МЕЧ и ТРОСТЬ

Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Братья” -- Рассказ шестой, часть 1-я

Статьи / Белое Дело
Послано Admin 11 Фев, 2008 г. - 20:17

Предыдущие публикации см. "Разведчик капитан Вика Крестовский" -- Рассказ первый [1], а также “Расстрел своего” -- Рассказ второй [2], а также “На живца” -- Рассказ третий [3], а также “Подарок на Рождество” -- Рассказ четвертый [4], а также “Полуденное купание” -- Рассказ пятый. [5]

+ + +
Они были братьями-погодками. Старший, Игорь Мятлев, невысокий, подвижный, ловкий. Еще с кадетского корпуса за ним закрепилось прозвище “Волчок”.

Младший, Вадим Мятлев, в училище получил прозвище “Мурочка”. Был он повыше брата, потяжелее, несколько медлительный в движениях, но физически чрезвычайно силен, в училище по сто раз делал приседания, по канату взбирался быстрее всех, любил всякие гимнастические штуки выделывать. И поначалу прозвали его “Муромец”. Но так уж выходит в жизни: “Муромец” быстро стал “Мурик”, а так и вовсе “Мурочка”. Что было даже забавно для его комплекции. Вадим не сердился.

Уже тогда было за братьями Мятлевыми замечено, что все у них происходит одновременно. Один получит 12 баллов по истории фортификаций, другой тут же получит 12 баллов по той же истории фортификаций. Одного лишат выходного, другой тут же за какую-то проделку получает то же самое. И не то, чтобы они так и подгадывали. Само собой все получалось.

В начале лета 1914-го оба были выпущены подпоручиками. Оба попали в N-ский пехотный полк, “Волчок” в первый батальон, “Мурочка” в - третий. А тут и война. Они даже не успели привыкнуть к полку, как были перевезены все его полторы тысячи солдат в Восточную Пруссию и там попали в трагический разгром на Мазурских болотах. Оба брата были легко ранены, оба оказались в плену. Только Вадима взяли одни немцы и повезли в Митаву, а Игоря взяла другая часть и отправили в Кенигсберг.

Вот откуда начинаются настоящие чудеса. Потому что оба Мятлевы сбежали. В один день и, возможно, в один и тот же час. Оба переоделись крестьянами; благо, лица их, поросшие круглыми бородками, не привлекали внимания. Да и по поведению своему смогли они обмануть всех встречных-поперечных. Одним словом, с разных сторон добирались, но вышли через фронт прямиком к штабу русской N-ской дивизии. В один день и почти в одно время - чуть за полдень. Один подходил к штабному дому с северной стороны, другой - подъезжал на телеге с западной. Увидели один другого, расхохотались, стали тискать друг друга. Братья все ж!

Раны были не опасные. Залечивали их братья Мятлевы в прифронтовом лазарете. Потом получили отпуска. Поехали к своим родителям в Тамбовскую губернию. Можно представить, сколько радости для стариков было! Сколько угощений оказалось наготовлено, сколько добрых напитков выпито.

После лазарета и отпуска братья опять едут сражаться на фронт. Оба уже поручики. Правда, получили направление в разные части. Игорь - в дивизию генерала Краснова, в пехотный батальон. Вадим - в полк, которым командовал полковник Вигерт. О доблести братьев свидетельствуют их послужные списки. В марте 1915 года оба участвуют в боях на разных направлениях, но свершают совершенно одинаковый подвиг: врываются в окопы противника, захватывают пулемет, пристрелив и заколов расчет, открывают огонь по врагу из захваченных пулеметов. Оба представлены к Владимиру 4-степени.

Через два месяца, все так же в разных войсковых частях, вызываются идти в разведку. Игорь Мятлев со своими охотниками перебирается через реку Сойку, углубляется в расположение противника, забрасывает ручными бомбами полевой штаб германского батальона. Потом вместе с добычей: два пулемета, три германских офицера, - возвращается к своим. “Мурочка” в это же время, за 400 верст от реки Сойки, на подступах к г.П-ску, идет в глубокий рейд по австрийским тылам, громит штаб батальона, захватывает добычу: батальонное знамя, два пулемета, австрийского полковника, фельдфебеля и рядового, - и выходит к своим. Оба за эти подвиги получили по Георгиевскому кресту.

