Начало см. В.Черкасов-Георгиевский “ЗИМНИЕ РАМЫ”: Повесть о сталинском детстве. ОТ АВТОРА. Пролог “ПОСЛЕ ВОЙНЫ”. Часть I “ПОРТУПЕЯ”, главы 1-2 [1], а также ”ПОРТУПЕЯ”, главы 3-4 [2], а также ”ПОРТУПЕЯ”, главы 4-5 [3], а также Часть II “ФРОНТ”, главы 1-4. [4]

Смоленский дедушка Севы по маме Иван Герасимович в 1950-х годах
ГЛАВА 5
Из гостей остался дядя Ярпыль, которому в драке больше всех досталось. Он отлеживался на чердаке.
Сева решил подсмотреть, что тот там делает. Он забрался туда по лестнице из сеней и глянул в сумерки чердака, прорезанные солнечной струей со слухового окошка. Там от кирпичного столба трубы к стрехе тянулась веревка, увешанная березовыми вениками.
В ворохе сена со своих здешних гнезд закудахтали куры. Послышался голос дяди Ярпыля:
— Ктой-то там? Ходи, ходи ко мне!
Сева подошел. Дядя Ярпыль лежал, закинув руки за голову:
— Беда: бока пролежал.
— А на тебя, что подрался, дома не заругаются? — спросил, присаживаясь с ним рядом на сено, Сева.
— Некому. Одни собачки со мной живут. Покормил бы их теперь кто, а нет -- и сами добудут. Кого мне надо? Пропадаю ж в лесу али на речке. — Он помолчал.— Была у меня добрая жинка. Погинула с дочкой гдей-то в немецких концлагерях, должно быть. Кашеварила ж жинка дома для партизан, они за питаниями к ней ночами ходили. Как им откажешь? Не хуже полицаев кишки людям мотали, коли с ними не согласны. И вот как партизаны “оппель” с офицером рванули, деревню нашу зондеркоманда пожгла... На все село одна лишь печка у Шапекиных уцелела. В землянки люди тогда перешли. Моя ж Нюра эту печку наладила и опять давай на лес кашеварить. Немчура, тые, с черепами на фуражках, партизанов семьи побрала. И мою Нюру с дочкой -- тоже, доказал кто-то на них за партизанское кашеварство.
Он приподнялся на локте:
— А я твою бабушку, мамку твоей мамки, первую супружницу Ивана Герасимыча, вспоминаю. В чахотке сгорела. Самостоятельная, как твоя мамка, была. А чуднАя! До войны еще убил лису, на воротник ей доставил. Она ж девкам своим рукавички с лисы пошила. Так, словно лисяток, они их и таскали. Ты спроси у мамки, она рукавички помнит... -- Дядя Ярпыль еще вспомнил что-то хорошее и оживленно сказал. -- Погоди, скоро в большую рыбу с бреднем пойдем.
— А когда? — спросил Сена.
— В старинные года, — веско сказал дядя Ярпыль, — когда лягушки были господа.
“Ого, —подумал Сева о волшебной лягушке в запечье, — лягушки-господа! Дядя Ярпыль глупого слова не скажет”.
Спускаясь с чердака, дядя Ярпыль любил чинить старую дедушкину рыболовную сеть под названием “бредень”, растянутую на кольях; он заплетал на ней дырки бечевкой. В это время на дворе дядя Капитан по наказу дедушки мастерил корытце для новой на убой свиньи; взял короткое бревно и как дятел долбил по нему стамеской, ударяя ее молотком. Все здесь постоянно что-нибудь делали дома, в хлеву, на огороде или ходили на работу в колхоз, а Сева подружился с Катей, они часто бегали на речку.
Севе понравилась большая мелкая заводь. На ней ясно виднелись крапчатые, извилисто плавающие пескари. Меча им под носы крючок с червяком с удочки, сделанной ему дядей Ярпылем, Сева видел, как они то нюхали, то отчаянно хватали гибкую наживку — и тогда дергал загогулину удилища из орешника.
Такая загребущая ловля ему скоро надоела, интереснее было забрасывать удочку на середку неширокой здесь речки к желтково светящимся кувшинкам с фикусовыми листьями. Под ними водилась окуни.
