МЕЧ и ТРОСТЬ

Рассказы белого штабс-капитана И.Бабкина: “Старший фейерверкер Чусовских” -- Рассказ двенадцатый, часть 2-я, окончание

Статьи / Белое Дело
Послано Admin 18 Сен, 2008 г. - 12:43

Предыдущие публикации см. "Разведчик капитан Вика Крестовский" -- Рассказ первый [1], а также “Расстрел своего” -- Рассказ второй [2], а также “На живца” -- Рассказ третий [3], а также “Подарок на Рождество” -- Рассказ четвертый [4], а также “Полуденное купание” -- Рассказ пятый. [5], а также “Братья” -- Рассказ шестой, часть 1-я [6], а также ”Братья” -- Рассказ шестой, часть 2-я, окончание [7], а также “Гибель ротмистра Дондурчука” -- Рассказ седьмой [8], а также “Генеральский вагон” -- Рассказ восьмой [9], а также “Порошки” -- Рассказ девятый [10], а также “Свидание” -- Рассказ десятый [11], а также “Монах Исидор” -- Рассказ одиннадцатый, часть 1-я [12], а также “Монах Исидор” -- Рассказ одиннадцатый, часть 2-я, окончание [13], а также “Старший фейерверкер Чусовских” -- Рассказ двенадцатый, часть 1-я [14].

+ + +
Через день уже на походе снова. Топает батальон двумя колоннами. Красных не видать. Однако из штаба дивизии доносят, что крупный отряд движется нам навстречу.

Под деревней Ивлинка столкнулись мы. Разведчики сообщили: выдвигается коммунистический полк, усиленный красными курсантами. Очень хорошо, вот вас нам и нужно. Две роты рассыпались боевым порядком, быстрым ударом вперед. Красную заставу из деревни выбили. Сами заняли деревню.

Большевички на следующий день подтянулись и в контр-атаку. Ах, мало показалось? Что ж, не эдаких видали, да редко мигали. Встретили мы их нечастым ружейными огнем. Дали им развернуться, подняться на заколосившихся овсах. Потом за артдивизионом слово.

Три пушки и обе гаубицы наши с закрытых позиций как жахнули, так и разнесли и полк, и роту курсантов. Опять любовался я, как старший фейервейкер Чусовских обходится со своим орудием. Как отлаженно работают номерные, как жарят из пяти могучих смертоносных стволов по врагу. Вздыбливается земля вдалеке. И бегут красные армейцы, бросая свои винтовки, падая под свинцом и железом.

В Ивлинке простояли дней пять. Ждали приказа, что дальше нам делать. Кто ждет, а кто и безо всякого приказа жизни роман пишет. Уже на второй день после боя, иду я с капитаном Шишковым по сельской улице, проверяем, как разместились стрелки и командиры. А из самой нарядной избы - гитарные переливы:
Ах зачем эта ночь так была хороша!
Не болела бы грудь, не страдала б душа!..
Полюбил я ее, полюбил горячо,
А она на любовь смотрит так холодну.


Голос знакомый. Хороший, теплый, с легкой трещинкой. Такие голоса располагают к доверию и дружбе.

У крыльца видим поручика Фролова.
- Твои здесь?
- Чусовских обхаживает владелицу. Нюх у него, господа, на это дело - только мертвый не позавидует. Не успели мы вздохнуть, он уже прицел взял.
Мы переглянулись с Шишковым.
- Заглянем?
- Незваный гость, Иван Аристархович...
- К земляку я могу без китайских церемоний!

Заходим в дом. Топаем по плакучим половым доскам. Открываем дверь. Слюнки так и потекли! На столе большое деревянное блюдо с квашеной капустой, да другое - с мочеными яблоками, мятая картоха навалена в миски, половина гуся, от другой половины одни косточки, ломти хлеба, колбаса нарезана, бутылка самогона ополовинена. Как охотники Крестовского любят выпить, так артиллеристы умеют поесть. Хозяйка, бабенка лет тридцати, гладкая, веселая, с глазами счастливыми, сразу нам засмеялась:
- Как подгадала, еще квашеной капустки из погреба достала.

Батарейцы, заметив нас, стали подниматься. Мы им дали знак, чтобы продолжали. Все номера второго орудия здесь. Наводящий Запасов, подающий Лукошкин, заряжающий Васильев, двое ездовых. Фролов - старший офицер.

Чусовских меня заприметил, положил ладонь на струны.

- Хорошая песня, Валентин. Что там дальше?