Их снова ранило примерно в одно и то же время, в июле 1915 года. Игоря - в левое бедро, Вадима - в правое. Обоих - осколком артиллерийского снаряда. Оба отбивались от превосходящих сил противника. Оба не ушли с позиций, а продолжали отдавать распоряжения и руководить боем. Обоих, как они потом вспоминали, вытащили с поля боя санитары с одним и тем же именем Петр. Такие вот совпадения, не поддающиеся логике.

На этот раз ранения были посерьезней. Вадиму даже хотели было ногу отнять. Уже хлороформ на марлю налили, уже к лицу стали подносить. А он вдруг как закричит: “Ногу отрежете, я на следующий день застрелюсь. Но перед этим Государю письмо отошлю: кто меня к этому подтолкнул!”

Пришлось эскулапам попотеть изрядно над раздробленным бедром. Собирали по косточке, сшивали и скрепляли по жилочке. Обошлось, слава Богу!

“Мурочка” еще в лазарете был, когда к нему, по пути в санаторию, заехал старший брат Игорь. Сам на костыле, но в военной комендатуре заявил, что дальше никуда не поедет, дождется брата. Когда тот поднимется, оба поедут в ту самую санаторию, пить нарзанную воду долечиваться и восстанавливать свой боевой дух.

И такую энергию показал “Волчок”, общаясь с офицерами, добиваясь приема у генерал-губернатора, подкупив местных газетчиков обильным обедом, за что в местных “Ведомостях” братьям было посвящено целых три (!) статьи, что генерал-губернатор взял это дело под личный контроль.

После этого, второго ранения, да еще зная характер братцев, никто больше не пытался их разлучить. Вместе отбыли положенное время в Пятигорске, вместе пили минеральную воду, играли в карты по маленькой, вместе ухаживали за двумя местными барышнями, вместе сфотографировлись на память, на картонном фоне пальм и моря, вместе поднимались на гору Машук, на место дуэли и гибели великого Лермонтова, вместе уехали домой, на окончательную поправку. Потому что где еще в целом свете ты можешь получить столько тепла, любви и заботы, как не дома?

А после отпуска, окончательно поправившись, оба вернулись в Армию, на этот раз уже в звании штабс-капитанов. Оба получили по роте в 143-м запасном полку, должны были обучать новобранцев дисциплине, строю, бою, а также преданности Богу, Царю и отечеству.

Очевидно, в этом они тоже преуспели. Потому что в смутные дни февраля 1917-го, когда Государь отрекся от престола, к власти пришло Временное правительство, и сотни офицеров были растерзаны солдатскими и дезертирскими самосудами, в 143-м запасном полку тихо-мирно собрались на митинг, тихо-мирно обсудили, что делать дальше, а потом единогласно выбрали братьев Мятлевых в свой полковой “совет”.

Очень не понравилось некоторым горлопанам, что офицеры оказались в “совете”. Захотели они обострить ситуацию. От имени дивизионного и армейского “советов” запросили о выделении депутатов в Петроград. Знали, что Мятлевы ни за что не снимут ни штаб-офицерских погон, ни орденов, не говоря уже, что никому и ни за что не отдадут своего оружия. Так это в расположении полка они оставались отцами-командирами. В революционном Петрограде, по задумке горлопанов и провокаторов, им наскоро головы свернули бы.

Но тут братья перехитрили дивизионных “советчиков”. Послали вместо себя других членов “совета”, из солдат. Сами остались в ротах. Продолжали обучение солдат по своим офицерским планам, вели с ними долгие беседы на политические темы, не боясь никаких вопросов. Когда в декабре 1917-го к ним в казармы явились какие-то штатские и матросы, перетянутые патронными лентами, и проквакали, что теперь вся власть у большевиков, то солдаты 143-го плакали.

В наш Офицерский батальон братья Мятлевы вступили летом 1918-го. До этого побывали в “красной армии”, были мобилизованы как военспецы, но успешно избежали участия в боях. На родной Тамбовщине укрылись. Жили тихонько в родительском имении. Впрочем, что там за имение? Десятин сорок земли с леском, на ручье мельница, сдаваемая тароватому мужику по прозвищу Жила. Еще пасека. А в ближайшем сельце - фамильная часовенка.

