Начало см. В.Черкасов-Георгиевский “ЗИМНИЕ РАМЫ”: Повесть о сталинском детстве. ОТ АВТОРА. Пролог “ПОСЛЕ ВОЙНЫ”. Часть I “ПОРТУПЕЯ”, главы 1-2 [1], а также ”ПОРТУПЕЯ”, главы 3-4 [2], а также ”ПОРТУПЕЯ”, главы 4-5 [3].
+ + +
Часть II. ФРОНТ
Письмо бабушки Севы Софьи Афанасьевны его отцу, своему младшему сыну в лагерь:
“15 сентября 1951 года
Добрый день, Кирилл Сергеевич!
Меня страшно удивляет, почему Маруся тебе ничего не пишет про свою жизнь, а только про меня. Я не хотела тебя расстраивать, но вижу — меня заплевали, и ты, и Маруська, и Маруськин любовник. Так вот, она тебе не жена, уже год, как у нее ночует любовник. Она говорит — он мне муж. Всю зиму меня изводили: устраивали вечеринки; придут из кино или театра во втором часу ночи, я не сплю, начинаю делать выговор, чтобы гасили огонь. Он молчит, а она говорит: ты там лежи и молчи.
Я ходила к юристу, он сказал: она молодая и ей нужен муж. Она имеет право расписаться и прописать на свою площадь его. Я хотела привести милицию, что он живет без прописки. Маруська начала меня уговаривать, чтобы я не заявляла. Он, говорит, мне нужен, помогает растить сына. Мы с ним друг друга любим, возьму развод и распишемся. После скандала он стал приходить реже. Сева говорит ему: ты мой папа будешь.
Маруся ездила с этим Федей в деревню к своим родителям и там наслаждалась с ним. Родителям он очень понравился, дал денег им триста рублей за месяц, ловили рыбу. Он помогал отцу пилить дрова. Он, действительно, порядочный человек, не пьет, не курит. Он работает в школе вместе с Маруськой, преподает в 9-х и 10-х классах психологию и историю, учится в аспирантуре. Ходит прилично, в фетровой шляпе, в шелковых рубашках. Водку не пьет.
Вот только есть у него наглость против меня. Как я ни говорю, чтобы не ночевал он у нас, он проходит, меня не замечает и не здоровается. А Маруська куда-то отвести меня грозит. Я патриотка своего Отечества, а она прописалась в Москве и надо мной издевается. Конечно, я у нее в руках, она может меня отравить, отправить на тот свет раньше времени. Вот что ты мне сделал под старость мою”.

Дядя Федя (дядя Капитан) и Севина мама Маруся Пулина
ГЛАВА 1
Самый первый интересный разговор был у Севы с дядей Федей, когда Сева заимел портупею. Дядя Федя обедал своими паровыми котлетками. У него часто болел живот, и мама отдельно делала ему эти котлетки, непонятно почему паровые, так как готовила их на газовом огне в кухне. Сева сидел за столом и ел в портупее, которую на ночь клал под подушку. Он все время трогал, поправлял ремни, потому что дядя Федя, кажется, не замечал у него этой вещи.
Сева давно видел, что дяде Феде до него нет дела. Но не обижался, потому что дядя Федя — взрослый мужчина, а не будут же большие дяди из их двора, например, играть и по-серьезному говорить с малышней. Тем более, что дядя Федя сильно отличался от мужчин его дома. Он был представительный и научный человек. Не намного старше мамы, он уже имел настоящую лысину и всегда носил с собой кожаную папку. Кроме того, дядя Федя умел исполнять песни на украинском языке. Когда приходили гости, они всегда просили дядю Федю что-нибудь исполнить. Но пел он всегда песню про сокола. Он снимал галстук, расстегивал рубашку, вставал сзади стула и держал его спинку двумя руками:
Дивлюсь я на небо та й думку гадаю:
Чому я не сокил, чому не литаю... --
громко, очень тонко выводил дядин Федин голос.
Под конец песни он запрокидывал голову так, что яблочко дрожало у него на раздутой красной шее. И это для него было лучше, потому что когда в начале дядя Федя пел с лицом прямо, в одном из его выпученных глаз хорошо виднелось мутное пятно — бельмо, по замечанию бабушки.
После обеда мама носила посуду на кухню, а дядя Федя лег на диван отдыхать, закинув руки за голову. Сева подошел к нему и сказал:
— Ну что лежишь как Иванушка-дурачок, что ли не видишь — у меня портупея.
