурга, к палатке привезли еду. У вышки рядом с воротами поставили корзины с трехсотграммовыми кусками хлеба, бидоны с заледеневшей баландой. Позади них высились зэки-раздатчики из комендатуры, дальше -- конвой.

Красномордый ззк-комендант Бухарцев рявкнул:
-- Выходи!

Первыми дружно, плотной толпой вывалились воры.

От вскинувшего винтовки конвоя прогремело:
-- Стой!
­
Те замерли, немного рассеялись.

-- Подходиl – им одобрительнее скомандовали.

Однако орава бросилась к корзинам, которые тут же исчезли под грудой тел.

Конвой ударил залпом в воздух.

Толпа отпрянула. Передние заталкивали за пазуху по три-четыре пайки. Двое задавленных остались на снегу.

Начальник конвоя крикнул:
-- Стой, сволочь! Стрелять буду! Подходи по одному.

Снова была суматоха. Начальник конвоя, наконец, построил в очередь по четверо. Через двадцать минут корзины опустели. Баланду и не раз­давали -- о мисках не позаботились.

С хлебом вернулись в основном воры. Георгий до следующего утра настраивался на рывок к корзинам.

На новой раздаче он врезался еще не изможденным телом в передние ряды. Лежа на борту корзины, набил хлеба под рубашку.

На нарах, вытирая кровь с разбитого лица, Георгий поделил добычу со своим отрешенным соседом Розгиным.

Еще неделю сыты были лишь наглые и ловкие, пока смертников не разбили по десяткам с десятниками. Стали выходить своими группами, но и в них затесывались смекалистые воры: переодеваясь, подходя к раздаче, где появились миски, по нескольку раз.

Гробовой конвейер «на кирnичики» тоже начал налаживаться. Пошел пулеметный транзит и, минуя расстрельный завод, на Обдорск. Люди в палатке близ Усы убывали и прибывали.

Пшеничный и другая воровская знать до хлебной охоты не опускалась, их обслуживали пока не принятыe в «закон» «сявки». На границе с фрайерами, неподалеку от Георгия, стараясь быть неприметными, ютились «ссученные» воры, изменившие «закону» в лагере. Многие харкали чахоточной кровью, но самое страшное ждало их на неминучей «правилке» -- воровском суде.

Начали «права качать», когда «следователи» изучили «cyк». Наиболее впечатляюща была процедура над двадцатилетним великаном по кличке Малолетка. Он обвинялся в том, что будучи раздат­чиком в лагерной столовой, не давал ворам лишнего; по-людски говоря, работал честно.

После окончательного обсуждения на «толковище» Малолетку сбили на землю. Толпа блатарей так истоптала его ногами, что он пластом пролежал неделю на нарах.

Георгий заметил -- после «суда» Малолетку больше не травили, не трогали. Очевидно, наказывали лишь единожды, без последствий. Георгий подумал: в государственном-то Особом совещании за один и тот же поступок могут мытарить столько, сколько нужно для человеческой гибели.

Осматриваться приходилось и потому, что ворам не приглянулся его сосед Розгин. Наверное, из-за высверка глаз и резких черт лица того среди воров прошел слух, что он бывший прокурор. Его задевали, но он держался с независимостью. Бессонной ночью Розгин, коченевший от холода, шептал Георгию на ухо:

-- Да откуда взяли, что я прокурор? Я рядовой инженер. Знаете, мы здесь настолько беззащитны, что если кого-то воры начнут насиловать, остальные промолчат. Нас же перебьют или передушат поодиночке...

Георгий рассеянно думал о спаянности уголовников. Пурга била палатку. Снежный ветер врывался в дыры брезента.

Дрожа от холода, Розгин слез с нар и протиснулся сквозь тесное кольцо греющихся людей к печке. Метрах в полутора от ее раскаленных боков стояли воры, хозяйски протягивая к огню руки. Розгин, с вольностью не по его лагерному чину, зашевелил, как они, на весу окоченевшими кистями.