С часовенки все началось. Была там икона старого письма. В народе слух шел, что икона та не просто деревяшка, когда-то выкрашенная олейной киноварью да ляпис-лазурью. С веками сила в той иконе обнаружилась необъяснимая. Двадцать лет не было у одной бабы детей, затосковала, моченьки нет, хоть вожжу на шею и через балку. Кто-то надоумил: пойди в Ламки, помолись. Помолясь, пошла, ножками своими протопала все сто верст. Богоматерь высветлилась ей навстречу. Вернулась бабонька домой, а через девять месяцев родила девочку. Вот же радость была!

Другой раз заспорили мужики, чей пойменный лужок. До того заспорили, что чуть косами друг другу пятки не пообрезали. Тут кто-то предложил: пойдите к Матушке, в мятлевскую часовню, она все скажет. Пошли, по дороге переругиваются, каждый свое право отстаивает. Только в часовенку вошли, как молонья шарахнула, прямо из синего неба. Так перепугались мужики, что лужок тот оставили вдовице одной, даже сенца ей накосили.

Была еще юродивая Бога ради в сельце том, Наталкой звали. Заметили как-то местные мужики да бабы, что Наталка всякий раз от церкви бежит к часовенке. Да не просто бежит, а вприпрыжечку. И там остается подолгу. Однажды решили проследить, что ж она делает там. Заглянули, Наталка перед Богоматерью стоит на коленях, а сама вся в золотом свете, будто облаком золотом окутана. Все так и обмерли, с ног попадали.

Одним словом, известная была икона в Ламках. Только случилось же такое: весной того 1918-го понаехали из уездного Моршанска люди в кожаных куртках и таких же картузах. Для начала объявили, что революция в опасности, что нет в городах хлеба и прочего съестного, а потому надо все необходимое для революции взять у крестьян. Мужики чего ж? С пониманием. Ладно, возьмите хлебушка, возьмите бочата с капусткой, возьмите и тулупы, коль для революции нужны.

(Продолжение на следующих стр.)

Неймется кожаным. Еще, говорят, красной армии нужны лошади, подводы, гужевую повинность надо сполнять. Кроме того, у кого что в кубышках закопано, тот пускай достает - все это добро народное. И вот что, товарищи трудовые крестьяне и прочий сельский пролетариат. Так как коммуния объявляет все общим, то девки должны жить в одной большой казарме, и главный коммунист будет их замуж выдавать. По своему усмотрению.

Взволновались ламковские. Не знаем мы его усмотрения, энтого самого главного коммуниста, холера его пройми, зато слыхивали, надысь фабричных девок, что работали у богатея Хохлачева, красные армейцы снасильничали. Так вот у себя в Ламках народ этого не потерпит.

Кожаные и слышать не слышат. Свое трындят, красной тряпкой размахивая, третье условие выставляют: попы и капиталисты развязали интервенцию и прочие безобразия, глаза крестьянам замазывают, уши залепляют всякими сказками про Бога и прочие чудеса, так вот чтобы не было больше опиума для темного крестьянства, Богоматерь из мятлевской часовни они забирают. Сказали и сделали. Приехали на линейке с тремя красными армейцами на лошадях. Сломали замок часовни. Забрали икону, отвезли в военотдел.

Тут уж не стерпели ламковские. Пошли к братьям Мятлевым: чего сидите сиднями, хлеб у нас поотбирали, контрибуцию наложили, наших девок в коммунию тащат, стыд и срам один, теперь еще икону в свой вертеп увезли, обещали вашу часовню на дрова развалить.

Оба штабс-капитана возмутились: что ж это такое, неужто за такой новый мир мы кровь проливали? Ну-ка, пошли, спросим у новой власти, не треснет ли рожа у ней от такой жратвы?

На следующее утро, ни свет ни заря, атаковали военотдел мужики под водительством братьев Мятлевых. Сначала петушка красненького подпустили, а ну-ка, прокукарекай! Заплясал петушок, яркие перушки распустил, по стенам да по крыше полыхнуло. Как стали большевики в кожанах своих выпрыгивать из окон, тут по ним из берданов да из трехлинейных винтовок пальнули. Те за пулемет, покосили кое-кого. Тогда уж в дело ручная бомба пошла. И заткнулся пулемет как миленький после третьей чекушки.