Он улыбнулся, пробежал пальцами по струнам переборчиком, снова :
Не понравился ей моей жизни конец,
С нелюбимым назло мне пошла под венец.
Не видала она, что я в церкви стоял,
Прислонившись к стене, безутешно рыдал.


Сколько себя помню, задавался одним и тем же вопросом: отчего это ей не понравился конец его жизни? Ведь пока он не умер, конца-то и не было. Не могло быть. С самого детства, с тех вечеров, когда отец мой возвращался с объезда, целовал меня, колясь жестким усом, потом шел мыться, потом долго сидел то с управляющим, то с Тихоном, нашим пасечником и кучером, к которому у него была душевная привязанность.

А в это время из кухни поднимался вкусный чад: там готовилось жаркое или пеклись пироги с вязигой. Наконец, накрывали на стол, отец никогда не отпускал без обеда тех, кто был у нас в доме. А после обеда пересаживался на оттоманку с черными лаковыми башенками по углам, брал свою семиструнную гитару. И пел тот же самый старинный романс.

Но не могла же знать неверная, будет ли конец его жизни счастливым и благополучным или будет он всеми позабыт-позаброшен.

Звуки вальса неслись, веселился наш дом,
Из каморки своей я пробрался тайком.
Вышел на берег я - небосвод голубой...
Любовался, стоял я над Камой-рекой.


Насчет реки тоже была закавыка. Мой кузен, приехавший из Костромы, пел те же строки, но река была Волга. Наш князь Кугушев убеждал всех, что да, именно Волга и должна быть, раз его предки из Казани. Волга - главная река, душа всех русских песен. Есаул Забелин с сомнением пожимал плечами - вроде бы слышал он, что должно быть: стоял я над Доном-рекой. Песня-то казачья. И не звуки вальса, а звуки пира.

Корнет Патрикеев в ответ пожимал плечами:
- Господа, не может быть никакого сомнения, что этот куплет должен петься так, как он был сочинен: “И под ветром стоял я над стылой Невой”.

...Засиделись мы в тот вечер. Не хотелось никуда уходить. Разогрелись все самогонкой да гусем, да картохой с капусткой. Опять, после романсов, которых Чусовских знал огромное множество, перекинулись на кухню. Валентин тут соловушкой распелся:
- Ах, да что там заграница? Бывал я, братцы, за этой границей. Немца взять, он же народишко беднай. Мы на стол коровай пятифунтовой, германец - три тоненьких кусочка, и те половинит. Мы чай - вон-ко! - из двухведерна самовара дуем, они свой кофий из махоньких чашечек. Огурцы мы солим бочкам, капусту квасим кадкам, а пельмени... братики вы мои, пельмени-то, - от удовольствия Чусовских аж зажмурился, - по пять тыщ штук лепим, на сурову нитку да на мороз, в сени. Немец тот же и знать не знат, что ессь таков пельмень, и с чем его потреблять надобно.

Так убежденно Валентин Чусовских говорил, что хозяйка, присевшая вроде бы с его правой стороны, запылала огнем:
- А что, Валентин Михайлыч, не хотите ли отведать окорока?
- Хм, окорочок-от, любезна Матрена Никитишна, да с хренцом, был бы совсем даже в самоё то. И господа офицеры наши, лихи командиры, пусть душеньку потешут. Нам ить ишо до самой Москвы до белокаменной шарашиться.

Ай да Чусовских! Ай да выхватил окорок! Нежный, мясцо прокопченое сладкое, во рту тает. Уплели мы его в один присест. И тертый хренок прикончили.

Уже запоздно, однако, стала проявлять хозяюшка признаки нетерпения. Время к полуночи, вроде бы все поели, все попили, и песни грустные попели, о любви и разлуке попомнили, пора и честь знать, звездочки давно уже на небушке черном светят, луна взошла, с дороги не собьетесь.

Попрощались мы, стали уходить. Последних, порядочно выпивших ездового Мукасея и подающего Лукошкина, она смех-смехом, но взашей вытолкала.

Мы пошли по своим домам.

- Экий удалец, - восхитился Шишков с изрядной долей зависти. - Да как ловко он к окорочку подвел. Бабенка, небось, и сама не поняла, с чего ее в жар кинуло.
- Вятский, что ты хочешь, - сказал я. - А вятские - мужики хватские...

Все пять дней батарейцы-пушечники словно сыр в масле. Матрена Никитична была вдовой-солдаткой, бездетной, но с умом практическим. Она-то беспременно и покормит, и напоит, и баньку истопит. Только вы, солдатики, мне сенца накосите-ка. Вон они, три литовочки отбитые, ждут рук мужицких. Да скотник поправьте, а то хряк нижний венец прогрыз. Да крышу тесом поправьте. Не лезть же мне, бабе, на такую верхотуру. А где я вино хлебное беру, то не ваша забота. И отчего караваи мои такие пышные, вам не доведаться. И как получилось, что Валентин Михайлович, ваш старший фейерверкер, на пуховой перине спит до полудня, это и вовсе не про вас.

