МЕЧ и ТРОСТЬ

Поручик В.Бодиско: Русский Корпус 1941-45 -- «Русь зовет! Идем, родная, лишь немного погоди».

Статьи / Русская защита
Послано Admin 05 Фев, 2008 г. - 13:09

И воистину светло и свято
Дело величавое войны.
(Н.Гумилев)

У испанских народов есть типичная поговорка: «Смотрю на бой быков, сидя за барьером». Так говорят о себе лица, пассивно следящие за интересующими их событиями. Именно такими зрителями в отношении метаморфоз русской эмиграции оказались мы, кого судьба забросила в маленькие страны, отдаленные от столиц, где «витии», где «словесная война». Источник нашей информации — газеты, а приходят они с огромным опозданием, если доходят вообще. В силу этих обстоятельств три очень интересные статьи Андрея Седых о трех эмиграциях или волнах, помещенные в редактируемой им газете, прочел я лишь теперь. В основном согласился, кое о чем хотелось бы поспорить, но время ушло, источников информации нет, а выступать голословно мешает та самая опытность, которая приходит к нам вместо мудрости, по словам Анны Ахматовой.

Однако, в той же газете вот уже несколько лет появляются заметки об организации в Соединенных Штатах союза ветеранов последней войны, сражавшихся в советской армии, а это новое образование в среде русской эмиграции настолько необычно, настолько идет в разрез с существовавшей до сих пор идеологией, что откликнуться на него необходимо.

На первый взгляд, все в порядке. Союз ветеранов Соединенных Штатов существует, сколько знаю, со времен войны Севера и Юга. В нем состоят в добровольном порядке все те, кто боролись за эту страну. Вступали в союз и многие русские, попавшие в Штаты после первой войны, повинуясь чувству военного призвания, желая послужить новой родине и базируясь на общности идеологии. Правовое обоснование для вступления бывших советских воинов в союз ветеранов совершенно несомненно, т.к. сражались они против общего врага, тем самым косвенно защищая интересы Соединенных Штатов. Понятен и чисто практический интерес новых американских ветеранов состоять членами союза, ибо таковые пользуются известными существенными привилегиями.

Другое дело идеологическая подкладка. Белая Армия пела: «Смело мы в бой пойдем за Русь Святую»... Но эту песню пели и ее противники, с тою лишь разницей, что они шли смело в бой не за Русь Святую, а за «власть советов». Так было в дни гражданской войны. Власть советов победила, боровшиеся за Русь святую ушли в изгнание, унеся с собою желание продолжать борьбу за те же идеалы, передав позднее это стремление своим детям.

Те, что боролись на другой стороне, сначала чувствовали себя победителями, но скоро поняли, что обещанного им рая нет и не будет. Так шло время между двумя войнами. Молодежь эмиграции постепенно врастала в окружающую среду, принимала подданство, отбывала воинскую повинность, в большей или меньшей степени заражалась идеями, господствовавшими в умах их сверстников, обретала новый патриотизм. Лишь в славянских странах, где сохранились русские учебные заведения, этот процесс был замедлен, молодежь продолжала считать себя русской, хоть и была полностью лояльной в отношении приютивших ее стран.

Когда грянула вторая мировая война, вся русская молодежь заграницей честно встала в строй соответствующих армий, полностью и безупречно выполнила долг солдата, во многих случаях показывая пример соратникам из коренного населения своих стран. Так было в Польше, Франции, Югославии, Германии, позднее в Соединенных Штатах.

В 1941 году Германия оккупировала почти всю западную Европу и начала войну с Советским Союзом. Для эмиграции пришло время самоопределяться. Те кто полностью вжились в интересы своих стран поступали соответственно: продолжали сидеть в лагерях для военнопленных в Германии, а если были на свободе и не желали быть пассивными, вступали в ряды тех, кто по их понятиям лучшим образом служил своей стране. Были русские в польской армии генерала Андерса, в отрядах французского сопротивления «маки», в антигерманских соединениях генерала Дражи Михайловича в Югославии, в лояльных в отношении Германии отрядах генерала Недича и депутата Льотича, в хорватских «домобранах» Павелича и даже в коммунистических партизанах Тито. Никто из них о России не думал, все они служили своим новым родинам.

Иным оказалось положение той части эмиграции, которая считала себя безоговорочно русской. Осенью 1941 года в Сербии началось формирование Русского Корпуса с основной Целью освобождения России от советской власти. Корпус, естественно, формировался под эгидой и при помощи немецкого командования, и вступавшие в него люди полагали, что их идеи и стремления разделяются вершителями судеб Германии.

О Русском Корпусе написано много. Во время войны, сколько знаю, эмигрантская печать в свободной Америке и в занятых немцами странах Европы о нем не упоминала. После войны вся левая часть эмиграции обрушила на Корпус лавину обвинений: изменники, предатели, пособники палачей, антисемиты. В порядке самозащиты бывшие чины Корпуса использовали все возможности, чтобы напомнить о чистоте своих идей, жертвенности, патриотичности, героизме. Потом страсти утихли, споры стали более редкими и спокойными и наконец замолкли окончательно.

Однако заключение вынесено не было и вместо ясной картины истории Корпуса для будущего исследователя останется лишь то, что ныне именуется живописью: беспорядочная смесь мрачно-черных и непорочно-белых штрихов.

Мне, бывшему корпуснику, давно уже хочется высказать свой взгляд на прошлое, вспомнить самому и напомнить другим те мысли и идеи, которыми жили мы в дни войны, нашу реакцию на постоянные зигзаги гитлеровской политики в отношении России, на события происходившие в Югославии, где нам пришлось служить вопреки желанию сражаться за родину. Раньше выступать по этому вопросу на страницах «Переклички» или «Наших Вестей» мне не хотелось. Были еще живы многие активные участники тех событий, привыкшие смотреть на вещи только со своей колокольни, очень чувствительные к словам малейшей критики. Теперь их уже нет, а люди моего поколения, бывшие молодыми в дни войны, сейчас достаточно умудрены годами и опытом, чтобы говорить о прошлом объективно.

Другая причина, побуждающая меня к высказыванию своих мыслей — это коренное изменение в составе русского зарубежья, замена господствовавшего раньше российского национального самосознания неким хаотическим нагромождением идей, где много разговоров о самостийности, пробивается дух марксизмо-ленинизма, а былой русский патриотизм уступает место патриотизму советскому. (Выделено МИТ)

Русская политическая эмиграция в нашем лице кончает свое существование и уходит в историю. Родившись в дни исхода Белых воинов, она активно боролась за свои идеалы словом и делом. В этой борьбе гибли и вожди в лице генералов Кутепова и Миллера, и рядовые соратники из рядов Воинского союза (РОВС. -- МИТ), как Захарченко-Шульц и другие, а позднее и из Национального Союза Нового Поколения, самоотверженно отдававшие жизнь за спасение родины. Русский Корпус был последней попыткой «смело в бой идти за Русь святую» и вопреки всем наветам его воины «сумели честь отстоять», а многие и «умереть со славой».

