Начало см. В.Черкасов-Георгиевский “ЗИМНИЕ РАМЫ”: Повесть о сталинском детстве. ОТ АВТОРА. Пролог “ПОСЛЕ ВОЙНЫ”. Часть I “ПОРТУПЕЯ”, главы 1-2 [1], а также Главы 3-4 [2], а также Главы 4-5 [3], а также Часть II “ФРОНТ”, главы 1-4 [4], а также Главы 5-7 [5], а также Часть III “БОЙ”, главы 1-2 [6], а также Главы 3-5 [7].

1950-е годы, Севина бабушка Софья Афанасьевна Пулина (первая справа) со своей сестрой Зоей Афанасьевной и ее мужем дедом Сеней
ЧАСТЬ IV. НАСТУПЛЕНИЕ
Письмо бабушки Севы Софьи Афанасьевны его отцу, своему младшему сыну в лагерь:
“30 апреля 1954 года.
Здравствуй, Кирилл Сергеевич
Твое письмо от марта получила и, по-видимому, я тебя своим письмом огорчила, что написала о воспитании себя. Да, каждый человек должен себя воспитывать, каждый день продумывать, правильно или неправильно поступил, правильно ли сказал что-либо. Скажу про себя: поем мясо, все суставы болят, наемся много на ночь — не сплю. Вот, значит, нужно воспитать себя, что можно есть, что нельзя.
Скажу насчет Севы. На весенних каникулах меня замучил до белой горячки. С улицы приходил с мокрыми ногами, прыгал в сугроб с сарая. Я отказалась смотреть за ним, сама заболела. Стали запирать его на замок. Он тут наделал дел, разбил бутылку, осколком разрезал наволочку, палец разрезал. Такой проказник, просто ужас.
Дрессировка нужна. Иначе с ним сладу нет. Изредка отстегать ремнем тоже полезно, чтобы слушался родителей. Детей воспитывать очень трудно. Родители отдают ребенку всю свою жизнь, так же здоровье, а каким он выйдет человеком, неизвестно. Мать не виновата, каждая мать старается сделать для своего сына хорошо, чтобы был грамотный труженик, а если выходит он плохим, то, значит, виновата среда, в которой он находился. Общество много значит для каждого человека и ребенка.
Я своих сыновей учила и была довольна, радовалась. А вот ты неудачник, сбился с дороги. Не знаю, как ты попал туда. Меня это очень огорчает. На эти слова мне ты не отвечай, лишние слова тебе принесут вред. Вообще, все споры, доказательства бесполезны как для меня, так и для тебя. Ты мне не написал, как обстоит дело с ответом из Москвы. А, может, ты и написал, много было зачеркнуто, в трех местах по три строчки.
Твои бесплатные квартиранты живут, благоденствуют. Правда, сейчас Маруся легла в больницу, у нее несложная хирургическая операция по женской части.
К Первому мая я убрала свой палисадник песком, посадила новые кусты сирени, сделала там столик. А Севе все не сидится, куда-то бежит за мальчишками.
Погода — солнце, распускается зелень. Весной почему-то на душе радушней. Завтра пойду смотреть на демонстрацию, на молодежь -- веселые.
Ну, хватит писать. Будь здоров. Ты несешь свою судьбу терпеливо. Желаю тебе здоровья. Мама.
Ты пишешь, что все тебя забыли. Нет, все помнят. Говорят: такой умный, но близорукий, не дальнозоркий человек.”
+ + +
ГЛАВА I
Главный праздник, конечно, Новый год. При нем люди на целый год взрослеют, радуются этому до того, что отодвигают мебель и ставят на самое почетное место в доме елку, украшая ее самыми красивыми игрушками.
А второй по старшинству праздник в Советском Союзе — 1 мая. Рабочий народ всего мира отмечает свою дружбу. Он и выбран на день разгара весны, чтобы любые невзгоды могло победить счастливое ожидание лета.