Блатные вперились взглядами в него. А он оказался спиной как раз перед нарами Сеньки. Тот приподнялся, повернулся задом к печке. Как бы поправляя подстилку, взглянул на затылок Розгина и резко ударил в него ногой. Розгин упал ладонями на покраснев­шую от огня печь!

Он вскрикнул и отпрянул назад. Другой вор его толкнул, Розгин упал на печь грудью! Оторвался... Снова под ударом упал в пекло... Блатари методично толкали его. Он метался в их кольце как приговоренный к смерти. Одежда дымилась, руки вздувались пузырями.

Вокруг хохотали:
-- Прокурор присягу принимает!

Розгин собрал последние силы и кинулся на палачей с таким нечеловечским криком, что они дрогнули, кольцо разомкнулось. Розгин вскочил на нары, упал на доски и забормотал что-то, всхлипывая.

-- Зачем вы отсюда вылезли? -- спросил Георгий, когда тот успокоился.

-- Чтобы от холода не околеть, -- жалобно прохрипел Розгин.

Троцкисты молча сгрудились вдали от печек. Кавказцы безмолв­но, хотя и укоризненно, качали головами. Один из «бытовиков», поворачивая бока к огню, задумчиво произнес:

-- А какая морда у него была… Прыгал как горящая жаба.

Соседи по нарам отодвинулись от Розгина подальше. Лишь Георгий не ушел, он менял Розгину влажные тряпки и приносил свежий снег на раны. Но это облегчало Розгина на минуты. Измучившись, к вечеру он судорожно заснул.

Ночью Георгий сквозь дрему услышал, как к их изножью подошли и остановились. По Георгию шваркнули чьи-то руки:

-- Ты, вставай. Хиляй отсюда.

Георгий увидел Пшеничного с огромной, брускового железа шуровкой в руках во главе группы воров. Эту шуровку для печек -- килограммов на десять -- называли «шутильник». Георгий поднялся и отошел в сторону. Он решил, что Розгина вдобавок грабят на одеяло, пальто, чемодан.

-- Вставай, сука прокурорская! -- крикнул Пшеничный.

Розгин в припадке забился под одеялом.

Тогда Пшеничный, размахнувшись «шутильником», закричал:
-- Проверим!

С размаху ударил Розгина по ногам, еще и еще раз!

Розгин от боли уже не мог кричать, лишь дергался, извиваясь. Воры стащили его на пол, окружили толпой, подняли на руки. Высоко подбросили вверх и разошлись в стороны, дав телу упасть плашмя. Потом подняли снова, и опять взметнули вверх!
­
Полутруп выволокли из палатки, бросили в снег.

Чемодан Розгина разбили. Растащили пожитки. Обнаружили его письма, стали читать их вслух. Розгину писала жена из Москвы о необходимо­сти сохранять ему свое здоровье. Один из слушателей сказал:

-- Напишите ей, что сейчас он принимает холодные ванны.

Блатные рассмеялись.

3
Утром на снегу от Розгина осталась лишь вмятина. Труп как полено конвоиры оттащили за колючку.

Было 31 декабря 1937 года.

На вышках стыли стрелки из специального карательного отряда. Дошли слухи, что расстрелы опекает спецопергруппа из Москвы под командой лейтенанта Кашкетина*. Перед ее прибытием в эти края доставили четыре станковых пулемета. Малорослого Кашкетина по всем лагерям никогда не видели без его темно-синих очков.