+ + +
Трудно говорить об идеологических основах, развитии и истории Русского Корпуса, не напомнив о положении русской эмиграции ко времени его основания, трудно, т. к. многие события в жизни Корпуса были прямым последствием этого положения. Первая эмиграция в массе своей, а на Балканах особенно, была эмиграцией военной, чьим стержнем и объединяющим началом был Обще-Воинский Союз (РОВС), руководимый высшими начальниками Белой Армии.

Пока живы были генералы Врангель, Кутепов и Миллер, РОВС вел активную борьбу с коммунизмом, и участники Союза чувствовали себя к ней причастными. Но ГПУ-НКВД знало, что делало, и после похищения последнего из белых вождей РОВС начал замирать, из боевой превращаться в историческую организацию, о которой белградский юмористический журнал «Бух» писал, что ее лозунг отныне: «Пуля дура, членский взнос молодец».

Несколько раньше произошло и другое событие, взволновавшее эмиграцию: Великий Князь Кирилл Владимирович объявил себя Императором Всероссийским. Реакция меньшинства была позитивной в силу несомненного права Великого Князя возглавить династию на основании первородства, из желания восстановить законоположения, нарушенные революцией. Создалось движение «легитимистов», был основан «Корпус Императорской Армии и Флота» из отколовшихся чинов РОВСа. Привлекательным было и начавшееся движение в чинах, присвоение придворных званий и даже титулов для морганатических супругов некоторых членов императорской фамилии. Сын Великого Князя (Владимир Кириллович. -- МИТ), носивший до этого времени титул Князя, будучи правнуком, а не внуком Императора, как того требовал закон, превратился в Великого Князя и Императорское Высочество.

Одновременно реакция подавляющего большинства эмиграции была резко отрицательной, хотя монархические настроения еще доминировали в ее среде. Было ясно, что Великий Князь обязан был принять на себя бремя власти непосредственно после отречения от престола Императора Николая Второго за себя и за сына, и после отказа Великого Князя Михаила Александровича от своих прав. Многолетние уклонения законного наследника престола от провозглашения себя императором невозвратимо нарушили законы Империи, и с этой точки зрения манифест Великого Князя пришел слишком поздно. Но рядом с этим манифест пришел и слишком рано, т.к. на территории Империи все еще существовал Советский Союз и условий для восстановления монархии не предвиделось. Эту точку зрения по-видимому разделял и сын Великого Князя, который после кончины отца ограничился принятием на себя звания Главы Династии, но не Императора, к вящему смущению убежденных «легитимистов», уже присягнувших новому Царю.

Медленное угасание РОВСа побудило многих его членов искать новых путей для борьбы. Герой Белого Дела, прославленный дроздовец Генерал Туркул возглавил новую воинскую организацию, названную (если не ошибаюсь) «Союзом Участников Войны», которая отрицала внеполитичность военнослужащих и ставила себе целью продолжение деятельности белых вождей. Главным руководителем этой организации в Югославии стал корнет Л.В. Сердаковский, чьи воспоминания печатаются частично в «Перекличке».

Для полноты картины необходимо вспомнить и о «штабс-капитанском» движении И.Л.Солоневича. После выхода в свет его очень талантливой книги «Россия в концлагере», несомненной предшественнице «Архипелага ГУЛАГ», этот первый беглец из советского застенка сумел завоевать симпатии и авторитет у «молчаливого большинства» военной эмиграции. Не сойдясь во взглядах с большинством генералов, Солоневич назвал их «осколками былых поражений» и призвал рядовых офицеров к некоторому роду политической самодеятельности, во имя «народной монархии», но без указания организационного начала и путей предстоящей борьбы. По этой» причине, по-видимому, «штабс-капитанское» движение оказалось мертворожденным, а «молчаливое большинство» продолжало жить идеей, отлично выраженной забытым, увы, поэтом:

Одна надежда только в жизни,
Одно желание в груди:
Услышать властное — иди,
И умереть в своей отчизне.

(Продолжение на следующих стр.)

А главной трагедией эмиграции было то, что «властное — иди» услышать было уже не от кого.

Таково было положение у старшего и среднего поколения русских изгоев. Младшее же поколение, к которому принадлежали и мы, удовлетвориться ожиданием у моря погоды не могло в силу молодости и динамичности. Более спокойные давали выход накопившейся энергии в патриотических, но относительно аполитичных организациях, какими были «Сокол», «Витязи», «Разведчики», курсы военной подготовки, руководимые в Белграде полковником Гордеевым-Зарецким. Более энергичные вступали в настоящие политические партии.

Крайне правые создали союз «Младороссов», руководимый пресловутым Казем Беком, тем самым, что после войны оказался советским гражданином и даже письменно охаивал себя и своих единомышленников в московских газетах. Впрочем, этого можно было ожидать, т.к. основным лозунгом его союза было «Царь и Советы». Если в Париже Младороссы играли какую-то роль, то на Балканах вся их организация состояла из десятка-двух потомков некогда славных фамилий.

Подчиняясь духу времени, Родзаевский в Маньчжурии и Вонсяцкий в Америке пытались создать партии русских фашистов. Первый, при помощи японцев, имел какой-то местный успех, но оба начинания кончились плачевно и следов по себе не оставили.

Самым мощным, активным и идеологически направленным начинанием оказался «Национальный Союз Нового Поколения». Без чьей-либо помощи, подвергаясь критике со всех сторон, маленькая группа патриотов сплотила вокруг себя самую деятельную часть молодежи, сумела возжечь в их сердцах огонь жертвенной любви к России, желание души свои отдать за други своя. Еще до войны «нацмальчики» пользовались любой возможностью для проникновения и активной работы на родине, во время войны почти полностью пробрались на оккупированные территории, где будили в русских людях желание возродить Россию без немцев и без коммунистов, а после войны словом и делом продолжают свою жертвенную деятельность.

Давно перестав быть «новым поколением», члены Союза, пережив по-видимому ряд внутренних потрясений, переименовали свою организацию в «Народно-Трудовой Союз», которым руководят теперь новые люди в большинстве из рядов второй, послевоенной «волны». Полностью понимая необходимость конспирации, не могу не сожалеть о том, что НТС до сих пор не сообщил всему миру имена тех, кто нашел в себе силы и желание жизнью пожертвовать для спасения родины.

Так жила эмиграция до начала войны. В бытовом отношении положение ее в Югославии все более стабилизировалось. Белые воины, худо ли — хорошо ли, устроились чиновниками или служащими, нижние чины работали на фабриках и постройках, большинство обзавелось семьями, продолжали существовать кадетский корпус, девичий институт, гимназия, молодежь оканчивала университеты и начинала делать профессиональную карьеру, в армии несколько русских имело уже чин полковника.