Мама была в больнице, 1 мая Сева собирался с бабушкой впервые смотреть демонстрацию. Как только проснулся, он увидел в окно красный флаг на углу дома через двор. Вытерпевшее инеи и снега обличье дома сияло свежевымытыми к празднику стеклами, пятнисто светлело высыхающими бревнами. Нежная алость флага реяла как на носу корабля, выплывшего изо льдов на приволье чистой воды.
Бабушка в белом, крахмальном до синевы фартуке, голые руки по локти в муке, сновала между комнатой и кухней.
Сева с трудом застегнул плохо гнущийся воротник новой рубашки, которые он любил носить застегнутыми на все пуговицы. Оттер пятнышко пыли, приставшее к обшлагу брюк. Он был уже первоклассником, и надо стараться самому следить за своим внешним видом.
Выглянул на кухню. Покрасневшая тетя Зина Ермолычева с тряпкой наперевес действовала в метельном пару над пылающей во все конфорки плитой, уставленной кастрюлями. Увлекательно пахло замысловатыми кушаниями. У входной двери рядом с рукомойником готовился бриться раздетый по пояс дядя Матрос.
На его спине рваный, сморщенный шрам от осколка вдавливал тело под лопатку. Дядя Матрос зацепил матросской бляхой жестяной лист, прибитый между умывальником и раковиной, и натянув ремень, мохнатый изнутри, протяжными взмахами точил о него, правил лезвие сверкающей даже в чаду кухни бритвы. Сева подошел поближе.
Дядя Матрос оглянулся, симпатично посмотрел на Севу и вдруг протянул ему эту бритву:
— Подержи, я намылюсь. Не порежься.
Дядя Матрос подхватил помазком с держалкой из разноцветного перламутра пушистую мыльную пену из железного стаканчика и начал красить щеки. Сева сжал молочно-переливающуюся костяную ручку бритвы с двумя серебристыми заклепочками. Они ограничивали сквозную выемку, куда вкладывалось прямоугольное, с шейкой, рубчатой по толщине, лезвие.
Это была такая же великолепная вещь, как баян! SOLINGEN – слово, подчеркнутое полосой, значилось как золотом на полумесячно-изогнутой, обтекаемой ручке. Лезвие, на темной выделке прямоугольника которого в центре было такое же слово, прохладно высвечивало в вязи рисунков. В двойных овалах по бокам прямоугольника со словом горели якоря — каждый под перекрещенными шпагами. Хоровод листьев вился вокруг. 17, 5/8 EDACO — увидел надпись Сева на брусчатой шейке лезвия, а на другой стороне опять: SOLINGEN и — Made in Germany.
Это была опасная бритва, а у дяди Капитана — безопасная, на коротенькой ножке, с пластинками, зажимающими вставляющееся маленькое лезвие. Да, во многом, замечал Сева, не настоящим был дядя Капитан. Ну разве мог бы любящему диетическое Капитану подчиняться на войне такой человек, как дядя Матрос?
Отдав бритву дяде Матросу, Сева еще полюбовался на ее коричнево-глянцевый футляр, тоже золотисто украшенный разными иностранными словами и знаками.
В конце бритья дядя Матрос из-за праздника не пожалел полпузырька одеколона, которым облился, крякая.
+ + +
ГЛАВА 2
Сева шел с бабушкой по греющимся под солнцем улицам с запахом вскрывшихся тополиных почек к Савеловскому вокзалу. Торжественность царила над Бутырками — молчали заводы, робко звякали редкие трамваи, только над рынком оравы воробьев беззастенчйво бросались в пустые ряды.
Ближе к кинотеатру “Салют” Сева жадно уловил отголоски гула, который рождает лишь большое собрание дружных людей. Не того, какой нервно плывет по “Динамо” перед матчем, не такого, что уныло висит на вокзалах. Лавина звуков у Савеловского сплоченно текла песенными напевами, бодрыми выкриками, переборами гармошек, духовой трубностью.
Сева с бабушкой остановились на взгорье у “Салюта”. Под ними полноводно разлились кумачовые волны со впадинами из транспарантов, шаров, ослепительной оркестровой меди, оживленных человеческих лиц. Пойменная ширь отсюда взмывала упругим потоком на мост и лилась к станции метро “Новослободская” (и -- Бутырской тюрьме!), плеща об изножье каменных махин-домов с фигурными балкончиками и орнаментами на фронтонах.