Однако и этому раю на земле окончаться стало.

У парома через реку Сейм был у нас тяжелый бой. Там потеряли мы нашего монаха Исидора, воина и молитвенника. Там снова показал Валентин Чусовских, что есть русский артиллерист. Такого мастерства даже мы с подполковником Волховским не видали. Он из своей трехдюймовки умудрился одиночного красного командира в куски разорвать. С открытой позиции, прямой наводкой. Увидели красные конники, что выделывают с ними наши пушкари, да задали такого драпа, что только держись.

- Што, нахлебались киселя - животы вспучило? Щас мы вам протряску устроим, - покрикивал весело Чусовских.

Его пушка ухала и ухала вдогонку красным.

Наконец Фролов скомандовал:
- Прекратить огонь!
Чусовских с сожалением оторвался от панорамы. Похлопал ладонью по горячему стальному стволу.
- Умница девочка...

После боя, который чуть было не встал нам в полную роту, получили мы приказ отойти. Командование вело перемещение войск, собираясь с силами. Поговаривали, что танки к нам английские прибудут.

На той стороне, судя по всему тоже не дремали. Засылали повсюду лазутчиков. Он с виду обычный мужичок, на телеге ползет, армячишко на нем до ниточек прозрачный, опорки веревкой подвязаны, лошаденка вот-вот падет, а оказывается, объездил уже чуть не три уезда, и каждый наш полк, каждую батарею, чуть не каждого кашевара переписал в замусленную тетрадку.

Шпиона этого мы взяли опять же благодаря Валентину. Прохлаждался наш старший фейерверкер возле молодки по имени Варюшка, совсем как мою звали. Пока слова ей всякие закадычные говорил, сам глазом по сторонам. И заметил этого лазутчика, угадал его по вороватому взгляду на наши орудия. Опередил на патронной коляске, подлетел к офицерскому посту:
- Ребяты, там какой-то варнак на мою пушечку глаз положил. Антиресно даже, чего это ему надо от чужих орудий?

На заставе мужичка взяли. Котомку вытряхнули да вывернули. Нашли в тетрадке записи: 2 самовара, 48 стаканов, 3 оглобли, в три пальца... Тряхнули его, выяснили, что за оглобли в три пальца. Это ж наши три пушки калибра в три дюйма. А самовары - гаубицы калибра 48 линий... Сам же бывший унтер Волынского полка, затем в разведке у красных. Понял он, что смертушка его пришла, стал рассказывать без утайки, торопился, словно мы гнали его.

Расстреляли мы его тем же вечером.

Подполковник Волховской поблагодарил старшего фейерверкера за бдительность.

Только видел я, что где-то далеко мысли Валентина.
- Разрешите идти, господин подполковник?

А сам уже летит - надо видеть, как этот сильный, опытный воин, словно мальчишка, побежал назад.

(Продолжение на следующих стр.)

Варюшка была племянницей мирового судьи. Того судью большевики на березе повесили, еще как только свою власть устанавливали. Варюшка того не видела, она из Москвы как раз за провиантом ехала. Позвал ее дядя письмом, мол, подкормишься, не умирать же там, в Москве обнищалой.

Пока Варюшка добралась до села Покровского, был дядя уже казнен, имение пограблено и сожженно, пасека разорена, пчелы в зиму повымерзли, тетка от горя оказалась словно помешанная. Чем жила - куски по дворам собирала. Ничего, русские бабы жалостливы, давали. Так и осталась Варюшка в этом Покровском, за теткой смотреть да самой выживать в одичалой стране.

Пушкарям от меня приказание: разместиться в сожженном имении. Вроде бы даже поворчали. Дескать, охотникам-башибузукам все самое первое, стрелкам все самое лучшее. А на них, батарейцев, всем плевать с высокой колоколенки. До села около версты, не находишься и не наездишься. На всех - два флигеля, в котором раньше прислуга жила, да большой пустой амбар. Из того амбара даже мыши ушли, оказалось им легче прокормиться в поле, чем в этом пожженном месте.

Один Валентин Чусовских словно и не замечает ничего. Он уже под чарами Афродиты. Молодых гоняет по всем унтерским правилам. “Это что ж? Это не на брусчатке в тюремном дворе спать... Крыша есть, стены есть, с-под-дувала не тянет?”