Все это давалось нелегко. В печати и по радио начались уже открытые выступления против «русов», которые кормились, де, за счет бедного населения, занимали места и положения, предназначенные для коренных югославян. Роль России в спасении Сербии и создании Югославии замалчивалась и забывалась, а русские все больше и больше чувствовали себя нежелательными иностранцами или людьми низшего класса. Но при всем том жизнь налаживалась, у большинства накоплялся моральный или материальный капитал в виде недвижимости, права на пенсию, общественного положения. К началу войны у русских исчезло уже чувство бездомности, им было уже что терять.

+ + +
Война началась в 1939 году. К этому времени симпатии русских были в большинстве на стороне Германии, в которой видели они единственного бескомпромиссного противника коммунизма. В то время Гитлер еще не открыл своего звериного лица, а преследование левых казалось нужным и логичным. Нищая Германия превращалась в сильнейшую европейскую державу. Ушатом холодной воды оказался договор Молотова с Риббентропом, безнаказанное нападение Советов на Финляндию, анексия Прибалтики. Вера в Германию пошатнулась, и когда Югославия отвергла пакт о ненападении и тем самым вызвала бомбардировку Белграда и военные действия на всех своих границах, русские честно выполнили свой долг, защищая приютившую их страну, для многих ставшую второй родиной.

Это было в апреле 1941 года, а через несколько месяцев Гитлер начал войну против Советского Союза, знаменитый «блитцкриг», с продвижением на десятки километров, с котлами, сотнями тысяч пленных. Надежды возгорелись вновь. Рыцарская Германия вступила на прямой путь борьбы с коммунизмом и близким казался час возрождения национальной России, тем более, что и сам народ воевать не хотел, сдаваясь в плен целыми дивизиями, если не армиями. Мысль о том, что гитлеровская Германия воюет не за свержение коммунизма, а за немецкие колонии на плодородных русских землях, и в голову не приходила, настолько высоко было доверие к немцам. Русская эмиграция твердо верила, что настал час для ее активного участия в происходящем, для возрождения борьбы за Русь Святую. (Выделено МИТ)

Первым событием в этом направлении было появление в Белграде некоего полковника Симипского, который начал вербовку добровольцев для участия в некой весьма секретной акции. О том, что, как и где должны были делать добровольцы — не сообщалось, но доверие к Германии и желание включиться в борьбу за Россию было настолько высоко, что на призыв откликнулись десятки, а, возможно, и сотни молодых людей.

Каюсь, на эту удочку старалась попасть и наша сплоченная группа “соколов” из Земуна, и спаслась она лишь тем, что прибыла слишком поздно. Сколько знаю, молодежь эту, после короткой подготовки, предполагалось забрасывать за линию фронта для пропаганды среди населения и воинских частей. Несколько моих добрых друзей, счастливо вернувшихся из этой авантюры, по-видимому настолько связаны запретом разглашать пережитое, что до сих пор не говорят об этом, хотя и перешагнули за седьмой десяток. Жаль, их воспоминания могли бы еще лучше осветить беспринципность отношения немцев к их русским союзникам, лишний раз показать патриотический пыл молодежи, согласной идти на любой риск в деле служения своим идеалам.

По приходе немцев в Белград сменилось и возглавление русской эмиграции. Неожиданно во главе ее оказался генерал Скородумов. Нельзя сказать, что был он лицом неизвестным, скорее наоборот, т.к. говорить о себе он заставлял часто и много. Молодым офицером участвовал он в боях первой мировой войны, заслужил крест Святого Георгия, был ранен, потерял руку и попал в плен к немцам. Несколько раз пытался бежать, но вернулся в Россию уже после революции. Для уравнения со сверстниками был произведен в чин полковника, а потом и генерала, хотя, возможно, и не по приказу Главнокомандующего, а по указу Императора Кирилла, к сторонникам которого примкнул одним из первых.
В горячих спорах с другими генералами о прошлом, о причинах революции и о деятельности Белых в дни гражданской войны Скородумов горячо отстаивал свою точку зрения, вплоть до вызова на дуэль. Провел огромный труд по сбору средств и сооружению на белградском кладбище великолепного памятника русским воинам, куда перенесены были останки солдат, павших на солоникском фронте. Будучи личностью весьма полемической, генерал сумел высоко держать свою голову во всех эмигрантских передрягах, сохранить незапятнанной честь русского офицера.

Первым мероприятием генерала было восстановление барельефа императорского герба над входом в скромное здание русского посольства. Затем началась регистрация русских эмигрантов, проживавших ка территории Сербии, и наконец грянул гром: был издан приказ о призыве на службу в Русском Корпусе всех эмигрантов, годных к строевой службе. В приказе была запомнившаяся фраза, которую цитирую по памяти: «По выполнению долга перед приютившей нас страной, я приведу вас на родину».

На первую часть фразы внимания было обращено мало, зато вторая прозвучала как долгожданное «властное — иди», и хоть в тех условиях о мобилизации не могло быть и речи, сотни русских людей добровольно оставили насиженные места, службу и семьи, чтобы встать на тернистый путь борьбы за свободную Россию.

Нужно подчеркнуть и очень знаменательный факт, что никто из добровольцев не задавал вопросов о вознаграждении за службу или о помощи своим семьям. Первые роты Корпуса с полным правом маршировали под песнь, родившуюся в дни гражданской войны: «Не плачьте, матери, отцы, крепитесь, жены, дети, — для блага родины своей забудем все на свете».

Фактической основательницей будущего Корпуса была молодежь. По-видимому подготовка была проведена заранее, т.к. с первого же дня записи добровольцев в топчидерских казармах находился взвод молодых людей, под командой полковника Гордеева-Зарецкого, впоследствии превратившийся в 1-ю юнкерскую роту. На должности унтер-офицеров состояло несколько наших товарищей — кадет, окончивших до этого курсы военной подготовки и носивших уже погоны подпоручиков, что дало повод называть их в шутку производством Митрополита Анастасия. “Кирилловчанами” (т.е. признающими “императора” Кирилла. -- МИТ) они не были, а другого авторитета, кроме Владыки Митрополита (Первоиерарха РПЦЗ – Русской Православной Заграничной Церкви Заграницей. -- МИТ), в эмиграции не существовало.

Первая юнкерская рота состояла в большинстве из белградских гимназистов, а вторая, организовавшаяся несколько позже, из бывших кадет, к тому времени студентов или инженеров, техников, топографов, преподавателей. Еще позднее была сформирована и третья рота из совсем зеленой молодежи, шести-семи-восьмиклассников гимназии или кадетского корпуса. За свойственную этому возрасту игривость третью роту прозвали «индейской». Так был создан юнкерский батальон, который немедленно приступил к занятиям.