Дядя Федя повернул голову и удивленно посмотрел Севе в лицо:
— Где же ты такую достал?
— Бабушка дала, — с жаром ответил Сева, — на, пощупай, вот кольца, куда пистолет вешают.
Дядя Федя трогать портупею постеснялся.
— А у тебя на войне портупея была? — спросил Сева и сел рядом с ним.
Дядя Федя молчал и делал вид, что внимательно слушает мамин шум посудой за дверью.
— А кем ты был на войне? — снова спросил Сева.
— Сева, я хочу немножечко поспать, — сказал дядя Федя, прикрывая глаза.
— Нет, ты скажи! Ты, наверное, был морским капитаном.
— Почему ты так думаешь? — удивленно спросил дядя Федя, открывая глаза со своим бельмом.
— Ну, ты с лысиной и вон какой большой, больше дяди Матроса Ермолычева.
— А-а-а, — протянул дядя Федя. — Нет, я не был капитаном.
— Как не был? А кем же ты был? Может, тогда ты был простым капитаном, в армии? Ну, как мой дядя Саня, он сейчас тоже ученый, профессор.
— Да, — сказал дядя Федя решительно.— Я был простым капитаном. Только пусть это будет наш с тобой секрет. Никому не скажешь?
Сева от такого доверия покраснел, приложил руку к груди и хотел даже перекреститься, как делала в важных случаях бабушка, заверить, что он про это – могила.
Дверь открылась, мама пришла с чистой посудой.
Сева подбежал к ней, забыв, что обещал не говорить никому ни слова про их тайну с дядей Федей.
— Мама! — сказал он, понизив голос до шепота, — наш дядя Федя был на войне капитаном. Я теперь буду звать его — дядя Капитан.
+ + +
ГЛАВА 2
В деревню к дедушке мама начала собираться еще весной. Нужно было ехать с хорошими подарками, как все люди. А Сева настоял, чтобы на рынке купили деревянную лягушечку, и он подарит ее дочкой той, что живет в деревне под печкой. При покупке он выбрал самую зеленую, с маленьким хвостиком, нажмешь на него — и лягушка прыгает.
Наконец, вещей набралось два чемодана, и дядя Капитан перед отъездом принес свой потертый, наверное, еще с войны, рюкзак.
Сева дал ему игрушечную лягушку на сохранение:
— Вези как в коробчонке в рюкзаке. Она тебе службу заслужит.
Да, ехали они в лесную Смоленщину, которая, рассказывал как историк дядя Капитан, давным-давно хорошо скрывала русских людей от иноземных врагов. В старую старину один дядя взорвался вместе с пороховой башней Смоленска, когда его окружили враги.
Постоянно там были подвиги. Даже дедушка Севы взорвал немецкий дзот, чуть не лишился своей последней ноги.
Сева понял, что русским часто помогал лес. В городе защита и украшение людям дома, крепости, которые они сами придумали и построили. Но дома не живые, хотя и похожи на грибы. А лес? Он рос и тогда, когда людей на земле еще не было. И будет расти, даже если люди вдруг пропадут. Лес ничто не погубит. Лес умнее человека, он его старше. Лесу надо вечно хранить свои тайны...
В поезд на Рижском вокзале они сели поздно вечером и сразу легли спать на плацкарте. А на рассвете вышли на грохочущей, галдящей станции Нелидово, заполненной людьми с мешками, кошелками, со связанными между собой авоськами, перекинутыми через плечо. Все метались и торопились.
С бегающими глазами дядя Капитан, вытянув шею, шляпа на затылке, побрел, сгибаясь от тяжести чемоданов в руках и рюкзака на закорках. Мама тоже преобразилась. С испуганным, отчаянным лицом она как клешнями схватила Севину руку и потащила его через вокзал, воняющий дымом и уборной, по маленькой площади к обшарпанному домику за билетами на автобус. В его низеньком зале мама с разгону кинулась в толпу у стены с маленькими окошечками. Сева бежал рядом с ее развевающейся юбкой, которую в гуще смяли, и красномордый дядя с корзинкой двинул в бок маме кулаком.
Сева закричал изо всей мочи. Тогда маму пропустили вперед и дали из окошечка билеты на автобус.