Первую ночь кое-как перебились. Изжарили поросенка, потом подавили клопов на сенниках. Наутро поехали артиллеристы к нам, стрелкам. Чусовских за старшего.
- Подмогите, ребяты.
- Что случилось?
- Так благодарность должна как-то материально выражаться.

Стали мы объяснять жителям Покровского. Да, материально. Например, в провизии, в фураже, а также в постельных принадлежностях, как-то: матрацы, тюфяки, подушки. Солдатские одеяла мы в обозе возили за собой, помня, что за летом опять придет осень и зима. И если не возьмем мы Москву, то придется, возможно, ночевать в поле у костров, в зимовниках, по чужим дворам.

Штабс-капитану Соловьеву, подпоручику Зале и поручику Фролову с их батарейцами выделили один флигель. Мы пошли было представляться сумасшедшей вдове мирового судьи. Но вид ее был такой растерзанный, что мы побыстрее ретировались. Даже не заметили девушку, что возле нее находилась.

Старший фейерверкер Чусовских, напротив, вокруг них так и кружится. Чисто шмель у клеверного цветка. Всю прислугу второго и третьего орудий поселил во второй флигель. Своим ребятам приказал навести порядок в обоих домиках. Они всю грязь, что за зиму тяжелую да за лето набралась, повымыли, повычистили. Госпожа Алябьева никак не могла взять в толк, откуда такая щедрость Господня - все как по-щучьему веленью, по забытому хотенью. А Чусовских уже выслал повозку к нашим кашеварам. Усиленный рацион потребовал.

Наверное, впервые за много месяцев наелись хозяева, помешанная вдова с племянницей. В тот день наварили пшенной каши, да с мясом - как раз корова брела через дорогу в Покровском, чуть прапорщика Власова не забодала. Пришлось стрельнуть ей в ухо. Хозяевам, конечно, за потерю коровы заплатили.

На следующий день смотрю: опять батарейцы к стрелкам катят. Просят подсобить: строить будут... баньку.
- Кому?
- Старой графине с племянницей. Нужен инструмент да леса хоть какого.

Что ж, для доброго дела и мозолей не пожалей! Скоро обнаружилось, что есть в одном брошенном хозяйстве почти новая баня. Дюжине батарейцев и стрелков ничего не стоило ее разобрать, на подводы погрузить, отвезти в разореное имение. К полудню назавтра уже топилась каменка.

- Сляпали не по-русски, - пожимал плечами Валентин. - Вместо каменки - бочку железну вделали, камней навалили. Ну, ничего, не до жиру - быть бы живу...

И рвался из жестяной трубы дым с искрами. Топили батарейцы свою баньку, сами пробовали ее, первый жар брали, потом снова воду таскали, вели под руки безумную госпожу Алябьеву.

Как вышли обе женщины, помывшись, так все и ахнули: Варюшка из замарашки в красавицу писаную обратилась. Загомонили башибузуки Крестовского, зашевелились наши молодцы-офицеры из рот, наладились было с визитами, тут Чусовских ко мне прискакал на той же патронной бричке:
- Иван Аристархович, непорядок это, - с ходу завозмущался он. - Поручик Лепешинский где был, когда мы в пустом амбаре на голой земле спали? Нонче подкаты под Варюшку, букет ромашек дарит. Полный симпозиум и гонобабель!

Честно сказать, я не знал что делать. Чусовских не офицер, он только старший фейерверкер, то есть унтер. Он не может указывать офицеру, что тому разрешено, а что нет. Однако по тому авторитету, что у него, мало кто из старых офицеров сравнится. Если уж Вика Крестовский с ним всегда за ручку, с уважением, если даже Василий Сергеевич у него совета иной раз спросит. Обо мне и говорить нечего, одна его эпопея в плену чего стоит. Да французский Военный крест!

- Обожди, Валентин, ты чего раскипятился?
- Как же, Иван Аристархович? Он сегодня цветы, завтра шоколадны конфекты...
- Где ему взять тех конфет?
- Где-где? Полковник Саввич выдаст, у него два ящика полным-полно набиты, везет ишо с Харькова.
- Не выдаст.
- Еще как выдаст! Мне, может, и прижмет, мне не положено, а молодчику этому - по отцовой жалости и сыпанет фунта три...
- Да что ты хочешь от меня?
- Скажите, пра, слово свое, Иван Аристархович! Не дело это, что поручик в чужой палисадник полез.
- Ты сам-то, Валентин, понимаешь, о чем просишь?
- Не командира - земляка убалакиваю. Неужто земляк, вяткая кровинка, свому не подможет?