Одновременно сформировались два кавалерийских эскадрона, несколько пехотных рот и одна артиллерийская, состоявшие в подавляющем большинстве из офицеров. В казачьих же частях основным контингентом были чины унтер-офицерского или рядового звания, откликнувшиеся столь многочисленно, что первая сотня очень скоро развернулась в батальон. Гвардейский дивизион, в полном составе работавший на сахарном заводе в городке Белый Монастырь, прибыл в строю под командою своих офицеров, при шашках и с хором трубачей. В те первые дни энтузиазма и надежд было хоть отбавляй.

Однако очень скоро стало ясно, что будущее Корпуса далеко не обеспечено. Основатель, генерал Скородумов, оказался не у дел и командование принял его начальник штаба, генерал-майор Б.А.Штейфон. Впоследствии выяснилось, что согласие на формирование было дано не военным немецким командованием, а главным уполномоченным Германии по вопросам промышленности и снабжения на территории Сербии Нейхаузеном, который отводил Корпусу лишь роль охранников для рудников, индустрии, путей сообщения. Согласие же военного командования было получено, вопреки недоброжелательству партийных кругов, полковником Кевишем, офицером германской императорской армии, понимавшим, что победить Россию без поддержки русских — нельзя. При этом положении генерал Скородумов, открыто заявивший, что Корпус формируется для борьбы словом и делом на территории России, оказался личностью неприемлемой и ему пришлось уйти, а формировавшиеся части получили название «Шуц-кор»-а, т. е. Охранного Корпуса.

Неблагополучно было и в рядах Корпуса. Как генерал Скородумов, так и генерал Штейфон состояли в «Корпусе Императорской Армии и Флота» (т.е. были белыми офицерами, отколовшимися от РОВС. -- МИТ), и на этом основании вели подбор сотрудников из числа своих единомышленников, уделяя больше внимания политической принадлежности, чем личным качествам каждого из них. В силу этой причины штаб Корпуса оказался неработоспособным, многие командные должности попали в руки несоответствующих людей, а среди оставшихся за бортом, действительно способных и достойных офицеров, стоявших в строю рядовыми, возникал обоснованный ропот.

Знаю случай одного «легитимиста» артиллерийского полковника, спокойно сидевшего дома, пока не сформировалась, предназначенная ему, одиннадцатая рота, в то время как много старейших полковников и два-три генерала несли караульную службу с винтовкой на плече.

Большую роль сыграло и определение жалований в зависимости от занимаемых должностей, как и ассигнование пособий для семей. Это побудило многих глубоких стариков и даже инвалидов вступить с Корпус отнюдь не из моральных, а чисто из меркантильных соображений. Я не осуждаю командование, таких людей принимавшее. Наоборот, мне кажется, что это большая заслуга Корпуса, который помог пережить лихолетие многим честным и заслуженным офицерам. Плохо было лишь то, что на основании своего прошлого и чинов добивались они командных должностей, препятствуя продвижению достойных и превращая свои подразделения в нечто подобное инвалидным командам.

Немцы определили стройную иерархию в создаваемых частях. Командир Корпуса соответствовал чину генерала, начальник штаба — полковника, как и командиры полков. Начальники отделов штаба и командиры батальонов — майора, командиры рот — капитана, командиры взводов — поручика и подпоручика. Определено было и количество фельдфебелей, унтер-офицеров и даже ефрейторов. Каждой должности соответствовало установленное жалованье. Беда была лишь в том, что в составе Корпуса, от Командира и до рядового, большинство было русскими офицерами, желавшими носить соответствующие погоны. Был найден компромиссный выход: погоны соответствовали русским чинам, а занимаемые должности обозначались на петлицах воротника. Отлично помню культурнейшего и милейшего генерала-майора Генерального штаба Малеванова с унтер-офицерским галуном на воротнике и генеральскими зигзагами на плечах.

Молчаливое признание русских чинов побуждало многих стараться продвинуться вверх по этой лестнице. По «легитимной» линии производств быть не могло в силу отрезанности Корпуса от местопребывани Главы Династии, т.ч. производства по русской линии были только у казаков, ибо три атамана, Донской, Кубанский и Терский, проживали в Белграде. По окончании ускоренного курса юнкерского училища произведены были в подпоручики и все юнкера, приказом генерала Штейфона. Помню, как косились на меня мои сверстники. Служил я в ветеринарном отделе и его начальник доктор В.В.Истомин приказал мне одеть капитанские погоны, базируясь на том, что все окончившие университеты автоматически получали чин «губернского секретаря», соответствовавший капитану. Хаос в чинах и званиях окончился лишь с включением Корпуса в состав немецкой армии.

Особенно тяжело отразилась борьба за командные места на молодежи. Всем было ясно, что новые г.г. подпоручики осуждены нести службу рядовых вплоть до того дня, когда последний из старых офицеров уйдет в запас в силу дряхлости иди состояния здоровья. К тому же молодежь уже по опыту знала, как трудно находиться под командой стариков в боевой обстановке, где командир должен быть во главе своего подразделения, вести за собой подчиненных, не отставать от них. По этим причинам началась утечка молодежи главным образом в немецкую вспомогательную полицию, где организовались русские отряды, впоследствии переобразованные в полк «Варяг».

Месяца через два после основания Корпуса Первый полк, под командой доблестного генерала Зборовского, отбыл в район Шабца-Лозницы, а второй, окончив формирование, в район рудника Бор. Началось «выполнение долга перед приютившей нас страной», а надежды на действия в России — померкли. К тому времени прибыло уже пополнение из оккупированной Венгрией области (Нового Сада), а позднее и из Болгарии, послужившие основным контингентом для образования Третьего полка. Под несомненным влиянием немцев был переформирован и штаб Корпуса. Наиболее дряхлые или непримиримо «легитимные» лица были уволены в пенсию, а на их места назначены способные и достойные офицеры. Пережив неурядицы первых месяцев, Корпус медленно, но верно становился настоящей воинской частью.

Начали просачиваться к нам и вести из Германии. Говорилось о бедственном положении русских военнопленных, об эксцессах немецких войск в оккупированных областях, о том, что русских патриотов начали преследовать и в самой Германии. Фронт стабилизировался под Москвой, советские войска начали упорно и успешно сопротивляться. Эти вести пошатнули общее доверие к Германии. Становилось ясно, что Гитлер борется не за освобождение России, а за какие-то свои сокровенные цели.

Пришлось призадуматься о своей роли в происходящем. Не берусь говорить от лица всех, но та группа друзей и знакомых, с которой приходилось повседневно общаться, пришла к общему выводу: да, с немцами нам не совсем по дороге; враг у нас один, а цели разные, как и методы применяемые к их достижению; по-видимому настанет час, когда из союзников немцы превратятся во врагов, но и в этом случае бороться с ними изнутри будет легче чем извне, особенно если мы, уйдя из Корпуса, превратимся снова в инертную эмигрантскую массу.

К этим соображениям прибавился еще один фактор огромного значения: части Корпуса уже вели бои с коммунистическими партизанами, неся потери и нанося их врагу. Честь и достоинство белого воина не допускали и мысли о возможности прекратить борьбу.