В толкучке у автобуса, будто дымящегося от пыли, их спас дядя Капитан. Ему сначала попало по шляпе, тогда он приподнял свою поклажу и как трактор с чемоданами-гусеницами прогреб и въехал через дверку в автобусное нутро, затормозив на свободных сиденьях.
Севе досталось место у окна на маминых коленках. Сзади них уселся давешний красный дядя в кепочке с пуговкой и прижал свою корзинку к груди. Под тряпочкой внутри ее кто-то пищал. Сева потихоньку оглядывался, как дядя это заметил, весело взъерошил кустики бровей и хрипло сказал:
-- То у меня цыплятки, малец.
Автобус, урча, быстро проехал в Нелидово мимо домов и разных-всяких труб, похожих на растопыренные вверх длинные пальцы. За городом по обочинам с кустарником стали попадаться озерки черной воды с плюшевыми головками камыша. За ними шли редкие перелески.
Автобусу нужно было скорее попасть в город Белый, где он привык спать в дымном, сладко пахнущем бензином гараже. Автобус, видимо, работал еще с войны. Сквозь желтую краску на его боках проступала старая зелень. Моторное сердце автобуса выло с перебоями. Он тяжко вздыхал на остановках, кашлял с надрывом, трогаясь. Пятнистая шкура обшивки тряслась на, очевидно, не раз чинено-сраставшихся железных костях. Автобус грохотал как танк, лишь врываясь на мощеные улицы придорожных сел; а дальше по проселкам тащил притаившихся, набившихся в него людей с натужным ревом, словно нудя их за беспощадность к нему.
В город Белый приехали из последних его лошадиных сил. Автобус с дребезгом остановился, всхрапнул и замолк, будто навсегда.
Самой белой здесь была площадь, где остановились. Белокаменные амбары, магазины-лабазы со сводчатыми окнами окружили ее до меловых ворот рынка. Гуси и куры, роняя белоснежные перья, бродили кругом дружными стайками. На прохожих загорелых женщинах с сумками и блестящими ведерками в руках сияли белые платки. Отсюда можно было радостно ехать в лес.
Дальше Сева отправился в кузове грузовика-полуторки рядом с пустыми, бренчащими молочными бидонами. На узкой дороге лес наклонился над ним. Сева лежал на подстеленном плаще навзничь и вдруг увидел лесные стены с крышей из неба. Реющие деревья, будто бы на его глазах, росли и росли в вышину. Севин грузовик словно плыл под самыми гигантскими вершинами, а их стволы опускались еще далеко вниз, до невидимой отсюда земли. И оттого что небо было прозрачным, Сева легко представил себе, что внизу движутся облака, цепляющиеся за огромные нижние ветви.
Сева понял, что одним из главных секретов леса было, что он мог бы так же бесконечно простираться к Солнцу, как стелился по Земле.
Полуторка затормозила в большом селе. Дальше лес, наверное, машины не пропускал. Мама пошла договариваться с телегой. Телега приехала на пегой лошади, одетой в деревянный ошейник с ремнями вроде большой портупеи. Шофер с вожжами в руках подсадил Севу на сено в своем низком кузове и, крутнув их кончиками над головой, чмокнул лошади на хвост. Та махнула им, подумала, тронулась и одна повезла четверых людей.
Поросшая травой колея шла сплошным лесом, в замогильных глубинах которого деревья стояли не шелохнувшись. Только ближние к Севе шатры могли едва покачиваться от солнечного ветерка. Летучие паутины садились на лицо.
Вот дорога, вздрогнув на пригорке, стала спускаться под увал. Склон в зарослях старых осин, елок, кустов бузины круто стремился вниз к лугу. На нем под кронами больших ив петляла река. Съехали к переезду через нее.
Рыбьи мальки вились в речной хрустальности. Мелкая вода неслась над россыпными струями донной гальки. Водоросли зелеными мочалками змеились по течению. Другой дремучий холм летел над противоположным берегом. За его макушкой где-то еле слышно кукарекнул петух.
— Постоим тут, — попросила мама на речной отмели.
Она спрыгнула с телеги, сняла косынку, присела на корточки и опустила ладони в речку.
— 3десь меня впервые крестили, — сказала мама гулко над водой.
Она провела мокрыми руками по лицу и, встряхнувшись, весело выпрямилась.
— Тогда речка глубже была, а тут разлилась по весне. Крестный с крестной выпили ж на дорогу в церковь, да и решили здесь переезжать. А телегу подняло, закрутило, они в воду попадали, и я в одеялке поплыла...