Несколько месяцев, почитай, после того партизанили братья. Тогда об Александре Антонове еще известно не было, зато братишками Мятлевыми все уекомы, губкомы и продотделы друг друга только и стращали. Так и было чем. Наедут латыши на деревню Поповку, убьют писаря сельского схода, да заберут лошадей - ан смотришь, и встренули латышей на проселочной дороге. Каждому по дырке в голову или в брюхо. Не бей наших, не воруй лошадей. В другом селе продотряд пограбил трудовых людей, вычистили амбары, постаскивали в телеги все, вплоть до березовых веников и старой упряжи. Так не дошел тот отряд до Моршанска. Все оказались в канаве бездыханы.

Но в половине июля, видать, осмотревшись и получив верные сведения от своих людей, оба штабс-капитана неожиданно оставили тамбовские дубровушки, заповедные лесочки и только им известные тропы. С неcколькими сотоварищами, тоже отчаянными головушками исчезли. А по-правильному-то стали пробираться к нам.

Мы с подполковником Волховским как раз пополнение набирали. Трудное времячко было. Донцам втемяшилось, что мы их волюшку путами повяжем. Если и не вслух против нас, то промеж собой, это непременно. Богатеи жались за копейку, все-то дурни надеялись, что не будут особенно трясти их. Просчитались, как старая просвирня на Ильин день. Не только их потом потрясли, но и всю душу из них вытрясли.

Одним словом, не было у нас ни денег, ни вооружений, ни людского кадра. Даже после летучих схваток, после легких боев на полчаса, без пулеметов, мы теряем одного-двух-трех. Оглянешься, а батальон по штыкам снова в неполную роту обратился. Поэтому честно сказать, обрадовались мы, когда из штаба за подписью адъютанта генерала М-ского нам пришла телеграмма: добрались до них восемь тамбовских, два офицера, четыре фронтовика, еще двое штатских, но через партизанство прошли. Всех их нам направляют.

Вот когда довелось мне лично с братьями Мятлевыми познакомиться.

Смотрим мы с подполковником, катит по большаку лакированный шарабан, спицы блестят, на дверцах шарабана чей-то вензель, позади пыль столбом. В самом кузове - эх, не было у нас знаменитого художника Ильи Репина, вот с кого писать “запорожцев”: одеты кто во что, этот в гусарском доломане, тот нацепил голубую рубашку с красными и золотыми петухами, третий и вовсе в ливрейной паре, будто полчаса назад звал гостей: “кушать подано!” Остальные - просто в цветастом рванье, а через рванье виднеется тело, загорелое, мускулистое, красивый человеческий материал, как сказал бы наш лазаретный доктор Григоренко.

Однако чего не отнять, все вооружены. У каждого карабин или винтовка. А в самой середке два бородатых офицера: выстиранные до белизны гимнастерки, форменные фуражки с непонятными кокардами. Уже потом разобрались, что кокарды эти изображают... улей. Надо ж такое придумать!

Подъехали к нашей штабной избе. Повыпрыгивали из шарабана. Подошли к нам с Василием Сергеевичем. И по мере того, как они подходили, мы понимали, что идут к нам настоящие кадровые военные. Шаг твердый, выправка молодецкая, взгляд - вприщур, но честный. К своим идут, представляться.

Василий Сергеевич принял их рапорт, руки пожал.
- Господа офицеры, вакантных командных должностей сейчас в батальоне нет. Согласны ли занять должности стрелков?

Братья переглянулись.
- Согласны, господин подполковник. Но чтобы наши ребята были с нами, - кивнули назад. - Мы вместе красных били, вместе через пол-России к вам пылили. Нам порознь никак нельзя!

Подполковник Волховской к адъютанту своему оборотился:
- Запиши-ка, Александр Денисович, всех новоприбывших в третью роту, к Лихоносу. Пошли к полковнику Саввичу, пусть выдаст обмундирование что получше, - снова повернулся к тамбовским. - Не в этом же воевать. Мы регулярная армия, Офицерский батальон.
- Разрешите идти, господин подполковник? - это один из братьев.
- Идите.