А сам смотрит мне в лицо - никто в жизни меня так не просил, никто так в лицо не смотрел. Даже ус его старорежимный подрагивает. Видать, взяла силу над гением войны эта девчоночка.

Грешен, Господи, грешен. Тем же днем вызвал поручика Лепешинского, приказал ему отправляться в командировку. У него глаза возмущенные и круглые. Куда? Поезжай, голубчик, в Ростов. Нам для пулеметов чехлы кожаные положены.

- Какие чехлы, Иван Аристархович? Зачем нам чехлы?

Ах, какой непонятливый! Говорю же, поезжай в Ростов, погуляй там, в театр зайди, в ресторане посиди, чехлы кожаные для пулеметов в Отделе снабжения постарайся достать, следующим же санитарным эшелоном и поезжай, возьми стрелка, кого хочешь, будет тебе подмогой, командировка на неделю, раньше можешь не возвращаться...

Кажется, все понял Лепешинский.
- Разрешите идти, господин штабс-капитан?
- Нужные бумаги в канцелярии у писарей возьмите, поручик.

Вечером на лазаретной пролетке подъехал я к батарейцам.

Во флигеле, где Соловьев остановился, темные окна. В другом зато - ярко освещены. Оттуда слышны голоса, потом взрывы смеха, потом слышна гитара, и так она ведет мелодию, что сердце останавливается от красоты и душевной нежности.

Поднялся я по крыльцу. Открыл дверь, зашел, на миг зажмурился - не иначе как батарейцы позаимствовали в закрытой и забитой Покровской церкви все свечи, что нашли там. Жарко горят они.

На столе - пир горой. Из выпивки - всего одна четверть. И та, похоже, долго еще будет стоят недобитой. Потому что вроде бы никто и не тянется к ней. Картофельное пюре в огромной кастрюле, тушеная рыба на двух-аршинной сковороде, что осталась нам после монаха Исидора - понял я, куда гнали батарейцы этим утром, не иначе, как на Сейм, рыбалить. В деревянном блюде огурчики малосольные, в другом грибочки, еще яйца вкрутую сваренные, аккуратно разрезаны и сметаной залиты.

- Господин штабс-капитан, просим к столу. Стаканчик? - предлагает тут же поручик Фролов.

Сразу и не замечаю, что смотрит на меня немолодая женщина. Платье на ней старое, истрепанное, хотя чистое, седые космы выбились из-под шали, глаза несколько встревоженные.

- Это наш Иван Аристархович, - представляют меня батарейцы.

Она вопросительно переводит глаза с одного на другого, потом на меня.

Валентин тут же отставляет свою гитару, приближается к ней, склоняется, что-то тихо говорит ей. Лицо женщины разглаживается, беспокойство в глазах угасает. Я принят в ее сумеречное сознание.

Тот вечер врезался мне в память. Посреди войны, боев, тяжелых, невыносимых переходов, атак, ранений и смертей - тихий, летний, совсем дачный вечер, неизвестно, откуда взятые бархатные занавеси, кресла, обтянутые парусиной, негромкие голоса офицеров и стрелков, мирные, приглушенные улыбки, все повернулись в сторону двух женщин, пожилой и молоденькой, с чистым светлым личиком.

Это и есть Варюшка. Голубенькие глазки, высокие деревенские скулы, чуть вздернутый носик, милая улыбка, а присмотрись - графиня и есть. Породу-то не выведешь.

Мы слушаем, как играет Валентин. Быстры и умелы его пальцы. С первых же аккордов только последний глухарь не услышит, что талантище дан старшему фейерверкеру - великий. То бегут пальцы, точно бусинки перловые рассыпают и подхватывают, то останавливаются и медной отточенной нотой замирают.

Играет он то русское, то что-то испанское или французское. Где тот грубоватый артиллерист? Чуткий, нежный музыкант перед нами. Сосредоточен на гитаре, капельки пота на лбу. Ласкает ее, просит, требует у нее. И она звенит в его руках, послушная, благодарная... Я таких мелодий и не слышал. Откуда подхватил он их? В лагерных бараках или на пересыльных пунктах? В казармах под Марселем, в лагере на Марне или в трюме парохода, что тяжело бултыхался по серо-стальной Балтике?

Оглянулся я на офицеров-батарейцев. Никто даже не оспаривает его права. Он властелин чувств и дум на этот вечер. И Варюшка Алябьева - вся порыв, вся к нему. Ах, музыка, музыка, - тайну твою никому не разгадать.