Так вот они какие — полноводные городские реки с лепными берегами его, Севиной, Москвы!
После возвращения из деревни Севе бывало тягостно чувствовать себя в приземистых бутырских дебрях. Он словно вдыхал чуланную затхлость, струящуюся из-под обшивки домов, ощущал жухлость деревьев в автомобильных выхлопах. Он завидовал Кате, неразлучной на Смоленщине с просторами зелени и голубизны.
Редкий среди лесов и луговых рек, вспыхнувший сейчас перед ним пурпур озарил победоносность чертогов города. Не хуже природы горожане придумали и срукотворили утесы кварталов, уют хитроумных заводов, так же как поля и лес раздольные размерами и долговечнстью. На что еще городские способны!
Деревенцам их лесная и полевая земля досталась в подарок. Ее красота и удобство сами заботились о себе. В городе же нужно обо всем одинаково хлопотать: и о надежности водопровода, и о том, например, чтобы трехцветно мигали светофоры перекрестков, а часы на всех видных местах безостановочно вели стрелками. Деревенец на своей земле, со своим хозяйством может без посторонней помощи прожить. В городе же главное — дружба! Потому здесь жили в тесноте, да без обид. Потому что собравшись вместе, людям легче идти вперед.
Город ликовал. Стаи растерявшихся голубей устало садились на первые попавшиеся крыши.
Рядом с демонстрацией на лотках с белоснежнымя скатертями торговали бутербродами, лимонадом и сластями. Клубы воздушных шаров рвались с веревочек у продавцов. Но Сева разыскивал торговцев более удивительными самодельными игрушками. Под ватниками у них пузырились сегодня свежие рубахи, брюки с отглаженными стрелками спускались в начищенные сапоги гармошкой. Их жены щеголяли на головах чистыми платками в горошек, плюшевые жакеты переливались на солнце как лезвие бритвы SOLINGEN. В богатствах этих игрушечников Сева выбрал упруго набитый опилками серебряно-красный мячик с глазкам и глиняную обезьянку с руками-ногами из пружинок. Оба существа умели прыгать на длинных резинках.
Когда Сева с бабушкой вернулись домой, так устали, что, отведав только салата, выложенного морковными ромбами и заостренного пальмой из петрушки, улеглись по кроватям и заснули как убитые.
+ + +
ГЛАВА 3
Севу разбудили вечером посудные и ботиночные звуки начавшегося гулянья у Ермолычевых. Бабушка тоже накрыла свой стол в закутке. К бабушке нечасто приходили гости. А когда бывали на часок, пили только чай. Сегодня бабушка вытащила для пира старинную посуду: тарелки с почти стершимися золотыми ободами, на картинках донышек которых девушки в потускневших сарафанах серпами жали рожь и убирали снопы; разные изящные столовые вещицы: лукошко-солонку, перечницу -- рыбу, стоящую на хвосте, розовые фужеры, похожие на лампаду под бабушкиной иконой.
Она накрыла на троих, водрузив перед каждым стулом на тарелках пучками льняные салфетки, на кофейном фоне которых проступали светлые цветы.
Третий прибор для твоего папы, Сева, — сказала бабушка, — будто бы он с нами празднует.
Она, перекрестившись, налила “папе” лимонад “ситро” и положила “ему” рыбы в лимонном желе.
— Во здравие, сынок, — сказала бабушка, то ли по забывчивости внуку Севе, то ли “папе”, мелодично чокнувшись со “всеми” фужером, держа его только за тонкую ножку.
У Ермолычевых натужно галдели и несколько раз принимались запеть. Почему-то молчал баян дяди Матроса. Давно дядя Матрос не играл, с тех пор, пожалуй, как вернувшись с моря, ходил на вечеринки. А потом ему было некогда — не успевал с завода за баяном домой, сворачивая из проходной в шалман.
(Окончание на следующей стр.)