Два дня спустя прислали из штаба армии послужные списки Мятлевых и еще одного офицера. Вот когда я подивился совпадениям в жизнепротекании обоих братьев. Да и сами они, особенно старший, Игорь, оказались открытыми, обо всем рассказывали, с шутками, с прибаутками, за словом в карман не лезли. Так мы узнали об их училищных прозваниях, а также о партизанских делах. О том, что шарабан с вензелем они сперли у какого-то красного комполка. Он въехал в деревню со своим штабом, остановился в соседней хате. Тамбовские в это время тюрю с лучком зеленым хлебали. Выглянули в окошко - вот те, кума, и банька в субботу! Но сообразили: только красные в дом, как тамбовцы из хаты да через плетень, возницу с козел спихнули, куда, старая плешь, на чужом шарабане? - сами попрыгали, по лошадям стегнули, как поется в одной песне:

Когда я на почте служил ямщиком
Был молод, имел я силенку...

И унеслись в голубую даль, только и видел красный комполка свой шарабан с вензелем. Штабные так растерялись, что не сделали ни одного выстрела им вдогонку.

- А почему, господа, вы кокарды не сменили? - спросил я у братьев. - Непорядок это. В Армии установлена единая форма одежды и различительных знаков.
- Дозвольте, господин штабс-капитан, оставить наши ульи как есть, - сказал младший, Вадим. - Это - часть губернского символа, мы же тамбовские...

Я доложил подполковнику Волховскому. Он подумал немного. Махнул рукой:
- Мало у нас других несоответствий, Иван Аристархович? Полбатальона в сапогах, другая половина - в обмотках да гражданских башмаках. По городку давеча прошли, стыдобушка одна...

К вопросу этому больше не возвращались. Тамбовские продолжали носить свои отлитые из картечного свинца ульи на шапках. Их шарабан поступил к нам в батальонный обоз. Один бывший партизан из Ламков так и остался при шарабане и тройке. Отдохнули мы немного, отоспались на квартирах, тут нам и приказ: по вагонам и железной дорогой в район Калача. Там красные вцепились в железную дорогу, как пьявки в ляжку. Надо был прижечь им хвосты, чтоб отлепились.

Братья Мятлевы оказались прекрасными бойцами. Лихонос не мог нарадоваться. Не было ни копейки да вдруг алтын! У него от взвода уже оставалось всего-ничего, а тут такое подкрепление. В первые же дни и проверка на прочность. Третья рота Лихоноса участвовала в отражении нескольких кавалерийских наскоков красных. Как говорится, с честью, с песнью да за свадебку: просим отведать нашего варева! Дрались отчаянно. Отбились, разогнали красную шантрапу.

- Как пополнение?- спросил я штабс-капитана. - Стойкие?
- Камни гранитные. Стоят - только морды красные расшибаются об них!

И позже братья Мятлевы проявили завидную смекалку. Ночной вылазкой на заставу красных у безымянного полустанка захватили дрезину, укрепили ее мешками с песком, поставили на нее захваченный пулемет - и через 10-верстный фронт вдоль красных! Самое потешное было, что четырех пленных красноармейцев заставили качать рычаги дрезины. И те качали без устали, пока тамбовцы, лихо посвистывая, били по их же разъездам да по красной роте, ставшей биваком невдалеке от хутора Тертого.

В другой раз навязали красные нам ночной бой. Подкрались ночью, вошли в сельцо Мигулино, где расположилась третья рота Лихоноса и часть нашего обоза. Там был раньше кожевенный заводик. Налетели красные, запалили несколько хат. Началась ночная суматоха. Оба брата оказались как нельзя кстати: сразу же приказали раненым и больным из обоза укрыться в кирпично-каменном складе завода. Туда же перегнали лошадей, винтовочным огнем прикрывали переход стрелков. И до самого утра успешно отбивались от красных. А там и мы подоспели.

После боя, когда красные убрались, мы посчитали: сорок два красных кавалериста валялось вокруг. Наши потери были два офицера убитыми, трое раненых. Обоз пополнился двумя десятками лошадей.

Потом был молниеносный переброс на Екатеринодар. Там, закрепляя успех конников генерала Эрдели, мы гнали сорокинцев к городу, а потом за город, за Кубань. И была торжества, цветы, звон колоколов, женские улыбки, радостные лица горожан, делегации кубанских стариков, в серебряных газырях, со снятыми шапками перед нашими знаменами.

Екатеринодар, как известно, дал нам еще пополнение. Тридцать три стрелка. Немного, конечно, не на это мы рассчитывали. Кубанская столица, по планам Василия Сергеевича, должна была укомплектовать наш батальон полностью и даже сверх того.