Четыре дня спустя, мы занимаем позиции вместо потрепанных Алексеевцев. Дивизионная разведка сообщает: надвигаются на нас силы красных. Три пехотных полка, артиллерия, еще два кавалерийских эскадрона. Охотники Вики Крестовского подтверждают и уточняют данные. Два бронепоезда красных гуляют по фронту, прикрывая подход новых частей.

Наши батарейцы стоят на краю деревеньки, разместились в крайних домах да на сеновалах. Пушки поприкрыли, одну вообще в сарай упрятали, но так, что в случае атаки, пушка за считанные секунды выкатывалась на позицию. Зато со стороны дороги и поля с чахлым недозрелым овсом никакой разведчик ничего не заметит.

Сами ребята, человек восемь из расчета, в пристройке собрались. Я неслышно приблизился. Опять тары-бары-растабары. Любит русский человек потешить душеньку былью-небылью. Разумеется, голос Чусовских:
- Германски девки, робяты, вроде бы ничего. И титьки, и гузно кругло, есть что в грабалках подержать, пошти што как у наших. Однако тот же поп, да не тот же треп. Нашу возьмешь, она и обмерла. И держишь потом на руках, а у самого сердце захлыныват. Германка совсем другой коленкор. Ты на германку залезь, так она и с-под тебя свои финиги подсчитыват: у зеленщинка три оставила, в бакалейной лавке восемь, молошнику четыре дала, итого пятнадцать, куды ж ишо пять закатилось? Ты ей в ухо трынчишь: Берта, хрень собачья, будет тебе считать свои финиги, всех не пересчиташь, а удовольствию проскочишь. Куда там! Фсе снаю, майн либер, але кута ишо фюнф пфиника потевалось?.. Тьфу ты, чертова морошка!

Батарейцы хохочут, предлагают свои решения:
- Ты, Михалыч, ей загодя финигами ихними побренчи. Мол, будешь ласка, будет и колбаска...
- Жикни ей покрепче по хлебам-то! Неча в кровати финансы считать.
- Такой жикнешь. Она, небось, за финиги свои тебе башку оторвет.
- А я вот скажу, ребята, что была у меня немочка. В Самаре, до войны еще. Такая девочка, голову я терял по ней. Никаких пфеннигов не считала...
- Ну, так то ж наша немка, русская, - тянет басом заряжающий Васильев. - А то речь была про тамошних...

Я присоседился к ним. Налили мне кружку чая, дали два куска колотого сахара. Радует меня, что настрой у офицеров и стрелков бодрый. И это несмотря на последние тяжелые потери. Видим, чувствуем, что сопротивление красных растет. Какая-то сволочь незримо, но крепко им помогает. Аэропланы у них появились, тяжелая артиллерия, о пулеметах не говорю вообще - на каждый наш по семь-восемь их. Но нет у нас сомнения - выкинем всех этих интернационалистов из Москвы, из стольного Питера, из губерний и дальних окраин.

Пока пью чай вприкусочку, Валентин уже тему сменил:
- А на Маслену-то! Моя сваття блинов напечет - башни Вавилонски, маслом текут... Меда липова в маленку нальет, ты блины-те в мед мачешь, да в пасть, да в пасть. Да молоком холодным, из сенцов принесенным, запивашь. Почитай, цельну неделю одне блины и лопали, сало на бока нагоняли. Оттого-то и бабенки наши гладки, ребятишки здоровеньки, круглолицы. Оттого и бабки-деды по сту лет живывали. Да где ты такой благодати и полноты жизни найдешь?
- А что, Валентин Михайлович, покровскую графиньку уговорил ты али как? - высунулся вдруг ездовой Мукасей ни с того, ни с сего.

Долго и пристально посмотрел Чусовских. До того пристально, что даже нехорошее чувство закралось. Ох, не надо Мукасею лезть поперек батьки да в пекло. Не на того напал. Вспомнил я взволнованность Валентина, когда просил он меня о поручике Лепешинском. Вспомнил, как баньку ставили батарейцы. Да про тот вечер с гитарной колдовской игрой.

- А до графских дел, Петруха, тебе беспокоиться не след, - наконец, врастановочку, каждое слово проговаривая, ответил Чусовских.

И так он это сказал, так посмотрел на ездового, так тяжело и убедительно, что захотелось Мукасею голову в плечи спрятать, закопошился он, подхекнув для порядка, потом и вовсе отсел, ушел в угол, оттуда чай свой вприхлюпочку допивал.