(*"В казнях заключённых лагерей участвовали и специальные эмиссары. Известный палач Ефим Кашкетин (упоминается как Кашкотин в романе В. Гроссмана «Жизнь и судьба»), ранее увольнявшийся из НКВД в связи с психическим заболеванием, был затем принят в аппарат ГУЛАГа и отличился в массовых расстрелах узников Ухто-Ижемского лагеря НКВД. Вооружённый пулемётами взвод расстрельщиков под командованием Кашкетина весной 1938 г. расстрелял не менее 2.508 человек. В марте 1940-го Кашкетин был осуждён к расстрелу за массовую фальсификацию дел и избиения заключённых".
Алексей Тепляков "СИБИРЬ: ПРОЦЕДУРА ИСПОЛНЕНИЯ СМЕРТНЫХ ПРИГОВОРОВ В 1920 – 1930-х годах": http://www.golosasibiri.narod.ru/almanah/vyp_4/027_teplyakov_01.htm )

Георгий лежал на нарах в одиночестве. Он смотрел на противоположные верхние нары, где «крестики» устраивались вместе моли­ться. Седовласый катакомбный священник отец Егор спустился к бочке с водой у входа. Он помыл руки, аккуратно протер лицо, медленно разгладил усы и бороду. Поднялся на нары и начал свою службу.

После нее батюшка, сев на краешек нар, задумался. До «приема пищи» было еще время, да отцу Егору редко она доставалась. Он под­ходил к уже пустым корзинам, и комендант вскрикивал:

-- Зачем тебе eсть? Никогда не работаешь!

Веселились тут только воры. Правда, слово «вор» им не очень нравилось, они любили величать себя «жуликами». Когда у Георгия, наконец, украли пальто, он отозвал Пшеничного в сторону и попросил помочь с возвратом. Пшеничный оскорбился:

-- Я тебе предводитель жуликов за всю масть, что ли?

Троцкисты, по своему обыкновению, толпились в проходе, впол­голоса говорили на политические темы, стараясь выражаться ино­сказательно.

В декабре «на кирпичики» брали еженедельно. Но старожилы палатки таяли медленно. Утренних же новичков, бывало, вечером уводили в никуда. Перед последним их этапом местный оперуполномочен­ный ошарашивал каждого его новой, расстрельной статьей Уголов­ного кодекса. Многих из молодых, еще не потерявших вольную полнотелость, вели на Обдорск под пулеметы даже без задержки в палатке.

После смерти Розгина Георгий изредка беседовал с расположившимся неподалеку Симоновым, бывшим партийным работником, выдвиженцем из крестьян. Симонов как бы помешался своим незамысловатым мужицким умом от высшего сталинско-партийного образования.

Симонов говорил:
-- Tы понимаешь, в области абсолютной индиферентности и максимального скептицизма марксистская точка зрения исключа­ет парадоксы правопорядка.

Георгий его высказывание серьезно продолжал:
-- Гав ду ю nлереди хавтайн, гуд бай гетебен, виль зерпис гемахтен.

-- А это что такое? -- спрашивал Симонов.

-- Это твоя мысль на иностранных языках, поэтому короче, -- отвечал Георгий.

Он смотрел на отца Егора, скорбно разглядывавшего блатных. О чем батюшка думает? О том, что уголовники порожденье того же общества, осудившего их на каторгу, а теперь и на смерть? Христиан­ское удивление.

«-- Действительно, что же это? -- задумался Георгий. -- Самоочищение общественного организма или результат его идей, искалечивших и выбивших из колеи миллионы, сделав их уголовниками, а нас "врагами народа"? Ну, с нами понятнее, а вот среди тех большинство психически, нenолноценных. Не «перевоспиты­вать», а лечить их надо в психушках. Расстрелять же, конечно, дешевле. Коса скосит и «социально близких». Как это сами блатные просто говорят? «Навару с нас нет, а без навару человек не нужен»… Отчего же четвертый месяц и воровскую головку, и меня тоже не беспокоят? Неужели мала пропускная способность кирпичиков? Или кому-то все же повезет?»

Днем Георгий слушал вой пypги и вопрошал себя:
«-- Неужели и мы исчезнем так же, как улетает снежная пыль над впадиной уснувшей Усы? Неужели жизнь наша -- крутящий лишь миг таких же студеных ураганных колец? И для вечности она столь пустякова, что не стоит любить и плакать о себе подобных?»