Теперь дядя Матрос начал новую жизнь, как говорила бабушка. Он совсем бросил пить водку. По наблюдениям Севы, началась эта жизнь со смерти Сталина. В те траурные дни длинно гудели заводы, женщины их квартиры горько плакали. Мама повторяла:
-- Как теперь будем жить? Как без НЕГО нам жить?
Мужчины сумрачно курили кучкой во дворе. Дядя Заяц, размахивая руками, рассказывал, как он пробирался через заграждения на прощании со Сталиным, чтобы побыстрее дойти к Колонному залу с его гробом. Как находчиво пролезал под машинами оцепления, как опасно крался по крышам домов, опережая медленно двигающуюся внизу очередь. Он говорил с жаром, вроде голубятников, вернувшися после драки с “Пищевика”.
-- Дурачок, — вдруг отрывисто сказал ему дядя Матрос и пошел прочь вразвалку, сунув руки в карманы.
Сева твердо и счастливо знал в те дни одно, но, как всегда, на запретную тему, прятал этот солнечный зайчик на самом дне души: папа теперь обязательно вернется домой!
Теперь дядя Матрос рано приходил домой, скидывал в кухне с себя рубашку, тельняшку и долго мылся под рукомойником по пояс, оглушительно фыркая. По теплу он возился на грядках в своем палисаднике, однажды зимой бесплатно сделал клюшки всем ребятам двора.
— Дай, Бог, ему хорошую барышню, — говорила бабушка.
+
Когда отпраздновали, бабушка помыла на кухне посуду и долго терла ее в комнате полотенцем. Сева залез на стул и высунул голову через форточку в двойной зимней раме окна в сырой палисадник.
-- Давай пустим весну, — сказала бабушка.
Она ножиком прорезала бумажную оклейку внутренней рамы окна, отогнула прижимающие ее гвоздики. Вытащили зимнюю раму и убрали разделявший ее и основное окно пожелтевший за зиму валик ваты с пыльными игрушечными снежинками и грибком на его холмике. Такие украшения делали и закладывали между обычной и зимней рамой все у них во дворе осенью. Бабушка протерла тряпкой подоконник.
Сева с бабушкой вместе распахнули окно.
Бабушка, чтобы не просквозило, накинула Севе свою шаль на плечи. Надела очки и села на стул рядом с окном, возиться с шитьем. Сева высунулся на улицу.
Окна домов двора горели почти везде, подкрашенные цветом абажуров. Суетливая разноголосица из форточек тонула в озере черной кисеи палисадов. Вон кто-то прошел, беспокойно чертя огоньком папиросы, с кем-то в обнимку, дробно топая по крыльцу.
Севе послышалось, как одиноко вздохнула гармонь. Он всмотрелся в соседний палисадник Ермолычевых. Там Сева разглядел дядю Матроса с баяном на коленях. Он забрался под куст сирени, раскидисто свесившийся на лавочку.
Баян еле слышно повздыхал на лады. И негромко вывел томительную мелодию.
Раскинулось море широко,
И волны бушуют вдали...
— тихо и грустно запел дядя Матрос.
Товарищ, мы едем дале-е-о-о-ко,
Подальше от нашей земли...
Сева вдруг вспомнил, как дядя Матрос рассказывал друзьям во дворе об ожидании боя на корабле в войну... Вспомнил кадры фильма “Адмирал Ушаков”...
Сева увидел дядю Матроса, склонившегося в качающемся кубрике над своим матросским рундуком под звуки приближающихся взрывов за бортом его эсминца. Увидел, как дядя Матрос вытаскивает аккуратно сложенную, чистую, пахнущую новыми веревкам черно-белую тельняшку и надевает ее, что положено русскому матросу в свой последний час... Как стоит он потом в искореженной осколками снарядов рубке, твердо поворачивая штурвал...
Товарищ, я вахты не в силах стоять, —
Сказал кочегар кочегару...
— вторил голос дяди Матроса сдавленно жалующемуся баяну.
Сева увидел демонстрацию, идущую мимо шалмана на Масловке... Дядя Матрос с бумажной алой розой в петлице пиджака с таким же лицом, как мастерил клюшки ребятам, выходит из колонн и распахивает скособоченную дверь шалмана...