Ждешь их, глядишь на свою поплавочную пробку рядом с водяными цветами, думаешь, как полосатые горбатики прицеливаются к крючку в глубине. Не сразу напасть решатся. Но если уж взялись, попадаются один за другим командой.
Видя, что одни окуни, съев червяка, навсегда улетают со дна наверх, другие, хотя и не понимая, что этим руководит Сева, придумали, как хитрее охотиться за хорошей едой. Они загоняли носами перепуганного, сжимающегося червячка в заросли стеблей кувшинок, отчего поплавок лишь покачивался, а леска запутывалась, и тогда начинали пробовать поживу с наскоками. Поплавок вздрагивал, Сева дергал удочку -- крючок вонзался в ближайшую кувшинку.
Крючок, как сказал дядя Ярпыль, был на вес золота. Сева -- каждый раз с холодком в груди -- лез его отцеплять. Дело в том, что там с просвечивающего песка мелководья дно резко уходило в глубину. Сползая для отцепа крючка в воду по пояс, потом по грудь, Сева чуял, как тяжелая вода увлекает его на бездонность!.. В последний миг, как бы перед самой поимкой его насосом-водоворотом, Сева успевал наклониться к кувшинкам и подтянуть к себе их стебли с запутанной леской. Едва успевал вырвать из них крючок.
Катя поняла, что Сева не умеет плавать. Когда он крался на подрагивающих ногах к середине реки, Катя, боясь, что Сева утонет, орала:
-- Ай, ай! Все про тебя мамке скажу!
Сева спасался от ябедничанья, разрешая девчонке играть с пойманными рыбками в бочажке с напущенной туда водой из реки через глиняную плотинку. Однажды Катя захотела показать ему свою власть и потихоньку выпустила улов в реку. Сева постарался сделать такое же лицо, как было у дедушки, когда он гнался за ним после выстрела из дяди Ярпылева ружья, закричал и схватил Катьку за волосы.
Кате было жаль этих рыб, которых Сева отдавал дедушкину коту Устику на съедение. Смелая на расправу с курицей и цыплятами в огороде, она не понимала, что пушистый, всегда настороженный Устик воевал с крысами в хлеву, в подполе и заслужил любую награду. Сева видел крысу, которую кот одолел, загрыз и приволок к дедушкиным ногам, чтобы тот порадовался. Крыса была не намного меньше Устика.
Устик характером был похож на погибшего в Москве кота Цыгана, он не уступал своим врагам. Как заслуженный паёк Устик поедал Севину рыбу, отчужденно поглядывая по сторонам...
Как-то Сева с Катей бродили вокруг прибрежной тропинки. Она рвала в букет внушительных синих “иванов” с затейливыми желтыми “марьями”, а Сева, держа удочку под мышкой, выбирал и срезал ножиком раскидистые стволы белых “болиголовов” на трубки для стрельбы бузиной.
За кустами над рекой, вблизи их места они услышали, как переговариваются мальчишечьи голоса. Катя нырнула в кусты туда поглядеть, выскочила обратно и, схватив Севу за руку, зашептала:
— Там -- плохие ребята. Я ходила с мамкой в их село, в магазин, они ж хотели меня побить... Бежим до дому.
Сева молча сжал ее руку, сжал зубы и, раздвинув кусты, потащил Катю на отмель, где они обычно ловили рыбу. Как он решился перед Катей на такой героизм?! Нельзя было уйти... Что бы подумал о нем дедушка с отстреленной ногой и охотник дядя Ярпыль?
Трое пацанов загорали в трусах на пляжике берега напротив. Старший, этак на голову выше Севы, курил. Он первым услышал, увидел их, дернул за спину руку с окурком, думая, что с ними идут взрослые. Потом присмотрелся, прищурился, медленно вернул цыгарку в рот и уставился на Севу.
Сева выпустил руку Кати, отрывисто произнес, дробясь звонким эхом над водой:
— Что смотришь ...? — прибавив в конце хлесткое матерное слово, какое часто слышал у деревенцев во взволнованных разговорах.
Пацаны не двигалась и молчали.
И сейчас ему нельзя было уходить. Надо было хотя бы изобразить, что он тут постоянно прохлаждается. Сева отбросил удочку, непослушными пальцами сорвал одежду до трусов. Упер руки в пояс и побежал к воде, будто только и плавал здесь дни напролет. Во всем мире он чувствовал одни глаза пацанов.