Мама хлопнула в ладоши за спиной, потом спереди как девчонки в садике. Вспрыгнула на телегу к Севе, схватив его за плечи.
— Ну, едем же, нас ожидают.
За противоположным обрывом берега они увидели дедушкину деревню. Она стояла у кромки дальнего леса на следующей горе с подножьем из клевера, за ним гряды картофельных вершков поднимались к околице. Несколько изб столпились на взгорье среди старых густых садов будто картинка Лукоморья.
(Продолжение на следующих стр.)
ГЛАВА 3
На улочке, унизанной высокими липами, телега остановилась у изгороди. За ней к кучке домиков пасеки — ульям, как большие скворечники, прилетали и улетали дорожки пчел. Из избы по ступенькам крыльца с резным навесом спускался, хромая, дедушка. В синей рубашке с тонкими полосочками, подпоясанной старым ремешком, он, опираясь на палку, суетливо приблизился к соскочившему наземь Севе, отбросил палку и высоко поднял его на крепких руках.
— От мой бОльший внучок и приехал, — проговорил дедушка, ставя Севу назад, и вытер глаза.
За ним босиком прибежала девочка, пониже Севы, и спряталась за дедушкины ноги.
-- А то внучка Катя, усё форсит, форсунья. Тебе‚ внучок, — подружка, — сказал он, целуя маму.
В комнате дома с печкой во всю стену была худенькая бабушка Фрося с молодыми тетями Ниной и Таней, сестрами мамы. Мама открывала чемоданы и дарила всем подарки, раздавала гостинцы.
Дедушке досталось много пачек папирос. Он сидел, поглаживая подбородок, в конце длинного стола из досок и сразу распечатал курение, предложил его дяде Капитану. Тот сказал “спасибо” и отказался.
— Так, може, ты и водку не пьешь? — настороженно спросил дедушка.
— Не пью, Иван Герасимович, желудок не позволяет.
— Так разве ж ты мужик? — нахмурил брови дедушка.— С дочкой моей живешь... Не, у меня в хате выпьешь.
Мама прислушивалась к их разговору и отводила глаза, хотя дома перед бабушкой всегда заступалась за болезненного дядю Капитана.
— Ну, а в русской баньке паришься? — спросил его дедушка.
— С удовольствием.
— И то добро, скоро пойдем. Девки давно затопили.
Сева вышел на улицу и обогнул избу. Из почерневшей покосившейся постройки там рядом слышалось, как возятся и чавкают какие-то живые души. Сева заглянул в прорубь на бревнах: корова повернула бегемотью голову. Другого жильца Сева узнал по хрюканью.
У солнечно нагревшейся задней стены избы разросся малинник, шли грядки клубники. Пахло старой соломой и теплыми ягодами. По огороду в стрелах лука и чеснока, клюя землю, бродила курица с пушистыми шарами цыплят.
Все тихо грелось и нежилось. Севе захотелось никогда отсюда не уезжать.
Вдруг прибежала Катя и с шумом, махая руками, погнала прочь курицын выводок.
— Что они тебе сделали? — воскликнул Сева.
— Ты, московец, не понимаешь — они ж посевы жрут!
Дядя Капитан и дедушка шли с бельевыми свертками под мышкой по тропке мимо пасеки к домику с единственным оконцем и дымящейся трубой.
— Севка, иди с мужчинами мыться, — крикнула с крыльца мама.
Сева побежал и вошел за ними в пахнущую смолистым деревом полутьму. Дедушка снимал подштанники с веревочками, отцепил костыль с обрубка ноги, а вторая, длинная, была у него в шрамах. Дядя Капитан (с лысиной на голове!) был в зарослях волос от пупка до шеи.
Раздевшись, они открыли дверь и попали будто бы в газовую духовку. Главный жар пыхал от камней, сложенных в дальнем углу. Дедушка проскакал по бане на здоровой ноге и взобрался на полОк под потолком. Притих, сидя там, привалившись спиной к стенке, а потом, разомлев от жарищи, шептал несколько раз:
— О-ох, Иисус Христос по душе ступае...
Сева сидел в тазу на полу и делал мыльный снег.
Дядя Капитан устроился на полке рядом с дедушкой.
— А поддай-ка, Федор, жару кваском с горлача. И будем стегаться, -- скомандовал потом дедушка.