- Может, в полк развернемся, а, Иван Аристархович? - с легкой улыбкой на загорелом лице спрашивал меня подполковник Волховской.

Что ж, человек предполагает, а Гоподь располагает.

Но два десятка бородачей-кубанцев, почти все верхом и с оружием, тоже хорошо. И двенадцать местных офицеров, гимназистов и юнкеров нам также очень скоро пригодятся. Среди них наша княжна, Дашенька Милославская. И подпоручик Щегловский краснеет, бледнеет, заикается, когда она к нему обращается с самым невинным вопросом.

Екатеринодарское гостеприимство нам запоминается. Нас приглашают на обеды, на званые вечера, на балы с танцами. Мы - офицеры-герои! Хлопают бутылки шампани, выстреливая пробками. Ломятся столы от разных вкусностей. Мы пьем с марковцами за победу над интернациональной нечистью, мы размещаем наших раненых и больных в станционаре, а это значит, что они очень быстро поправятся и вернутся в батальон, мы получаем длительные отпуска. Кое-кто отправляется домой, кое-кто находит старых знакомых, а то и любушку-голубушку. Фронтовая жизнь коротка. Сегодня не сорвал поцелуй с девичьих пунцовых губ, завтра, может быть, уже не доведется.

К подполковнику Волховскому приезжает сын Саша. Оба проводят вместе много времени, не могут наговориться. Делами батальона в основном заправляю я. Принимаю пополнение, ставлю на довольствие, получаю и рассылаю приказы.

Грустны братья Мятлевы. От Екатеринодара до Тамбовщины тысячи верст. Да не просто неодолимые расстояния, но захваченные красными города и села, станции и деревни. Они если и празднуют, то как-то скромно. Если и пьют водочку, то словно бы нехотя. Единственно, что позволяют они себе, это иногда всей тамбовской компанией сесть на свой шарабан и проехаться по проспектам Екатеринодара. Впрочем, все они теперь в новеньких гимнастерках, в новых жарко горящих сапогах. Лошади их лоснятся. Сами они регулярно моются, уже отскребли фронтовую грязь, смыли пыль походов и налетов, образцово побрились, даже вспрыснулись каким-то одеколоном.

Вика Крестовский первый мне сообщил новость.
- Ваня, слыхал, что учудили наши Мятлевы?
- Что?
- Влюбились, Ваня!
- Так что в этом плохого, Вика?
- Только то, что влюбились в одну и ту же женщину. Помнишь красавицу, что поднесла генералу Маркову цветы после парада? Екатерина Телешева, вдова офицера-первопоходника. Наши тамбовские столкнулись с нею на банкете у купца Федоренка. И все, пропали...
- Но подожди... Они же братья, сами разберутся.
- Боюсь, Ваня, тут случай особый.

Крестовский оказался прав. Екатерина Андреевна Телешева, сама из богатой семьи, ездила за мужем по всем фронтам, начиная еще с Большой войны. Для полка, в котором он служил, собирала деньги на полевой лазарет. Говорили, что не было лучше того лазарета, разве что лазареты, над которыми шефствовали члены Царской семьи. Однако госпитали императрицы Александры Федоровны и ее дочерей не были полевыми.

Там, на фронтах беспощадной человеческой мясорубки, телешевский лазарет для многих раненых солдат и офицеров был словно сказочным Китеж-градом. Просторные палатки шатрового типа, удобные полевые койки, отопление в морозы специально выписанными из Америки маслеными обогревателями, всегда в полном достатке медикаменты, прекрасное питание, лучшие военные и гражданские врачи. Екатерина Андреевна, сама выучившись на сестру милосердия, следовала за мужем повсюду.

После отречения Государя и развала армии Телешевы уехали в Париж. Но через полгода, как раз в декабре 1917-го, после большевицкого переворота, капитан Телешев вернулся. Его красавица жена с ним. На этот раз, сойдя с французского парохода в Одессе, они незамедлительно двинулись в Новочеркасск.