Сева размахнулся руками, сложил их впереди, как делают, прыгая, взрослые пловцы, и сиганул в реку. Ударившись о воду животом, он сразу пробил ее толщину и всем телом очутился на дне мелководья. Выдернул голову поверх воды, опершись на ладони, — спина выглянула вместе с трусами. Пацаны раскатисто захохотали.
Тогда Сева вгорячах рванулся вперед и рухнул к кувшинкам, в тот самый омут, что сводил его с ума насосным к себе притяжением...
Он сумел выставить голову над водой, но ощутил, как ноги камнем пошли вглубь. Там не было дна! Он всплеснул руками -- вода накрыла его с головой. Сева падал и падал вниз, но в жуткой пучине вдруг извернулся, толкнулся всеми растопыренными частями тела -- и выскочил на свет, захлебнувшись рекой.
Ноги-гири опять рванули вниз. В снова топившей, заливавшей лицо воде его пронзил страх, от которого не успеваешь заплакать... Сева из последних сил едва смог вырваться наверх, одним духом понять — это в последний раз!
Он отчаянно ударил ногами по тягучей глубине. Он вдруг почуял, как тело выровнилось... Он бил ногами, руками раздвигал воду — голова шла над рекой! Он — плыл! Впервые в своей жизни -- научившись плавать...
Сева устремился к отмели и стал там на дно. Шатаясь, выбрел на сухой песок. Поднял в охапке одежду с удочкой, взял Катю за руку.
Они полезли вверх к луговой тропинке. За кустами, откуда пацаны скрылись из виду, Сева услышал крик, наверное, старшего:
— С-у-у-у-ка худая!
Сева обессиленно сел в траву и опустил глаза с подступившими к ним слезами, когда Катя прижалась к его плечу.
(Окончание на следующей стр.)
ГЛАВА 6
Дедушка изругал Катю на чем свет стоит и приказал ей сидеть дома, как назло, в утро, когда дядя Ярпыль починил бредень и собрались на ловлю.
Дело в том, что для диеты дяди Капитана Катя перед завтраком лазила на чердак за куриными яйцами и приносила их в подоле еще теплыми ему на еду. Не то, чтобы сама Катя любила есть эти яйца, злило ее, скорее всего, что яйца нужно было доставлять именно дяде Капитану -- одному как барину. Да еще дедушка всегда не забывал повелевать:
— Катька, лезай за яйцами!
На такие слова в этот раз Катька вдруг покраснела, вытянула руку к дяде Капитану и звонко сказала:
— Кто жрёть, тот пущай и достаёть!
Вот всегда же замечательное омрачит какая-нибудь неурядица... А ведь знаменито — выйти против самых больших рыб в реке. Маленькие смогут убежать через ячейки сети величиной со спичечный коробок.
Кто чем из собравшихся занимался: дедушка — пасечник, дядя Ярпыль — тракторист, мама и дядя Капитан — учителя, Катина мама тетя Нина и ее сестра Таня работали в поле колхоза. И все дружно захотели ловить. Не для того же, чтобы наесться до отвала, а для охотничьего азарта.
Рыбаки, рыбачки с веселыми перереканиями, кроме совсем замолчавшего -- сосредоточившегося дяди Ярпыля, готовились как на праздник, только надели старые рубахи, юбки, брюки.
— Охота — пуще неволи, — сказал дедушка и повел всех по реке аж под старую мельницу, где сподручно бредень вываживать .
Дядя Ярпыль нес кокон свернутой сети на сутулом плече и безостановочно крутил усы.
Куда пришли, от мельницы на противоположном берегу уцелели лишь развалины фундамента. Кусты обвили там замшелые камни и склонились к воде, из которой торчали почерневшие сваи. Пеньки колышков бывшей запруды тянулись поперек реки.
На мельницах, как знал Сева, ночью часто бывают страшные истории под предводительством чертей, потому что нескончаемо крутиться мельничное колесо может только с одобрения водяного.
Под солнцем жемчужно сияющая река тихо неслась и вздрагивала на кольях, замирала и соскальзывала с них и подводных бревен запруды вдаль. Старой мельницы не было, а нажитый ею водораздел словно заставлял мир реки навечно быть под невидимой мельничной властью...