Валентин Чусовских снова о своих заморских авантюрах уже рассказывал:
- Французишки только на покрас баски. Скупейный народишко. Бывалоча, зайдем к таверну: вэн-руж, силь-ву-пле! Красненького налей! Да наш кабатчик, даром что обдирала, в таком случае бочонок выкатит: защитнички пришлепали, пей, ребята, однова живем, сегодня дышим, завтра - по небу парим. Не то французишки. Чуть-что: у-ля-ля! Аве-ву д-аржан? Что значит: а есть ли у тебя денюшка? Едренькина фенька! Я что, на бродягу похож, что без денег в твою таверну пришел? Кинешь ему серебряной франк: куси, жан-пердель, не поддельнай ли? Другой и куснет, на зубок пробует, а то вдруг русский фейерверкер ему франк из свинца отлил?

Батарейцы крутят головами. Неужто такие дурни? Кому ж это надо, из свинца их франки лить. У нас из чистого серебра рублей начеканено - любой турок иль француз последние муслина да камамберы-сыры нам продаст.

Запалил свою трубочку Чусовских, пыхнул терпким дымом. Сказал еще:
- Нет, ребяты, постранничал я по свету, по Европам этим. Нету другой такой земли, как наша русская сторонушка, нет других таких женщин, как наши русски боярыни. Дал бы Господь сволочь эту большевицкую распатронить - я за кажный бы день под ясным русским солнышком Христу Богу молился бы беспрестанно...

+
Из дивизии приказ. Передать пушечную батарею N-скому полку, что прибывает из тыла. Самим отмаршировать к сельцу Ново-Липское, там остановиться, занять позиции. Подполковник Волховской будто почуял что-то неладное. Он после потери сына очень чувствительный стал. То Евангелие читает, то думает чего-то.

Но приказ есть приказ. Погрузили пушечную батарею на платформы. Отправили по железной дороге, пожелав скорее возвращаться. Отбыли с пушками поручик Фролов за командира батареи, а с ним еще двадцать семь батарейцев, восемь артиллерийских разведчиков и наблюдателей с телефонами, да еще шесть ездовых.

Не проходит и недели, как поручик Фролов с восемнадцатью батарейцами и двумя пушками - опять с нами. На самом лица нет. Потерял пушку с первом же бою. А с нею девять батарейцев и ездового. Сам ранен в ногу, сидит на топчане, ус рыжий кусает. Вид у него истерзанный.

- Что с Валентином Чусовских? - спрашиваю.
- Там остался, Иван Аристархович, - говорит, ус его дергается, подбородок прыгает.

Я не мог видеть этого. Вышел из дома.

Батарейцы уже приняты назад в артдивизион. Братья-артиллеристы к ним с жалостью, так уж у нас повелось. Кормят, поят, лучший кусок - вернувшимся, самую глубокую чарочку - им же. Те не таятся. Командование поругивают. На кой ляд пристало отправлять нас к чужим? Свой батальон - это Азов-город неприступный. Наши бы стрелки не убежали, оставив пушки без прикрытия. Офицеры бы костьми полегли, но конницу до пушек не пустили бы.

Те же... Эх, где же ваша слава?

Не выдержали визга и воя красной бригады. Побежали солдатики, драпанули на стыд и срам русского оружия. О пушкарях враз позабыли. Как увидел это Фролов, то все правильно оценил. Два орудия на передки! Наши кони сильные, вытянут. Оторвемся. Третье орудие должно красных сдерживать.

- Чусовских остался?
- Вы же знаете его, Иван Аристархович...

У подполковника Волховского позже ведем беседу с поручиком Фроловым. Он, бледный, как смерть, но очень уж спокойный. Все подробно рассказывает. Да, отвел два орудия. Теперь они должны были прикрывать отход расчета Чусовских. Начали бить по красным. А пушки нет как нет. Не выскакивает из клещей четверка резвая. Не тащит “умницу-девочку” с зарядным ящиком. Не сидят на лафете батарейцы.

На той линии остановился Фролов с двумя трех-дюймовками. Без пехотного прикрытия, без связи с ротами N-ского полка. Просто в чистом поле, на невысоком косогоре. Встал и бил по красным, покуда видны были. Точным огнем остановил. И потом бил и бил. До самого вечера. Видать, подумали, что сила стоит за пушкарями, что не боятся в поле чистом против их орды стоять. Ушли.

Ночью же Фролов, несмотря на ранение в ногу, сам в разведку отправился. Лично удостоверился, что произошло. Лошадей красные пулеметными очередями перебили, с тачанок, видать. Ребят-батарейцев нашел, прапорщика Лукошкина, подпоручика Запасова, ездового Егорчука. Сбросили их в окоп красные, едва землей присыпали.

- А Чусовских?
- Ни пушки, ни Чусовских, ни Васильева, ни других номерных, господин подполковник.