Георгий в ознобе этих мыслей уснул под дьявольскую какофонию. Ему снилось, что он стоит в огромном пустынном коридоре и молит­ся: «Господи, избавь меня от однообразия!»

Он проснулся в холодном поту. Был новогодний вечер. Где-то на воле люди улыбались друг другу. Они не могли вообразить себе эту палатку в тундре.

Георгий спустился наземь, огляделся и подумал:

«-- А ведь и сейчас какого-нибудь принаряженного гражданина поведут прямо от праздничного стола к «воронку». Господи, хотя бы сегодня спаси беспечных вольняшек и помилуй!»

Невдалеке блатарь сыпал из мешочка в чашку серую муку, разводил ее водой. Пусть без соли, пусть насухую, но собирался -- на печке печь лепешки. Троцкист, остановившийся рядом с Георгием, подсматри­вающий за поварскими приготовлениями, был бледен от голода.

Он сказал Георгию: .
-- Вы из Москвы? Да, Москва хороший лaгпункт, там есть все. -- Ему было невмоготу отвести глаза от чашки с мукой, он давился слюной: -- Вы знаете, я так бы и съел это в сыром виде.

У помешивающего тесто вора тоже вожделенно свети­лись глаза. С корешами он поделится, с фрайерами -- нет. Не потому что жалко, настоящему вору скаредность неведома. А невозможно ему унизить свое воровское достоинство. «Вор» -- это человек, остальные, -- «черти». «Черти» делятся у них на «дьяволов»-работяг и «зме­ев»-крестьян. Все эти фрайера, по воровскому закону, предназначены для того, чтобы их «пасти», коли что-то имеют, до ограбления. Потом можно умертвлять. Вор в лагерном общежитии редко бывает добродушным к разным-всяким «чертям». Однако после хорошей еды склонен пошутить. Он поднимается на верхних нарах и, например, звонко кричит:

-- Фрайерal Кубань горитl

Георгий тоже не отрывал взгляда от мучной жижи, затем при­слушался к молившемуся вблизи отцу Егору:

-- Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве, даруй ми рабу Твоему. Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения, и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков, аминь. Боже, очисти мя грешного...

Георгий подошел и подсел к нему. Отец Егор помолчал и сказал:

-- Смотри, Георгий, сколько здесь разных людей, и какие они, эти люди. Разберись в них. Ты еще будешь жить.

«-- Почему буду?» -- горько усмехнулся про себя Георгий.

После этой сладкой, как бы пророческой фразы отца Егора Георгий решился на раздаче паек перед отбоем подойти к коменданту Бухарцеву, спросил о своей судьбе.

Бухарцев был сильно пьян и снизошел до разговора:
-- До каких пор тут будут держать? Кого как. Часть людей числится за начальником лагеря. Другие -- за оперуполномоченным. Вы находитесь в списках оперуполномоченного.

Это было самым страшным. Клиентуру «опера» отправляли на кирпичный завод.

Жить же Георгию хотелось. Казалось, что не будет конца и края его тюрьмам и лагерям, а жить хотелось. Правда, он почти был уверен, что будущего у него нет. Прошлое же походило на настоящее. Арестованный за обычные -- для свободного человека в свободной стране -- мысли, умозаключения Георгий давно убедился в силе афоризма -- кто перед Богом не грешен и перед царем не виноват? Что ж, размышлял Георгий под пологом новогодней ночи, что ж, перед Богом-то, пожалуй, все гpеш­ники. А перед таким царем, как Иосиф Первый? От людей и в разгар ХХ века от Рождества Христова, оказывается, может ничего не зависеть.

Он вспомнил рядовую историю московского рабочего, доставленного на Воркуту по статье 58 пункт 6 -- шпионаж. По дороге домой тот зашел на Белорусский вокзал за папиросами. Около киоска двое в штатском пригласили его в комнату местного коменданта НКВД. Забрали у парня документы, задержали «до выяснения». Вечером отвезли его на Лубянку. Девять месяцев пытали этого работягу, заставляя подписать «шпионские» показания. Он устоял, и все же получил 10 лет лагерей.