Дядя Ярпыль торопливо разматывал бредень, притихшие женщины вооружались палками из бурелома. В бредне было два крыла с шестами-ручками и мотня — длинный сачок на общем полотнище, куда надо забиться рыбе, спотыкнувшейся о натянутую сеть. Туда положили булыжник, чтобы мотня оказалась на дне.
Женщины пошли берегом вверх по течению, чтобы где-то соскользнуть в воду и, растянувшись в ряд поперек реки, бить-колотить палками по ней -- пугать и гнать всколыхнувшихся рыб к мельнице.
На мельничном плесе выстроились дядя Ярпыль и дядя Капитан. Они, бесшумно пробираясь в струях, заволокли бредень и перегородили им от берега бОльшую часть невысокой здешней стремнины.
Дядя Капитан, по пояс в воде, набычась, держал двумя руками шест-ручку у ближнего прибрежного осота. На другом конце линии бредня со всплывшими поплавками – за серединой реки ястребино согнулся, закусив усы, дядя Ярпыль. Дедушка фельдмаршалом этого сражения ожесточенно ковылял взад-вперед по берегу.
Дядя Ярпыль прислушался к воде и свистнул, будто пустил к загонщицам-женщинам голыш по низким волнам. Они вдалеке раздольно закричали, забили о воду.
Река будто опомнилась и остановилась на миг. По воде, как по электрическим проводам, рыбы из омутов, под корягами, в песчаных облаках на отмелях уловили злобные звуки. Не ожидая подвоха, кто с ленцой солидно тронулся от грубого непорядка подальше к мельнице, кто, по своему характеру, опрометью кинулся от голосов — тоже, еще быстрее к западне бредня.
Голосившие, то опускаясь, то поднимаясь в воде, уже устало хлопающие палками женщины в сбившихся платках показались из-за речного поворота.
— Держи, не отступай! — оскалясь, закричал дядя Ярпыль дяде Капитану.
В крылья бредня тыкались подступившие рыбы.
— Повели, к бабам повели, — командовал дядя Ярпыль, кошачьи напрягая тело.
Он правил шестом вперед, держа его под углом ко дну, но так, чтобы под низ сети не проскочили рыбы. Дядя Капитан тоже побрел вперед, и чуть не оступился, не упал.
— Залейся, а держи, мать твою... перемать! — скороговоркой приказывал ему дядя Ярпыль.
Дедушка тоже заматерился и как петух, колотя себя руками по бокам, забегал по берегу. Во имя ловли жизнь дядя Капитана была им нипочем.
Женщины, взбаламучивая ногами мелководье, сомкнулись с дядей Ярпылем. Он с середины потащил свой конец бредня, заворачивая к берегу.
— Мельник-ведерник, святая трава... мельник-ведерник, в тот понедельник... — бормотал-бормотал дедушка заклятия и вдруг соскочил, придерживая протез, в воду.
Не выдержал вида, как гробит дело, вихляя шестом бредня дядя Капитан! Оттолкнул его и схватился за комель шеста.
— Выводи! — сипло крикнул он дяде Ярпылю.
Они стали суживать, замыкать с дядей Ярпылем ширину сети в кольцо-удавку для рыб. Они полезли на берег, подсекая шестами сеть как сачок.
Мотня бредня — разбухшая змея в веревочной кольчуге, в извивах чешуи с тиной — взмыла на берег.
В путах бились упругие рыбы. Дядя Ярпыль тряхнул мотню за конец: живые волны плеснули на траву... Мшисто-золотые лини, ало-оперенные окуни, плоско блистающая белизной плотва, а самые громадные, чуть ли не с Севу, — две щуки в землистых пятнах с нежными палево-изумрудными животами... С ощеренными пастями, с резкими хвостами щуки — не сдающиеся крокодилы прыгали и бросались по сторонам. Дедушка ударял их палкой по головам, пока не затихли.
Остро пахло, мужчины нервно улыбались, закуривали. Женщины, взвизгивая, складывали трепещущах рыб в ведра. Дядя Ярпыль срезал ивовый прут и продел его щукам в жабры, где гармошкой вывернулись на последнем их вздохе чистые слюдяные хрящи.