Нужно сказать несколько слов и о том, как понимали мы свое положение в отношении Югославии. Существует мнение, что действия Корпуса были выявлением черной неблагодарности в отношении этой страны, боровшейся за свою свободу. Теперь, по прошествии сорока лет от тех событий, когда Югославия возродилась и худо ли, хорошо ли, избегает щупальцев советского спрута, такое мнение кажется обоснованным. Тито похоронили с помпой и весь мир признал в нем героя и мудрого политика, полностью забыв о том, как добрался он до власти, сколько слез и крови пролито народом по его вине. Один Михаиле Михайлов постарался напомнить об истинной роли Тито в событиях сороковых годов, но голос его потонул во всеобщих дифирамбах. А о настоящих патриотах, «жизнью запечатлевших содеянный ими подвиг», как в свое время писали о посмертно награжденных орденами, Генералах Михайловиче, Недиче и «народном посланнике» Льотиче забыто окончательно и бесповоротно.

Югославяне с правом гордятся своей борьбой против немцев за свободу и независимость, но лишь очень немногие из них вспоминают о том, что первым вступил на этот путь не Тито, а генерал, тогда еще полковник, Драголюб (Дража) Михайлович, возродивший историческое движение «четников» под историческим же девизом «За Кралья и Отаджбину». Он был признан Королем, произведен в генералы, назначен военным министром правительства в изгнании и получал помощь оружием от англичан. О Тито же, который тоже начал партизанское движение, в те дни и слышно не было. К Драже Михаиловичу шли патриоты, к Тито -- коммунисты. Дража призывал к борьбе, Тито принуждал. Одним из эффективных способов титовцев для этого было убийство немцев в селах и местечках, на которое карательные отряды отвечали массовыми расстрелами жителей. Народ бросал дома и семьи и шел в леса, к партизанам.

По вступлении Советов в войну начался нажим на английское правительство, в целях прекращения помощи Драже и передаче ее Тито. В угоду союзникам Черчиль заставил Короля-мальчика отвергнуть Дражу и признать Тито, а коммунисты начали распространять слухи о том, что Дража стал союзником немцев. На самом же деле в Югославии началась малая гражданская война, где правые сражались против левых, а оба -- против оккупаторов.

В этой сложной ситуации положение Русского Корпуса было очень трудным. Обманутые в своих надеждах на прямую борьбу за Россию, принужденные принимать участие в местных событиях, чины Корпуса душою были с Дражей, но выявлять этой симпатии не могли. Фактически и «четники» были союзниками в борьбе с коммунизмом, но громко говорить об этом было нельзя. Важно другое, Корпус никогда не участвовал в боях против «четников», а две-три короткие схватки явились следствием нападений на транспорты оружия, столь необходимого им для продолжения борьбы, ввиду отказа в помощи со стороны англичан. (Выделено МИТ)


Экономический и политический хаос, наступивший в Сербии, безвластие на местах и невозможность навести порядок своими силами заставили немцев искать выход из положения в сотрудничестве самих сербов. Ими было предложено сидевшему в плену генералу Недичу возглавить сербское правительство. Фамилия Недичей была известной и популярной среди населения. Все три брата, Милан, Милутин и Милорад, были кадровыми офицерами, соратниками Короля Александра по Первой войне, из которой Милорад вышел инвалидом.

Старшие продолжали служить в армии и имели уже чин армейского (полного) генерала, а младший, отставной полковник, многие годы был градоначальником Белграда и председателем союза инвалидов. Генерал Милан Недич, принимая предложение немцев, отлично сознавал, что идет на жертву, поступаясь личными интересами для помощи своему исстрадавшемуся народу. Генерал не ждал и не искал ни славы, ни благодарности. Всякий беспристрастный наблюдатель должен признать, что деятельность генерала оказалась очень благотворной. Он сумел обуздать несоразмерные аппетиты немцев в отношении поставок, в меру возможности наладить снабжение населения самым необходимым, восстановить минимальный порядок в самоуправлении на местах.

Сербия усилиями генерала снова становилась государством со своими законами и правопорядком. Деятельным сотрудником генерала был депутат Льотич, а оба они и словом и делом показывали, что работают не для немцев, а вопреки им.

Единственными противниками генерала Недича были коммунисты. Установление минимального порядка в стране выбивало почву из-под их ног. Они знали, что чем хуже населению, тем лучше для достижения их целей и старались противодействовать словом и делом. Для наведения порядка генерал Недич принужден был организовать воинские части, сначала с чисто полицейскими заданиями, которые вскоре принуждены были вступить в открытый бой с партизанами. Отряды самозащиты с политическим оттенком организовал и Льотич. С этими людьми Корпусу было вполне по пути, и хоть взаимодействие никогда не осуществлялось по причине принадлежности Корпуса к германской армии, отношения установились вполне корректные.

Резюмируя все сказанное, необходимо прийти к заключению, что чины Корпуса отнюдь не платили неблагодарностью сербскому народу, а наоборот, стремились защитить его от нового порабощения — красным дьяволом. Корпус шел в ногу с сербскими националистами, борясь разными путями с общим врагом. Правоту же его действий доказал сам Тито, устроив настоящую кровавую баню по своему прибытию в Белград, выдав Советам многих из тех русских, которые поверили в эволюцию советской власти и остались в Югославии. Среди них были и старики, как генералы Ткачев и Литвинов, полковники Дрейлинг и Марьюшкин, о котором вспоминает в «ГУЛАГе» Солженицын, и многие, многие другие. Была и относительная молодежь, а среди нее наши братья — кадеты Свищев, Жуков, — весь синодик не перечислишь.

Победи Германия, Сербию ожидала та же судьба, что и Россию, т. е. необходимость продолжать сопротивление немцам. Победи союзники и не будь сильны коммунисты, Югославия возродилась бы на началах конца первой войны и в этом случае, возможно, признала бы помощь Корпуса в борьбе с красным спрутом.

Не раз приходилось слышать и мнение о том, что Корпус стремился к борьбе со своим русским народом. На мой взгляд, это чистая демагогия. Народ не личность, а весьма неопределенное понятие. К русскому народу сегодня в равной мере принадлежит и Сахаров, и Брежнев. Первый ведет отважную борьбу со вторым и со всей его кликой. Однако нам и в голову не приходит говорить о том, что академик Сахаров борется с народом, который Брежнев возглавляет и среди которого имеет бесчисленных приспешников. Наоборот, мы считаем что все действия Сахарова направлены на благо многонациональной России.

Корпус был законным наследником, плоть от плоти, Белой Армии, чьи идеи воспринял и гордо пронес до конца своего существования. Только советские историки считают, что Белая Армия сражалась против народа, весь же здравомыслящий мир давно признал что борьба шла против его поработителей.