Капитана Телешева хорошо знал Вика Крестовский. Однажды, случилось, что во время 1-го Кубанского похода, того, что назовут еще Ледяным, охотники Вики набрели на брошеный возок посреди заснеженной степи. В возке обнаружены были офицер и неописуемой красоты женщина. Офицер горел в тифу. Он принял было башибузуков Вики за красных и стал стрелять из браунинга. Даже ранил одного. Наконец, разобравшись, что к чему, и утихомирив горячечного Телешева, охотники взяли возок с собой. В тот раз Телешев был спасен. Екатерина Андреевна на каждый праздник высылала Вике Крестовскому то бочонок рома, то ящик прекрасного французского коньяка.

Вот в такую женщину, светлого ангела во плоти, вдруг влюбились братья Мятлевы. А женщина она была в самом деле исключительной красоты. Лицо чистое, большие синие-пресиние глаза под собольей темной бровью. Губы словно вычерчены резчиком по мрамору. Зубы белоснежные, один к одному. Как улыбнется, так и пропало офицерское сердце. Роста она была выше среднего, сложена - просто Афродита. И даже траурный креп по погибшему супругу нисколько не скрывал ее молодой, сильной и великолепной фигуры. Напротив, этот черный цвет платьев, блузок, жакетов и шляп только оттенял ее беломраморную кожу.

Нет, на том банкете у купца Федоренки она не танцевала. Не позволяли приличия. Однако даже сам голос ее, какой-то летящий и грудной, словно бы призывающий к себе, какие-то ничего не значащие фразы, синие молнии взгляда запали в сердца братьев.

Самое непостижимое было то, что Екатерина Андреевна словно бы потакала им обоим. А сидя на билетиках лотереи во время банкета, и встретившись с нашими тамбовцами позже, на бульваре, она вдруг как бы неосознанно, но потянулась к ним.

Капитан Телешев был убит на реке Маныч 12 мая 1918 года. Всего три месяца, как красная пуля пробила его сердце, а бледность щек вдовы уступает место жаркому румянцу, когда Вадим Мятлев преподносит ей букет белых георгинов. И улыбка трогает ее точеные полные губы, когда Игорь Мятлев говорит ей что-то приятное.

- Господин штабс-капитан, - обращается ко мне незнакомый офицер в черных марковских погонах. - Мне сказали, что вы наштаба Офицерского батальона.
- Чем могу служить?

Офицер высок, мослат, по-видимому, вынослив и силен. Марковцы славятся своей выносливостью. Еще славятся своим чувством оскорбленного достоинства.
- Двое ваших офицеров ведут себя неподобающим образом. Это офицеры Мятлевы. Мы, марковцы, можем постоять за честь нашего павшего соратника!
- В вашем тоне, господин капитан, легко слышна... м-м... угроза? - я стараюсь быть как можно менее вызывающим, но у нас, чинов Офицерского батальона, тоже есть понятие чести. - Мне представляется, что так начинать разговор с офицером...
- Повторяю, господин штабс-капитан, ваши люди могут попасть в... э-э... очень неприятную ситуацию!
- А я вам повторяю, господин капитан, что неприятная... э-э... ситуация создается там, где люди забывают о правилах приличного тона!
- Вы хотите сказать, что мой тон неприличен?
- Именно это я вам и сказал!

Капитан бледнеет. На его лице самые противоречивые чувства. Он старше меня по званию, но у марковцев, очевидно, занимает невысокую должность. Возможно, даже рядовой. Перед ним сейчас - начальник штаба батальона. О батальоне нашем известно уже. Многие, как сам подполковник Волховской, а с ним Вика Крестовский, штабс-капитан Соловьев, капитаны Шишков и Сергиевский, - участвовали в том Первом Кубанском походе. Мы с самого начала были независимы. Содействие в бою - да. Подчинение кому бы то ни было - сначала спрашиваем: а кто вы такой?

- Я вас предупредил, господин штабс-капитан!
- Считайте, капитан, что я не расслышал.

(Окончание см. “Братья” -- Рассказ шестой, часть 2-я. [6])

Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ
  http://archive.archive.apologetika.eu/

URL этой статьи:
  http://archive.archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1126

Ссылки в этой статье
  [1] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=955&mode=thread&order=0&thold=0
  [2] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=990&mode=thread&order=0&thold=0
  [3] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1049
  [4] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1075&mode=thread&order=0&thold=0
  [5] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1103&mode=thread&order=0&thold=0
  [6] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1127&mode=thread&order=0&thold=0