Зная эту быль, Георгий уговорил однажды своего приятеля, зэка, ведающего учетно-распределительным столом лагеря, заглянуть в сопроводиловку этого парня. То был забытый местными служаками, долго валявшийся в закромах сейфов пакет с пятью сургучными печатями по углам и в центре. Вскрывать его имел право лишь главный оперуполномоченный информационно-секретного отдела, но приятель решился и извлек Меморандум Особого совещания, где значилось: «Гр-н... был задержан на Белорусско-Балтийском вокзале при покупке папирос в табачном киоске, заподозрен в шпионаже в пользу Германии. На протяжении следствия никаких данных по обвинению его в шпионаже обнаружить не удалось. Ввиду подозрения в шпионаже гр-на... заключить... сроком на 10 (десять) лет...»

Причина – всего лишь “подозрения”... И какая разница -- от табачного ларька или с тротуара или из постели возьмут и исключат тебя из людей только из-за разнарядки НКВД по посадке в лагеря!

4
В эту новогоднюю ночь был концерт. Никакой филармонии не удалось бы провести его снова. Его нельзя было повторить. Он был последним для всех исполнителей.

Троцкисты хором пели песню своего поэта Аграновского. Его слова на мелодию переложил, вероятно, секретарь Троцкого Игорь Познанский, не расстававшийся со скрипкой в футляре. Он давно ушел на Обдорск. Слившись в печальной тональности, хор вторил заунывному ветру в тундре:

За Полярным кругом
В стороне глухой
Черные как уголь
Ночи над землей.

Волчий голос ветра
Не дает уснуть,
Хоть бы луч рассвета
В эту мглу и жуть.

Там, где мало солнца,
Человек угрюм,
Души без оконца,
Темные как трюм.

Звонких песен юга
Больше не пою,
И с былым, как с другом,
Молча говорю.

Мне так часто снится
Белое крыльцо,
Длинные ресницы,
Смуглое лицо.

Ночи одиноки,
Мнится, ты не спишь,
Обо мне, далеком,
Думаешь, грустишь.

Не ищи, не мучай,
Не томи себя,
Если будет случай,
Вспомяни меня.

За Полярным кругом
Счастья, друг мой, нет.
Лютой снежной вьюгой
Замело наш след.

Один из воров встал и, подбоченившись, объявил:
-- Это фрайерская песня, мы ее не поем. Жулики! Давай нашу!

И они грянули:

Жил я раньше на Полянке,
Грабил весь народ.
Фрайер дохнет на Таганке,
Буря над Лефортовым поет.

За червонцы я сюда приехал,
За червонцы я ее люблю.
Будь она коса, горбата,
Но червонцами богата.
За червонцы я ее люблю.

Гад я буду, не забуду,
Изуродую Иуду.
Почему нет водки на Лунe?
Да, почему нет водки на Луне?

Вступил Жорка Ленинградский со старинной воровской песней. Он отдал ей душу:

Я как коршун скитался по свету,
Для тебя я добычу искал,
Воровством, грабёжом занимался
И теперь за решетку попал.

За решеткой сидеть очень трудно,
Часто, часто болит голова.
Ах, зачем ты меня позабыла,
Дорогая голубка моя?

Меня судьи неверно судили,
Заточили в глухую тюрьму,
Мою молодость навек сгубили,
Погубили жизнь всю мою.

На пороге убогой избушки
Меня ждет престарeлый отец,
Я упал бы в объятья старушки,
Но ведь скоро наступит конец.

Молодой вор, лежавший на нарах над Георгием, когда-то любил цыганку. Он совершал для нее дерзкие «скачки» на квартиры, «дербанил» награбленное на «дуванах», но самым незабыва­емым было то, как он перебирал струны гитары вслед романсам продавшей его подруги. Вор со слезами рвал горло в припеве:

Где же ты, моя измена?
Мое сердце песней подогрей!
Купатынцы кумарено
Просят ходу поскорей!