Чтобы окончить с этим затянувшимся разбором идеологических вопросов, необходимо ответить и на обвинение Корпуса в антисемитизме. Со всей ответственностью могу заявить, что обвинение это голословно и по-видимому перенесено с больной немецкой головы на здоровую русскую. Не скажу, что мы симпатизировали еврейскому народу в целом. Многие из нас прочли «Международное Еврейство» Форда, «Протоколы Сионских Мудрецов» Нилуса или «Что нам в них не нравится» Родионова. Мы не могли забыть и роль евреев в русской революции, начиная от Троцкого-Бронштейна и кончая Кагановичем. Но всякий из нас имел друзей евреев, преклонялся перед гением Эйнштейна или талантами Рубинштейна, Левитана, Алданова-Ландау. Приказ евреям носить желтые звезды в нас вызвал отвращение, а создание еврейского лагеря в павильонах бывшей выставки — негодование. Если можно было понять преследование отдельных лиц, в чем-либо замешанных, то лагерное заключение целых семейств, со стариками, женщинами и детьми включительно, являлось бессмысленной и бесцельной жестокостью. О том же, что эти люди были осуждены на смерть и что вывозили их не на новое поселение, а на расстрел, мы тогда не знали. Об «окончательном решении еврейского вопроса» лично я услышал только в конце сорок четвертого года. Русский Корпус в преследовании евреев не принимал никакого участия, а наоборот, помог нескольким из них скрыть свое происхождение. В еврейском вопросе руки у нас безупречно чисты.

+ + +
Но вернемся к судьбам Корпуса. Первые два года его существования прошли относительно спокойно, главным образом в несении гарнизонной и охранной службы. Бывали походы для предотвращения деятельности партизан, в районах реки Дрины, ставшей границей между Сербией и Хорватией, и в Хомолье, было несколько нападений на охрану объектов на железнодорожной линии Кральево-Косовская Митровица.

При одном из них геройски погиб весь маленький гарнизон бункера, предпочевший смерть сдаче. Три полка Корпуса несли службу, вполне соответствовавшую среднему возрасту своих чинов, и только молодежь чувствовала себя обездоленной. Все же немцы поняли, что «Шуцкор», созданный вопреки их политики, представляют собою огромную ценность.

Корпус был зачислен в состав немецкой армии и переодет в ее форму. Исчезла неразбириха в чинах и должностях, повысились требования к командному составу. Большую, хоть и незаметную роль, сыграл в этих изменениях офицер для связи с немецкими представителями капитан Б.А.Залесский и созданное им «Дружеское объединение». Положительным была и замена немецкого уполномоченного по делам Корпуса майора Лихтенэккера, личности более политической чем военной, кадровым офицером полковником Шредером, хорошо говорившим по-русски. Полковник Шредер вплоть до своей кончины, последовавшей в прошлом году, поддерживал связь с бывшими «корпусниками».

Надежды на пополнение Корпуса и на его более активную роль в происходивших событиях возникли по прибытии роты советских военнопленных, которые до этого несли охранную службу под командой немцев где-то на востоке. Временное командование этой ротой принял капитан Залесский, разделивший ее на четыре взвода, которыми командовали молодые офицеры из состава «Дружеского объединения». Целью пребывания роты в Белграде было ознакомление с ее убеждениями, установление общей идеологии, столь необходимой в воинских частях.

Поначалу работа шла очень успешно. Исчезло недоверие, лекции превратились в беседы, где слушатели уже задавали вопросы и спорили. Нарастало взаимное доверие, а командиры уже знали, кто чего стоит, на кого можно положиться, за кем нужно остро присматривать. К сожалению, период этот был очень коротким, новоприбывших разбили на две роты, назначили строевых начальников и отправили во Второй полк. Увы, новое начальство очень плохо разбиралось в психологии этой молодежи, попавшей в совершенно новую для них среду, и вместо старания сделать из нее единомышленников, приложило все усилия для превращения ее в образцовых подчиненных типа «Слушаюсь» и «Рад стараться». А с другой стороны линии огня неслись призывы к переходу в стан борцов за привычный социализм, заверения в том, что родина все простит и забудет.

Трудно было сомневаться в том, кто выиграет в этой борьбе за души. Почти все бывшие красноармейцы перешли к партизанам, но при этом не было ни одной попытки захватить и увести с собою командиров. По-видимому не все семена уважения и сочувствия к белым, посеянные в их душах, заглохли. Было обидно, что Корпус не выдержал первого экзамена на право пополняться за счет военнопленных, было горько за эту, в сущности хорошую, молодежь, которую на родине ожидали лишь СМЕРШ и ГУЛАГ.

Осенью 1943 года открылась и вторая возможность для пополнения Корпуса: немецким командованием было получено согласие румынского правительства на призыв добровольцев из состава русского населения анексированных Румынией областей. Первую группу вербовщиков возглавил снова капитан Залесский. Запись шла настолько успешно, что Корпус к концу своего существования имел уже пять полков, и не будь Румыния занята советскими войсками, продолжал бы разворачиваться. Несомненно, в отклике добровольцев на призыв большую роль играло их тяжелое положение в Румынии, где оказались они нежелательными иностранцами, но и стремление бороться за свободную Россию было огромным фактором.

Наплыв добровольцев полностью изменил облик Корпуса. Сначала были пополнены три основных полка, потом было приступлено к формированию двух последующих. Во всех частях появилась молодежь призывного возраста и типа, т.е. не такая воспитанная и культурная, какими были юнкерские роты. Необходимо было ее превращать в солдат, в сознательных борцов за Россию. «Учить приказом» не приходилось, нужно было «учить показом», а для этого командный состав пожилого возраста не годился. Снова начались перетасовки, а главное, открылись курсы по подготовке офицерского состава согласно требованием немецких уставов. Наконец-то молодежь получила возможность осуществить свою надежду стать офицерами не только в теории, но и на практике. К чести старшего поколения нужно сказать, что курсы эти, весьма напряженные и требовавшие большой физической выносливости, окончили многие обер и штаб-офицеры, включая даже одного генерала. В результате Корпус стал настоящей воинской боевой частью, где пожилые люди командовали полками и батальонами, люди среднего возраста — ротами, а на взводах стояла относительная молодежь.

Увы, этот период был уже «началом конца». Немецкая армия в России не отступала, а откатывалась, титовские партизаны набирали силу, а с нею и смелость. Прежние периодические стычки стали каждодневным событием. Очень характерно то, что новое пополнение в этих боевых действиях показало себя с лучшей стороны, а о переходе на сторону врага и речи не было. Молодые офицеры справлялись со своими обязанностями безупречно.

Плохо было и на идеологическом фронте. Всем было ясно, что Германия войну проиграла, что надежд на освобождение России нет. Последней искрой в наступившей тьме светился генерал Власов и его Русская Освободительная Армия. Белые воины получили подтверждение в том, что они не одни, что и среди русских, живших «за чертополохом», есть люди разделявшие их стремления, чаяния и надежды. Хотелось верить, что еще не все окончательно потеряно, что появление русских частей, громко говорящих о своем желании создать свободную Россию, без немцев и коммунистов, еще может найти отклик в сердцах воинов советской армии. Корпус стремился к слиянию с РОА, большинство мечтало нашить на левый рукав щиток с Андреевским флагом и этими буквами.