Дядя Капитан спустился, взял глиняный кувшин и полил из него на гладкие бульники в углу. Зашипело, сытно запахло. Он еще плескал в окутавшем его облаке, пока от ударившего зноя Севины волосы не пошевелились. Сева вылез из таза и перебрался поближе к порожку.
Дядя Капитан взял из шайки с водой веник с листьями и пошел на дедушку. Тот лег на живот и спрятал лицо в руках.
Дядя Капитан хлопал веником его по тощей спине, дедушка постанывал и все-таки повторял:
— ДУже, дужЕй...
Потом на его место лег дядя Капитан. Дедушка взял новый веник, сказав:
— Не, нету у тебя той ухватки. Теперь я произведу.
Дедушка бил по-разному: и прямо, и с разворота, и самое, видимо, мучительное, — как бы с оттяжкой. Дядя Капитан начал ежиться.
— Хватит, Иван Герасимович, — попросил он.
— Терпи, -- выдохнул дедушка, его руки вертелись ходуном.
— Да хватит, уже хватит, — говорил дядя Капитан голосом, таким же тонким, как при его пении про сокола.
Он начал спускать ноги, вытараща глаза.
— Погодь! — тонко крикнул дедушка и жарил, прицепившись к нему за спину как летучая мышь.
Дядя Капитан охнул, вырвался, кинулся вниз и, перепрыгнув Севу, бросился из парной вон.
Дедушка хохотал, сверкая глазами под потолком. С потемневшей кожей, будто поросшей мокрыми листьями веника, он превратился в водяного. Выскочил из тины!
Вернувшись, отдышавшийся дядя Капитан быстро намылил Севу и облил из ковшика теплой водой. А дедушка плеснул на Севу холодной и крикнул:
— С гуся вода, с Севки худоба!
На смену им мама пришла мыться. Сева пошел обедать с мужчинами.
— А шо говорил Суворов? — спросил дедушка за столом у дяди Капитана.
— Пуля — дура, штык — молодец, — ответил тот.
— Не, Суворов говорил — опосля бани продай последнюю рубаху, а выпей.
— Это мне интересно как историку, — сказал, улыбаясь, дядя Капитан и из-за маминого отсутствия положил себе на тарелку вредные ему кусочки сала.
Дедушка достал большущую бутыль с узким горлышком, в ее мутно-белой жидкости самогона плавала одинешенькой пурпурная ягодка клюквы. Налил зеленоватые граненые стаканы. Они чокнулись и разом, до дна выпили.
Дядя Капитан схватил из общей миски квашеной капусты и быстро набил ею себе рот. Дедушка неторопливо откусил захрустевший огурец.
— Это — дело, — сказал дедушка, поглаживая подбородок.
— Я с Кубани, — жуя, проговорил дядя Капитан, — хозяев уважаю.
— О! Казак! — гаркнул дедушка и снова налил стаканы до краев...
Мама пришла из бани, когда за окнами стемнело. Дедушка, скинувший верхнюю рубаху от подступившей к груди жары, сидел в нижней с дядей Капитаном в майке, они пели, обнявшись за плечи:
Ка-ким ты б-ы-ы-л,
Та-ким ты и оста-а-а-лся,
Казак лихой, орел степной...
Мама положила себе на тарелку картошки, дедушка налил ей из своей бездонно-булькающей бутыли маленький стаканчик, аккуратно придерживая пальцем подплывавшую при этом к горлышку клюковку.
Дядя Капитан прислушался к бульканью и, словно терпел до маминого прихода, вдруг содрогнулся, вскочил и, зажимая рот, побежал на улицу. Было слышно, как он ухнул с крыльца прямо на пасеку. Раздался его отчаянный, захлебывающийся крик.
— Пчелины, — поучительно сказал дедушка, — пьяных не любят.
Дядю Капитана разыскали и отвели спать в дальнюю комнату. Дедушка, ворча, ушел курить на крыльцо.
Сева остался в комнате один. Он расстегнул кармашек дяди Капитанова рюкзака и достал свою лягушечку с Бутырского рынка. Нагнулся к проему под печкой и, насколько хватило длины руки, положил ее в темноту.
Прислушался: под печкой тишина, за окном у пасеки радостно перекликались вольные лягушки... Они отплатили, завели на пчел дядю Капитана за то, что он забыл сразу Севе отдать их волшебную подружку.