Грузин, преподаватель музыки, отводил душу в неаполитанских песнях...

«-- Вот оно -- общее! -- подумал Георгий. -- Неважно, как я, эти люди именуем себя, чем занимались на земле... Нет никакого значения перед входом к Господу Богу. Главное -- осознание себя и раскаяние!»

С нар над Георгием спрыгнул дурашливый Баланда:
-- Жулики! Теперь я чего-нибудь покажу!

Харя Баланды вдруг изобразила некоторую благопристойность и он сказал тонким голосом:

-- До революции говорили: «маменька», «папенька», -- и происходила любовь.

Он пал на колено и, запахнувшись грязной полой бушлата, изобразил позу при поцелуе руки у дамы. Громко чмокнул, прижал лапы к груди.

-- А теперь? То ли дело теперь!

С гримасой ужаса Баланда пустился по кругу в лезгинке, молние­носно поворачивался на носках, словно был в черкеске и влитых мягчайших сапогах, взвизгивая:
-- Асса! Асса!
­
Воры ритмично ударили в ладони.

Кавказцы ошеломленно следили за Баландой, летящим над кругом печного огня в их родовом танце... А Баланда вихрем несся от печки к печке по проходу, заломив сгиб татуированной руки к загривку:

-- Асса-а-а!

-- Все одно подыхать! Жги отходную! -- вопили излом его фигуры, ошалелое лицо.

И вот уж первый кавказец не выдержал – пулей сорвался к Баланде. Сверкнув глазами, дико закричал:

-- А-а-а-сс-а-а-а!

Палатка ревела:
- Асса! Жа-а-рь! Асса!

Другой кавказец вылетел стрелой, еще двое! Чертовым ходуном шла пляска. Палатка содрогалась, трепетала от гогота и свиста.

На вышках с перепугу начали стрелять в воздух. Пришлось успокаиваться. ­

Нары благостно засыпали. Вдруг крикнули из воровского кутка:
-- Жулики! Карзубый помер!

Карзубый в последнее время отплевывался кровью из дырявых легких.

Кто-то, зевнув, сказал:
-- Чего ж спать с упокойником? Выкиньте на волю, там подберут.

5
В январские дни наступившего 1938 года воры npитаились. Они постоянно что-то обсуждали с Пшеничным. Через своих в комендатуре они наладили прочную связь, тянущуюся в ближайший лагерь и даже в тундру к оленеводам. У них стали чаще появляться продукты и табак взамен отнятых у смертников вещей. Но для обменов лучше всего подходили деньги.

Однажды в ночное ненастье Георгий тихо переговаривался с соседом, сидя наверху нар, над печкой. В брезент бил снежный ветер и хлопал входной клапан. Лампа над Георгием ярким пятном высвечивала середину прохода.

Внезапно он увидел, как кучка воров с Малолеткой, eдвa ступая, несет на руках спящего старого армянина. Георгий рассмотрел младенческую безмятежность лица старика, согнутые в опасливом напряжении колени воров, старавшихся не дышать на него.

Армянин вдруг открыл глаза. Старик не успел вскрикнуть. Мало­летка свободной рукой сдавил его горло. Глухо пронесся предсмертный хрип. Воры стремительно унесли тело к себе.

На нарах нацменов вскоре панически закричали, там началась кутерьма, они стали спрыгивать на пол. Кавказцев и азиатов словно вымело из палатки. В гулкой ночи под вышками они истошно взвыли. Вой пронизывал режущий крик мусульман:
-- Алла-а-а! Бисмул-ла-а-а!

Порывы плача катились в беспросветную тундру. Стрелки на вышках прицельно держали винтовки стволами вниз. За проволоку зэки не бежали -- стрелять нельзя…

Утром в негнущейся, оледенелой одежде нацмены вернулись в палатку. Понуро встали в длинную очередь, выстроенную уголовниками для повального грабежа. Из нее конвойные воры слаженно подводили каждого к столам, за которыми кабинетно восседали главные управители из паханов. Одеяние с разоблачаемых догола передавали подручным для осмотра. Оперативным опытом «шмонов» они владели безупречно. Один из бандитских надзирателей разъяснял:

-- Раздевайтесь организованно, суки. Бить не будем, вы не в органах.