Резко изменилось и отношение к немцам. От былого уважения не осталось и следа. Уже все знали, что война проиграна в результате невероятного нагромождения глупости и преступлений, допущенных Гитлером и его кликой в отношении всего культурного мира в целом и в отношении России и ее народов, в частности. Гитлер сам себе подготовил неизбежную позорно-бесславную кончину. Но если мы сегодня настаиваем на необходимости не отожествлять имени России с коммунизмом, на том же основании и с тем же правом чины Корпуса делали разницу между Германией и национал-социализмом.

Гитлер, Геббельс, Гиммлер, Геринг и иже с ними заслужили осуждения и презрения, но Гансы и Фрицы, пронесшие на своих плечах всю тяжесть войны во имя иллюзорной цели величия их народа и родины, были достойны уважения. Не потому ли Гитлер так бесчеловечно и безрассудно преследовал евреев, что украл у них вековое заблуждение касательно «избранного народа»?

Нет, предать своих соратников и антикоммунистических союзников, немецких солдат, Русский Корпус не мог, как в силу общих моральных соображений, так и в силу унаследованных им традиций чести и достоинства русских офицеров. «Похабный» Брест-Литовский мир могли заключать представители красной армии. Белым воинам сама мысль об измене казалась кощунством. (Выделено МИТ)

После занятия Румынии и выхода советских войск на Дунай, начался крестный путь Русского Корпуса. Многие части были отрезаны в создавшемся «слоеном пироге», а красная армия пленных не брала, особенно если в ее руки попадали русские. Наступала же она во всеоружии, с танками, “катюшами”, богатой артиллерией. Не поверни Советы на север, для захвата Венгрии и движения на Австрию, из чинов Корпуса спаслись бы единицы. Воевать же с партизанами, которым поручено было очистить от присутствия немцев всю остальную территорию, было значительно легче, хотя к тому времени Тито уже проводил мобилизацию в занятых им районах, а снабжение шло широко и открыто через адриатические порты.

Частям германской армии, расположенным в Греции, грозила возможность быть отрезанными, и главное командование приказало начать отступление через Югославию. Обеспечить же проход этих разрозненных и деморализованных частей должны были войска, находившиеся в Сербии, и среди них Русский Корпус. Путь был очень далекий: через южную Сербию, Шумадию, Боснию, Хорватию, Словению, где всюду уже действовали партизаны, окрыленные надеждой на скорую победу. Первыми в неравной борьбе пали части Второго и Четвертого полков, отступавшие из района Пожаревца на Белград и отрезанные советскими войсками под Авалой. Первый полк вел тяжелые бои в районе Мачвы-Лозницы, а остальные части обеспечивали отход греческой армии от Чачка и через всю Боснию.

В тяжелых боях у Бусовачи и Гучьей Горы, как и при взятии Травника, Корпус нес тяжелые потери и показал много примеров доблести. Особенно в этом отличалась молодежь, постепенно занимавшая командные посты на смену старшему поколению, которому просто не под силу было нести тяжести этого боевого отступления. Впрочем, старшие, по мере своих физических возможностей, всегда были примером для младших. Доказательством тому гибель на своем посту двух из пяти командиров полков; смертельно раненого генерала-майора Зборовского и павшего в бою полковника Гескет, как и многих других господ офицеров Императорской и Добровольческой армий.

Но и младшее поколение не отставало в жертвенности от своих отцов. Не могу удержаться, чтобы не вспомнить о геройском поступке кадета Александра Редькина, подложившего под голову ручную гранату, чтобы не задерживать отступления своего отделения, когда был он тяжело ранен. Хочется отдать долг и памяти личных друзей, кадет Ивана Волкова и Юрия Бекханова, гимназистов Владимира Алексеева, Андрея Ветра, совсем мальчика Коли Назимова и многих-многих других. Младшее поколение Корпуса недаром пело слова добровольческой песни: «И как один прольем кровь молодую!»

В тяжелых боях вплоть до югославо-австрийской границы прошел Корпус свой Крестный путь, но даже и там на привалах звучала единственная, родившаяся в Корпусе песня:

«Русь зовет! Идем, родная, лишь немного погоди», --

ибо до последнего момента чины Корпуса считали свои действия борьбой за Россию.

Хочется отметить и еще один незаурядный поступок. Генерал Скородумов остро ощущал свою ответственность в судьбах людей, им в Корпус привлеченных. Военные годы он скромно прожил в Белграде на маленькую пенсию и о нем слышно не было. Когда же был отдан приказ об оставлении Белграда и о движении на юг для соединения со всеми частями Корпуса, генерал явился в Штаб, одел форму солдата и прошел все отступление в составе одной из штабных рот.

+ + +
Потом было горькое сидение в лагерях австрийского Тироля, опасение быть выданными Советам, по примеру казаков, потом -- разъезд по всем странам свободного мира, заботы об устроении своей жизни в новой обстановке. Но и по сей день бывшие «корпусники» поддерживают связь друг с другом, используют любую возможность, чтобы собравшись отдать дань героическому прошлому, вспомнить слова поэта: «Поныне живет в наших душах сознанье, что мы перед родиной нашей чисты».

В начале шестидесятых годов одному моему другу «корпуснику» представилась возможность защитить докторскую диссертацию в его «альма матер» — Белградском Университете. Для этого необходимо было получить разрешение от очень высокого и очень партийного учреждения титовской Югославии. О том, что он служил в Корпусе, ему пришлось написать в анкете еще для получения югославянской визы, т.ч. когда его спросили, что он делал во время войны, он об этом сказал прямо. Последовал вопрос: «А что вы об этом теперь думаете»? Он ответил приблизительно следующее: зная, как окончилась война, зная, что вопреки нашим чаяниям, советские солдаты сражались за их Союз, а не старались свергнуть эту власть, сейчас я свое участие в Корпусе считаю ошибкой. Но если бы вернулся 41-й год со всем тогдашним положением и я был бы осведомлен о положении в России так, как тогда, я поступил бы точно так же.

Не является ли косвенным признанием чистоты наших устремлений со стороны противника тот факт, что разрешение на защиту диссертации было дано?

Помимо объединения чинов Корпуса, послевоенная эмиграция имела в своих рядах и других борцов против коммунизма — бывших воинов РОА, создавших свои организации и в просторечии именовавшихся «власовцами». В идеологическом отношении между двумя союзами не было никакой разницы. Больше того, в конце сорок четвертого года командир Корпуса генерал Штейфон лично беседовал с генералом Власовым и безоговорочно вступил в его подчинение. (Выделено МИТ) Между «корпусниками» и «власовцами», возможно, и были разногласия, но главным образом -- этического порядка. Первым, несомненно, было предпочтительнее говорить об освобождении России в целом, а не ее народов в особицу, как это молчаливо допускалось «Комитетом Освобождения Народов России», созданным генералом Власовым еще в Праге. Но в основном вся военная часть русской эмиграции была идейно-единой, антикоммунистической и антисоветской.