ГЛАВА 4
Пир в честь их приезда продолжался несколько дней. Дедушка вызвал родню. По счастью, пришли и приехали с разных деревень к нему не все, а то пришлось бы съесть и собак, как сказала бабушка Фрося. А свинью зарезали на следующее утро, как пчелы покусали дядю Капитана.
На это дело явился резак — молчаливый дядя, с задумчивой усмешкой на неподвижном лице, со штыком от немецкого карабина за голенищем.
Хлев открыли, розовая круглая свинья с бодрыми глазками сама выбежала на солнечный день. Резак присел к ней, обнял и гладил, пока она не легла с ним на траву, подняв согнутые от удовольствия лапки.
Прожившая жизнь в темноте, опасаясь крыс, свинья радовалась ласке как котенок. Резак щекотал ей грудь в мягком белесом пуху, медленно вытаскивая из сапога штык.
Наваливаясь на нее телом, резак ударил прямо в сердце, резко воткнув штык по рукоятку. Свинья потужилась и обмякла.
Резак вырвал и бросил штык. Не глядя, вытянул руку, в которую стоявшая недалеко наготове бабушка Фрося сунула таз, и отбежала. Другой рукой резак выхватил блестящий ножик из-за пояса и полоснул по свиньиной шее. У свиньи захрапело, кумачовая кровь, клокоча, полилась в таз, засочилась.
Стоя на коленях, резак вытер ладони о траву и спекшимися пальцамя вытянул из кармана вылинявшей от стирок гимнастерки папиросу. Сел, закурил, не глядя по сторонам.
С папиросой в зубах он распорол свинье живот и выгреб в другой таз кучу скользких внутренностей. Самой важной из них считалась печенка — первому ее есть полагалось резаку. Бабушка Фрося взяла этот парной малиновый студень и понесла его жарить на печке.
Дедушка принес зажженную паяльную лампу. Резак стал палить короткой струей пламени мертвую шкуру свиньи. Он жег до черноты ей голову. Под сморщившимися веками глаза свиньи смотрели с улыбкой, похожей на усмешку самого резака.
Свинья была неподвижной, глянцевой от обжига ее огнем, с пустым бескишочным брюхом, с дыркой на шее, но от того, что сияли глаза, Севе не верилось, что она ничего не чувствует и не понимает.
Родилась она доверчивым поросенком, жила, поправлялась на вес с людьми, заменившими ей маму, и не думала о погибели. А когда вдруг ее зарезали, все эти представления стали, наверное, одной грустной душой, про которую – бессмертную у людей и смертную у скотин -- говорила бабушка. Сейчас память о душе свиньи осталась только в ее все еще внимательных глазах...
Когда голову свинье отрубили, глаза закрылись и она превратилась в мясной кочан, душа сгинула. А что она была у свиньи Богом вдунута, Севе было ясно потому, что свинья умела не только есть, но и радоваться хорошей погоде как человек...
В деревне у Севы возникло много вопросов. Правда, они лишь мигали как елочные лампочки так, что он не успевал длинно подумать о сути этих фонариков. Он мог только удивляться. Вот сразу бросалось в глаза, что речка, лес, поля, луга, столько места вокруг принадлежало малому числу деревенцев. А в городе людям достались маленькие комнаты. Они жили там как в ульях, все время мешаясь друг другу на улицах, в трамваях, на работе. Как пчелы, городские жители словно были не в силах порознь сохранять свое добро. Может быть, бок о бок им жилось веселей? Да нет, бабушка и мама ссорились между собой и с соседями.
Деревенцы куда приветливее и добрее городских! Как раздольно кипело у них застолье!
Гости протяжно пели и плясали, раскидывая руки, и ходили с гармонью по деревне. А кто из других домов, тоже улыбались им со своих лавочек, крылечек и поздравляли с гуляньем.
Самым веселым из родни был дядя Вася со странным прозвищем — Ярпыль (ярая какая-то пыль!), знаменитый охотник и рыболов, жилистый, с приседающей походкой, любитель подкручивать свои толстые усы быстрыми пальцами. Он прибыл из дальней деревни с ружьем, которое поставил в красный угол горницы под иконы. По его сигналу разливали вино, он умел плясать вприсядку, держа в руках гармонь и растягивая во всю длину ее меха. Надрывнее всех кричал частушки:
По деревне мы идём,
Ни к кому не пристаём,
Сами председатели --
Катись к едрёной матери!
Или лихое и непонятное, когда жёг чечетку:
Купатынцы кумарела,
Опца-дрипца, гоп-ца-ца...