В пустом зале за столиком со стаканами водки делят кучу денег двое блатных. Дадя Матрос подходит и выплескивает водку одному в лицо. Второй, вскочив, бьет ножом в спину дяди Матроса. Дядя Матрос сгребает за шиворот его вместе с мокрым корешем и с размаху сталкивает воров лбами.
Блатные падают замертво. Рядом опускается на пол умирающий дядя Матрос...
Остановились ряды демонстрантов... Самое большое полотнище снимают с древка... Кладут дядю Матроса на кумач знамени... Подняв на плечи, несут его к 3-й улице Бебеля...
Сева смотрел в проем двора на видневшийся между фасадами домов булыжник мостовой, поблескивающий под уличными фонарями...
Напрасно старушка ждет сына домой,
Ей скажут, она зарыдает...
Севу что-то насторожило позади. Он обернулся. Бабушка как маленькая всхлипывала, закрыв лицо руками. Неснятый с пальца наперсток стукался о стекла ее очков.
+ + +
ГЛАВА 4
Новый год, Первое мая... И есть загадочный праздник Пасха. Он происходит обычно накануне или после первомайских торжеств.
Флагов на Пасху не вывешивают, про нее никогда не освещают по радио, но все дружно начинают ее с крашения яиц и выпечки куличей. Самые старенькие старушки завертывают разноцветные яйца и свежие куличи с изюмом в чистые платки и везут их в церковь освящать, чтобы были еще вкуснее. Большинство же это просто ело с чаем или водкой, а ребята бились яйцами.
Биться необходимо по строгому уставу: широкую на широкую или острую на острую яичную жопку. Если ты проморгал, обязательно ударят мощной острой в слабую широкую. Твое яйцо треснет и его надо отдать. При честном битье много зависит от резкости движения, от того, чья рука выше. Имелись у некоторых и хитрые яйца, выточенные взрослыми на заводских станках из деревяшки или металла, точь-в-точь гладенькие, бордовые, как и всамделишные яйца, покрашенные кипятком с луковой шелухой. Но действовать ими в своем дворе — такая же подлость, как и делать своим постукалочку.
Постукалочка — когда на длинную нитку привязывают, например, болтик, и закрепляют ее конец через ушко иголки, воткнутой в оконную раму так, чтобы при натягивании болтик звякал о стекло. Занятие малоопасное и увлекательное. Сидишь в укромном месте, нитку потягиваешь, железка постукивает. Долго будут хозяева на улицу выглядывать, если нет в комнате сообразительных или опытных. Даже и кто такой найдется, хорошо -- летом -- окно отворишь-оглядишь, а при закрытых рамах в другие сезоны надо во двор выбегать и ниточку разыскивать. Ее подальше от форточки пристраивают.
Вот летит с крыльца разъяренный жилец! Умелый постукалочник в своей засаде: хлоп — и плавно рвет нитку, так чтобы и иголка с рамы слетела, утягивает постукалочку. Никаких следов на окне и никого во дворе! Кажется прибежавшему, что сошел с ума... Ушел ни с чем хозяин. Но ведь ловкому нетрудно снова постукалочку нацепить. И позвякивать...
Что важно: выиграл, проиграл крашеное яйцо — его не жалко. Пасха такой праздник, что надо делиться, едой ли, добрым ли словом. Есть особые выражения и поцелуи на Пасху. Правда, с душой пользуются ими, в основном, старушки, которые святят куличи, а-то и делают главную праздничную вещь как елку на Новый год, — пасху-угощение из творога, в виде четырехугольной горки, а на ее боках специальными дощечками отпечатывают крестики.
Вот при встрече на Пасху одна такая научная бабушка другой обязательно скажет:”Христос Воскресе!”— и другая, осветившись всеми морщинками лица, непременно ответит:”Воистину Воскресе!” Потом они обнимутся и трижды поцелуются в щеки.