Иным стало положение по прибытии в эмиграцию «третьей волны», что и побудило меня к написанию этой статьи. Появился [просовецкий] Союз Ветеранов Войны (если не ошибаюсь в названии), который ничего не говорит об освобождении России или ее народов, а всю свою заслугу видит в сопротивлении гитлеровской Германии, с одной стороны, и в защите советской родины -- с другой.

Вот что пишет об этом в книге «Утоли моя печали» бывший убежденный коммунист, а ныне столь же убежденный противник советской власти Лев Копелев: «Февраль 1945 года. Мы все знали: победа близка. Город окружен. Близка и главная, всеобщая победа. Задыхаясь от радости, орал: за наших детей, за наших любимых, за Родину, за Сталина — огонь!» Это напечатано здесь, заграницей. Если же просмотреть любую советскую книгу о конце войны, всюду увидим, что клич: «За Родину, за Сталина», -- был всеобщим, что эти два столь разных понятия сливались воедино, и что советские воины сражались не просто за родину, а за Союз Советских Социалистических Республик, т. е. все за ту же «власть советов», со всеми истекающими последствиями.

Так было в 1945 году. А в 1971-м бывший сталинский лауреат, автор отличной книги «В окопах Сталинграда», где воспеты подвиги советской армии, а теперь эмигрант, В Некрасов, в своей беседе с журналистом, напечатанной в «Новом Русском Слове», высказывает совсем иные мысли:

«Но вернемся назад, к вопросу об ответственности за все, что произошло. Есть у нас некоторое оправдание — это война. Все мы, принявшие участие в войне, считаем, что как-то своей кровью, у кого — больше, у кого — меньше, опасностью, которой подвергались, героизмом, который кто-то проявил, как-то смыли своей кровью все-таки позор 30-х годов. И это тогда вселило в нас, в меня, во всяком случае, некую веру... Я же в партию вступил, как говорится, с чистым сердцем и открытой душой, считая, что что-то уж смыли, дальше уж врать невозможно, уничтожили самое страшное, что есть на свете — Гитлера, что мы несем на своих знаменах правду, свободу и т.д. Ничего этого, оказалось, мы не несли. Мы оказались не освободителями, а покорителями. Недавно я писал о том, как меня встречали в Польше. Я кончил войну в Польше, пролил кровь в Люблине. И вспоминаю, как меня обнимали, целовали, поили польским «бимбером», самогоном, — я был освободителем. А сейчас я вижу, что я был оккупантом. И Красная Армия, к которой я не могу не иметь, по понятным причинам, какой-то симпатии, любви, превратилась в армию покорительницу, армию-оккупантку. Раньше говорили — немецко-фашистский оккупант, теперь русско-коммунистический оккупант. И это страшно. И вот то, что нам давало какую-то светлую нотку в жизни, создавало ощущение выполненного долга, мы защитили, мол, родину свою от врага, сейчас все это становится чем-то другим. Мы не защитили, мы покорили. Поэтому ответственность наша становится еще более сложной. Да, мы воевали не за Сталина, а за родину, за отцов, матерей, за свои хаты и дома, но в конце концов выяснилось, что мы утвердили этот пагубный, чудовищный строй!» (Выделено МИТ)

Всего один шаг остается сделать писателю, чтобы признать несомненный факт, что советская армия не только обеспечила Сталину возможность поработить пол-Европы, но и на многие годы заклепала ярмо на шее своего народа.

Бесконечно жаль, что мысли Некрасова еще не проникли в умы его бывших соратников из «третьей волны», объединенных в союзе ветеранов. Увы, все что они пишут и высказывают, ни на йоту не отличается от официальной советской пропаганды. Все то же захлебывание своими успехами, квасной псевдо- патриотизм, забвение о роли союзников, бахвальство, почти площадная ругань по адресу противника. Эти люди по-видимому до сих пор не поняли, что победа над «ублюдками», «головорезами» или «бандитами» ничего не стоит по сравнению с победой над организованной, дисциплинированной и самоотверженной армией, какой был немецкий Вермахт на фронте. То же, что делалось в тылу, творилось руками настоящих ублюдков и бандитов, тем самым спасавшихся от фронта.

Но такие отбросы человечества существуют у всех народов и не ими ли полны знаменитые «органы»? Несомненно, случаи мародерства и насилия были и среди фронтовых частей. Набившие оскомину: «матка -- курка, яйки», -- не выдуманы досужими журналистами. Но ведь на это советские бойцы ответили столь же знаменитым: «давай часы», -- а относительно насилий Лев Копелев больше чем достаточно рассказал в своем «Хранить Вечно».

Да не будут приняты эти мои слова как желание осудить советскую армию и оправдать немецкую. Я хочу только сказать, что как подвиги, так и преступления совершались с обеих сторон, напомнить слова Спасителя, что первым бросить камень в грешника имеет право лишь тот, кто сам без греха.

Я полностью и безоговорочно признаю и уважаю тяготы, лишения, страдания и жертвы, понесенные всеми солдатами советской армии, самоотверженность и героизм избранных. Мне близки и понятны их лозунги: за наших отцов, детей, семьи, за нашу родину. Но когда очередь доходит до Сталина, я понимать их перестаю. И мне кажется, что ветеранам пора четко отмежеваться от этого лозунга, пересмотреть свои взгляды на прошлое, следуя примеру писателя Некрасова. Им сделать это сравнительно легко, т.к. сражались они за этот лозунг не добровольно, а по принуждению, будучи призванными в армию. В этом их отличие от «корпусников» и «власовцев», которых никто не заставлял браться за оружие для борьбы за идеал свободной России.(Выделение МИТ) В свое время, говоря о гражданской войне, другой писатель, М.Осоргин, высказал следующую мысль:

«Были герои и тут, и там; чистые сердца тоже, и жертвы, и подвиги, и ожесточение, и высокая, всекнижная человечность, и животное зверство, и страх, и разочарование, и сила, и слабость, и тупое отчаяние. Было бы слишком просто и для живых людей, и для истории если бы правда была лишь одна и билась лишь с кривдой: но были, и бились между собою, две правды и две чести, — и поле битв усеяли трупами лучших и честнейших».

Эту идею, в применении к событиям последней войны, разделяет сейчас большинство представителей двух первых «волн» эмиграции. Не пришло ли время призадуматься над ней и «третьей»?

Южная Америка, Венесуэла

(Журнал "Кадетская перекличка" № 28, 1981 год)


Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ
  http://archive.archive.apologetika.eu/

URL этой статьи:
  http://archive.archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1120