Знал он и поэтическое:
Весело было там,
Масло было бочками,
А в них плавали селедки
С маленькими дочками.
О-ох, весело было там...
О всех дядя Ярпыль заботился: приголубливал за плечи женщин, совал мужчинам свои папиросы, рассказывал произошедшие с ним случаи. Как зимой увидел и застрелил прямо с крыльца своей избы волка рядом с его баней. Как ранил в лесу медведя и прыгнул в старую воронку от снаряда лицом вниз, чтобы хозяин не порвал голову, пока друг дяди Ярпыля не добил того в спину. Однажды дядю Ярпыля вызвал овечий пастух. Овцы сжались в кучу и блеяли: кто-то смотрел на них из кустов. Дядя Ярпыль “дал с двух стволов жаканом” и нашел за кустами убитую оскалившуюся рысь...
Звери тут развелись с войны, потому что ели мертвых солдат в лесах. Здесь проходил фронт.
Гости часто брали Севу к себе на колени и просили кушать из их тарелок. Он перестал на это соглашаться после того, как одна тетя гладила его по голове и заплакала:
— Сиротинушка ты, безотцовщина...
Занятнее было ему с Катей лазить под столом, неожиданно хватая гостей за сапоги и туфли. Сева и вылез эдак в угол, где стояло ружье дяди Ярпыля. Он долго тихо водил рукой по отполированным железным и деревянным ружейным местам, с обмиранием чувствуя жгучую страсть -- нажать на курок. Когда с грохотом заплясали так, что задрожал пол, Сева пальцами двух рук с силой согнул курок.
Ружье прыгнуло и выстрелило вверх!
Сева с ужасом кинулся под стол. По ногам вскочивших гостей он вылетел на корточках к двери. Дедушка с диким лицом бежал к нему и замахнулся своей палкой. Сева кубарем прокатился за дверь, там -- по сеням на улицу. Дедушка гнался за ним до бани, но увидев, что Сева с двумя хорошими ногами быстрее, кинул в него палку, и она свистнула у Севы прямо над волосами.
После Севиной стрельбы появились другие несчастья. Вечером к дедушкиному тыну пришли друзья Коли Азарова, который любил маму, а она его не дождалась с войны. Сам Коля уже из деревни уехал, но этим молодым дядям, тоже выпившим в своей компании, захотелось посмотреть на маминого мужа — дядю Капитана.
На общую беду вместо дяди Капитана первым они встретили рассерженного дядю Ярпыля. Его дедушка отругал за заряженное ружье, да еще оставленное под иконами.
Дядя Ярпыль был с такими же фронтовыми медалями на пиджаке, как и дружки Коли, но их старше и не боялся даже медведя. Наверное, долго не думая, он дал самому большому из них по зубам и молча дрался до тех пор, пока не понял, что придется упасть. Тогда закричал со всей силы его охотничьего голоса:
— На-а-а-ших бьют!
Из окон и с крыльца дедушкиного дома сразу посыпалась мужская родня, словно только этого ждала давным-давно. Кто вмиг засучил рукава, кто на ходу выдрал кол из загородки. Они начали деловито биться с Колиным отрядом.
Все молотились, под ударами падали, пружинно вскакивали, но не разбегались.
Тут ружье дяди Ярпыля выручило. Дедушка сбегал за ним и как дядя Ярпыль по рыси, дал из двух стволов, но в воздух! Драка вздрогнула и быстро распалась, потому что женщины ринулись в ее проходы.
Друзья Коли Азарова, сплевывая, грозя пальцами, покричали перед уходом, что все равно зарубят дядю Капитана топорами.
А дядя-то Капитан даже не прибежал драться, но, как и по приезде, его одного снова потом от вина с клюковкой рвало. Было ему в чужом пиру похмелье. Ведь Колю Азарова мама переменила не на него — а на Севиного папу. Папа же сидел в тюрьме под надежной охраной, куда никому не добраться.
Утром следующего дня гости уже не пели, а только задумчиво выпивали и закусывали. Вдруг дедушка вышел из горницы, а вернулся с лохматым псом, который сидел на цепи во дворе. Он принес его на руках. Дедушка поднял кобеля почти над головой и бросил его на стол, прямо на стаканы и тарелки!
— Шабаш,— объяснила мама Севе, —дедушка так иногда конец гулянью делает.
(Продолжение Часть II “ФРОНТ”, главы 5-7 [4])
|