Женщины выжали свою одежду и оделись в кустах, а дядя Ярпыль с дядей Капитаном надели брюки на влажные трусы и скатали тяжелый мокрый бредень свертком, понесли.
— Идите — сказал всем дедушка, -- мы с Севкой щучек доставим.
Проводив рыбаков взглядом, он со вздохом стянул со здоровой ноги сапог, вылил из него воду.
— Из остатней ноги дурь выбил, — проговорил он и покосился на Севу.
Снова натянул сапог, притопнув им, тесно налезшим, сказал:
-- Пойдем берегом, я тебе кой-чего укажу.
Они взялись за прут со щуками и двинулись по взгорку. Сева оглядывался на волочащиеся, оттого совсем безжизненные рыбьи тела.
— Вот он, — сказал дедушка, на что-то показывая.
Сева увидел в прозрачной воде здесь под обрывом берега силуэт танка, рухнувшего туда, видно, в бою с бешеного, неосторожного разворота. Гусеницы затянул песок, но пушка, развернутая на мельницу, грозно целилась. Ствол будто готовился выстрелить последний раз, разнести остов мельницы и навсегда кануть в землю...
— Машина не прошла, — тихо сказал дедушка, вспоминая свой последний бой тут, — а люди пошли... Полезем в гору.
Они вскрабкались по косогору: перед ними в вышину до горизонта склон, увенчанный зданием бывшего сельсовета, простирался в жужжании пчел, в траве со всполохами одуванчиков.
— Немец сверху косил, а бойцы шли и шли...—сказал дедушка.
Он помолчал.
— Ты батьку своего вспоминаешь?
— Да, — сказал Сева, опустив глаза, — мне бабушка о нем рассказывает.
Сева сказал так, чтобы дедушка понял: он знает, что его отец воевал на таком же танке.
Дедушка, наверное, привел его сюда из-за этого, потому как проговорил:
— Не забывай, внучок, батьку своего никогда. Он добрый мужик. Я ж на свадьбу твоей матки в Москву приезжал...
+ + +
ГЛАВА 7
Сева много раз ходил в лес, но странно — как только углублялся в него, загадочность пропадала. Он по отдельности разглядывал деревья. Вблизи они не манили как густыми стенами на расстоянии. Лесные деревья знакомо росли, одинаково множась, как их братья в деревне и Москве. Наверное, из-за своего маленького роста Сева пока не мог понять смысла лесных хороводов, и мама про это сказала:
— За деревьями леса не видишь.
Зато река удивляла его любыми своими просторами и заводями. Разным движением, цветом воды, узостью под кустами, с каких падали к рыбам гусеницы; привольными разворотами, где солнце освещало дно, река была непохожа повсюду. А какое царство в ее толщине! То можно узнать, лишь умея дышать водой.
Река была единственной в своем роде на Земле. Реки текли, ни с чем не считаясь: по лесам, дорогам, полям, по городам, горам. Создавая озера, превращаясь в моря и океаны. Реки притягивали как питье воды. Вот почему в атласе, который часто смотрела мама по своей работе, круглая Земля испещрена, окутана речным голубым светом...
Обо всем Сева думал в кровати, пока не забирал сон. А главным было прислушивание к печке. Разгоряченными объятиями она варила и жарила, щедро выталкивая на ухваты чугуны и сковороды; приветливо грела ложащихся ей на спину людей и котов; добродушно пыхтела носом через трубу на крыше дымом с искрами в дождик и зной, с зари до зари.
Дохнув последними рдяными угольками, белолицая печь струила дремоту как лунный поток в окне. Тогда, слышал Сева, в уступах печи, прохлаждаясь, начинали шуршать тараканы. Пауки натягивали свои кружева.
Где-то в глубинной печной глубине вспоминала о росяной траве вещая лягушка. Ей положено жить там пока выдержит свой век русская печка. Лягушке теперь легче, потому что вот и человек, Сева Пулин, позаботился об ее одиночестве. С деревянной дочкой лягушка теперь дружно поможет Севиной родне.
В том, что они соединились, Сева убедился, когда однажды лег на пол и долго впустую шарил руками в нижних печных сусеках, куда когда-то посадил московскую лягушечку с рынка. Той и след простыл.
(Продолжение Часть III “БОЙ”, главы 1-2. [5])
|