Как понял Сева из объяснений своей бабушки, давным-давно жил на свете святой бедный человек Иисус. Он ходил по земле и просил всех людей любить друг друга, быть добрыми. Богатых — раздать свое богатство, здоровых — помогать больным, сильных — не бить слабых, воров — не воровать. За это те, кто не мог из-за своего характера начать новую жизнь, распятили насмерть — прибили гвоздями руки и ноги Иисуса на кресте из бревен. От слова “крест” его прозвали Христосом, Христом. Казнили святого Иисуса весной. С тех пор каждую весну люди вспоминают его, мечтая, чтобы воскресли, оправдались его заботы.
Пасха — праздник братства. Потому что братья любят друг друга, несмотря ни на что. Вот дядя Матрос, Юрка и Витька Ермолычевы. Колотятся между собой по старшинству, ругаются, а и водой не разольешь.
Целую неделю Пасху празднуют, а сразу после нее принято вспоминать умерших родственников. Бабушка всегда ходила на кладбище к Севиному московскому дедушке.
В начале мая впервые, как и на демонстрацию, Сева рано утром, не завтракая, потому что надо было причаститься в церкви, поехал с бабушкой на Ваганьковское кладбище, которое недалеко от зоопарка Красной Пресни.
У ворот кладбища ходило много людей и стояли продавцы самоделок, как и рядом с демонстрацией. Но торговали в основном цветами и венками. Бабушка купила и доверила нести Севе венок с целлулоидными цветами и лаковыми листьями, потому что ее сумка была забита до отказа.
Войдя на кладбище, Сева увидел вознесшуюся над вязью старых деревьев церковь. Тепло-желтые плоскости стен в отторочье уступов летели золотым куполом с крестом в прозрачную синеву. Маковка храма казалась языком солнечного пламени. Сева видел в городе Белом такие же однотонные, как его название, церкви. Они лишь мелькнули, сливаясь с городом, в окнах автобуса. Ваганьковская церковь будто остановилась перед Севой, распустившись из окрестной свежей зелени, чтобы он мог убедиться в неповторимости ее вида. Да, ни один дом в Москве не мог сравниться с простой и в то же время затейливой красотой церковного храма. Разве что башни Кремля? Но ведь и кремлевские башни, соборы возводили мастера с тесемочками на лбу по исчезнувшему сегодня секрету.
— Такие храмы строил твой прадедушка, папа дедушки, к которому мы идем, — сказала бабушка.
— Он тоже здесь лежит? — спросил Сева.
— Нет, в городе Туле.
— А дедушка с этого кладбища что делал?
— Придумывал подводные машины, — сказала бабушка, — Царствие ему небесное.
— Он был матрос? — спросил Сева.
— Нет, и от моря далеко жил. Такой неугомонный был.
От церкви они свернули на петлистую аллейку и долго шли между могил, покрытых крестами и памятниками с цветами, и даже кое-где беседками — сплошь в оградках и аккуратных кустах и травах.
Могила дедушки без забора, с проклюнувшимися травинками лежала под железным крестом и крепким деревцем сирени, выросшим из дерновой груди холмика.
— Скоро зацветешь, милая, — сказала бабушка сирени и протянула руку, словно собираясь ее погладить. — Вот ежели б сиреньку ловко выкопать и снова сюда же посадить, когда меня схоронят, — мечтательно проговорила она и села на скамеечку рядом с могилой. — Придете ко мне, Севочка, с твоим папой, а сиренька вас встретит.
— Зимой здесь, наверное, большие сугробы, — сказал невпопад Сева, чтобы перебить эту ужасную беседу.
— Да, мне хочется на тот свет весной, — ответила бабушка.
От этих простых разговоров бабушки о своей смерти Сева не знал, куда деть ему засуетившиеся руки.
Бабушка вынула из сумки веник, завернутый в газету, и стала, низко нагибаясь, подметать землю могилы. Потом она достала пасхальные яйца, остатки первомайской еды в стеклянных баночках, две ложки, водку в пузырьке из-под лекарства и стопочку.
— Надо помянуть, — сказала она, налила в стопку несколько капель водки и выпила, трижды поклонившись и перекрестившись перед этим, что-то шепча.