Одежду дотошно npощynывали, пороли подкладки, отрывали подошвы обуви в поисках денег.

Георгия направили к столу Пшеничного. Его сотрудники изуча­юще осмотрели Георгия с головы до пят. До нитки-то, очевидно, об­следовали только заподозренных в заначках. Георгий все же стянул с себя рубаху, глядя на Пшеничного. Тот отвернулся. Его адъютант-раздевала спросил:

-- Гонтрики есть?

Георгий, не поняв этого слова, опустил глаза на свои изорванные ботинки:

-- Они старые.

Другой вор уточнил:
-- Не то. Деньги, спрашивают, у тебя есть?

Георгий удивленно посмотрел на переводчика и отрицательно помотал головой.

Георгия отстранили и отвели к одевающимся. Троцкист, на­пяливающий пиджак с разрезанными в крылья рукавами, подмигнул ему:

-- Грабят всесторонне: и государство, и родные ему «социально близкие».­

Неподалеку орудующий вор оглянулся на них:
-- Все равно не мы, а государство замачивать вас будет!

У задушенного армянина, взятого ночью на пробу, в рванине нашли-таки деньги -- даровита воровская наводка. И четкость при шмоне, отметил Георгий, повыше чекистской.

Несколько десятков блатных без помех проверили, раздели и ограбили двести «незаконных» смертников.

6
Операция уголовников как бы подытоживала и планы кашкетинских головорезов. Февраль клонился к весне. Нары пустели ежедневно.

Весна 1938 года приспевала, хотя март брел в метелях. В предпоследнюю, прикинул Георгий, команду взяли цвет кодлы с Пшеничным, Сенькой и их любовниками, а также палаточных троцкистов до единого. А в последней партии на расстрел, решил Георгий, идти уж ему со всеми пока уцелевшими...

Троцкисты не могли передвигаться от истощения морозом и голодом, и их посадили, положили в двое розвальней, запряженных клячами. Блатари зашагали следом. Изнуренных лошадей, тоже еле державшиxся на ногах, вели под уздцы.

Багрово сияли опухшие от пьянства рожи конвоиров. Разводящий шел впереди вразвалку с наганом в руке.



Г.А.Черкасов «В последний путь». Написано в 1960-х годах; холст, масло, 1 х 1,8 м.
(Слева на фото видна часть незагрунтованного холста, снятого с подрамника, справа вверху по небу – кусок отвалившейся по плохому хранению краски.)
На первом плане двое ссученных зэков, вступивших в «самоохрану», связывают руки катакомбному батюшке отцу Егору (подробнее о нем см. в рассказе). Зачем? Возможно, чтобы священник не стал осенять смертников крестным знамением, благословляя их Христово.


Как и всех задержавшихся в живых, эту партию без подготовки «на кирпичиках» свернули на Обдорск.

Конвой приотстал, и замаски­рованные в сугробах пулеметы ударили с флангов по людям... Не поднимав­шихся с саней троцкистов перестреляли из наганов...

Вор, вместе с Георгием провожавший своих товарищей у палат­ки в этот путь, медленно проговорил:
-- Амба нашему казачеству.

Возле огня печей для кучки неизрасходованных на конвейере очередников освободилось много места.

Небольшая свора оставшихся блатных, пошептавшись в кутке, подозвала Георгия:

-- Слышь, ты мужик неплохой. Был бы падлой, разрезали б твое пальто на куски и бросили под нары. На, носи его на здоровье.

У Георгия уже почти не было душевных сил, чтобы даже про себя улыбнуться.

Россия, Воркута 1938 год – Москва 1990 год

Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ
  http://archive.archive.apologetika.eu/

URL этой статьи:
  http://archive.archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1004