Сева носил из крана на аллее банкой воды для полива рассады цветов на могиле, прикреплял проволочками к кресту венок. Бабушка сидела, сцепив руки на коленях, сгорбившись.
“Полностью пропал под землей дедушка или улетел душой на небо?”— думал Сева.
Душа — как тесто, рассказывала бабушка, мягкая у доброго и черствеет в камень у злого. Такой камень припечатывает человека в могиле и проваливает его еще глубже — в преисподнюю к чертям. Добрая душа невидимкой летит в райскую вышину.
Как же живому свою душу почувствовать? Бабушка объясняла: вот ты про себя с кем-то разговариваешь? Это — с душой, со своей совестью... Но человек может свою совесть заглушить. Поэтому за душами при помощи ангелов внимательно следит Бог. Ему с неба точно видны грехи, то есть вредные поступки и преступления всех людей. Бог всеобще распоряжался так, как Дед Мороз, оставляющий новогодней ночью под елкой подарки только послушным ребятам.
На прощанье бабушка положила еды и вылила на могилу всю водку из пузырька. Наверное, она была не уверена, где оказался дедушка. Он ведь был неугомонный.
В городе ли, в деревне живут люди, думал Сева, а хоронят их обязательно в земле с травой и деревьями, подальше от асфальта и домов. Не кладут же городских упокойников в подвалы, хотя там много места. Для всех прибежище все-таки мать-сыра земля. Братство с землей давало силы богатырям, облегчает душу человеку. Поэтому деревенские добрее городских жителей. Поэтому их называют “крестьяне” — от “креста” самого доброго Иисуса.
Птицы пели в низких ветвях. Земля пахла рекой.
Возвращаясь, у церкви они остановились. Бабушка взяла Севу за руку и сказала:
— Сейчас в храме идет служба. Тебе, Севочка, надо самому причаститься, по малолетству пока можно без исповеди.
Они поднялись на крыльцо-паперть и мимо нищих, калек в старой одежде, просящих деньги, вошли в сумрачную гулкую церковь.
Тягуче-сладко пахло ладаном. За перегородкой в конце зала на клиросе тонко пели на грани с рыданием. Пламенные ручейки и лужицы свечей дрожали, лампадные огни струились, грея состарившиеся лики икон. Люди в храме крестились, стоя и опустившись на колени.
В распахнутых расписных воротах торжественно высился священник в блистающем плаще и шапке — короне и шлеме одновременно. Сева видел таких же батюшек в “Александре Невском”. Русские витязи, сняв шлемы, остроконечные как крестоносный храм, обещали им биться за Святую Русь насмерть.
Хор протяжно смолк. Батюшка вынес сияющий высокий кубок на полосе малинового бархата. К нему сразу образовалась очередь, первыми в нее встали мамы с грудничками на руках. Севу бабушка пристроила вслед за ними.
Из таких же кубков пили вещий Олег и гостеприимный князь Владимир Красное Солнышко. А в церкви, чтобы причаститься, надо съесть-выпить из кубка-Чаши хлеба – Тела Христова и вина – Крови Христовой, как Севе дома только сегодня утром объяснила бабушка, потому что мамы не было.
Батюшка передал бархат двум помощникам в стихарях, вставшим по бокам и державшим его под Чашей, а сам брал длинной узорчатой золоченой ложкой из Чаши кусочки хлеба с вином – Причастие и подносил к губам людей, внимательно держа это над бархатом, чтобы не пролить на пол ни капельки.
Сева проглотил Причастие, жарко покраснев. Ему омакнули бархатом губы, он, как научила бабушка, поцеловал Чашу.
Когда выходили из церкви, Севу тронула за плечо незнакомая бабушка и протянула ему конфету.
— Кушай на здоровье, — сказала она.
— Спасибо, — ответил Сева.
— Правильно, голубчик, — заулыбалась она, — спаси-бо — это значит “спаси, Бог”.
Другая бабушка сказала ему:
— Поздравляю с причащением Святых Тайн.
Какие же это тайны? Обо всём нетрудно догадаться, если с интересом подумать.
(Продолжение Главы 5-6 [8])
|