В глаза не смотрит Фролов.

После того, как он уходит, я говорю штабс-капитану Соловьеву:
- Присмотрите за ним, Владимир Алексеевич. Не нравится он мне...

Поздно вечером ко мне подпоручик Лискин вбегает.
- Господин штабс-капитан, у нас беда! Фролов стреляться хочет. Ребята его сейчас держат...

Я поспешил к домам, где артиллеристы были размещена. Так и есть, сидит поручик на койке, руки сзади веревочкой стянуты. На лбу жила вздулась, зубами скрипит.
- Иван Аристархович, я что, преступник? Прикажите этим каторжанам меня развязать!
Капитан Сергиевский за мной. Стоит, лицо серьезное, серые прозрачные глаза пристально в поручика уставлены. Тихо мне из-за плеча говорит:
- Ваня, позволь, я с ним потолкую...

На следующий день, на обед, что объявил подполковник Волховской, собрались все командиры. Пришел и поручик Фролов. Молчаливый, но уже без той решительной бледности. Никто и звука не пикнул, что с ним вчера случилось.

За обедом Василий Сергеевич объявил, что им подписана бумага на присвоение следующих чинов офицерам батальона. Вика Крестовский толкнул меня сапогом под столом:
- Что ж ты молчал, Иван?

Что молчал? Так приказано было. Уже четыре раза посылали мы в штаб дивизии да в штаб Армии подобные отношения. Только не очень жаловали нас тыловики, особенно в штабе Армии. Генерал М-ский больше на водочку налегал да парады любил принимать. Наш же подполковник Волховской парады устраивал только по приказу, а при имени генерала, случалось, коротко фыркал в свои стриженые усы.

На этот раз, правда, из штаба дивизии подтвердили: на старший командный состав батальона они сами тоже подали рапорт. Перед последним рывком на Москву. Чтобы, значит, смазать оси дегтем. Нам-то что? Дадут по новой звездочке - плечи не отвалятся.

- А завтра, господа, батальон перебрасывается в направление Курска, - заканчивает Волховской. - Сегодня отдыхайте, завтра - сборы и отправка!

Это было в порядке вещей. Нас постоянно кидали из одного пекла в другое. Одного мы не хотели принимать - это когда пытались наш батальон разделить. Дескать, две роты туда, одну - здесь на постое. Гаубичную батарею придать Самурскому полку, самим двигаться на север-запад, для поддержки Алексеевцев. Или как в случае с пушками и Валентином Чусовских...

На третий день батальон отправлен по железной дороге. Снова качка вагонов и жесткие толчки, нестройная песня, махорочный дым, консервы из банок, на станциях покупка съестного, обмен пары вытертых рубах на жареную курицу или бутылку водки, тревожные взгляды вдаль, на золотящися осиновые рощицы, на темные полосы леса, на деревеньки скукрыженные, что нас ждет там, ранение, плен и смерть, а может, Бог милует...

Под Курском батальон был дан в подкрепление Корниловцам. Тех уже сильно побили под Обоянью. Но городок они взяли, перемолотив полки и дивизии красных, а потому хранили победоносность. Два месяца расчищали от большевиков землю вокруг Курска. Наше прибытие было им в радость: отдельный батальон со своей артиллерией, известный своими делами. Мы атакуем вместе с ними Льгов. Сбиваем красные заставы, давим большевиков.

Потом стрелки батальона вместе с Корниловцами прочесывают улицы городка. Городок притих. Обыватели испуганно выглядывают из-за занавесок. Красные сдаются десятками. Бросают винтовки: “Мы мобилизованные, не стреляйте!” Охотно выдают своих командиров и комиссаров.

Мы движемся к центру. Там, в окруженных казармах собралось множество красных армейцев. Их человек триста-четыреста. Все вооружены. Будут ли сопротивляются, нам невдомек. Неожиданно они выкидывают белый флаг.

Мы вокруг их. Может, хитрость это, с флагом-то. Не впервой им, подлюкам, в поддавки играть. Так и мы кое-чему научились. Наша пулеметная команда наставляет пулеметы. Три тачанки Корниловцев делают то же самое. По малоросскому говору мы сразу понимаем, что это бывшие махновцы. Последний набор из пленных. Что тут сказать, пулеметчики они препорядочные. Еще миг - и команда “огонь!”

Но тут от окруженных в казармах громким голосом меня зовут по имени-отчеству:
- Иван Аристархович, да сдаются же они! Сдаются!
Пригляделся - глазам своим не верю. Наш старший фейерверкер Чусовских! Отнял у солдата винтовку с белым флагом и давай махать еще пуще.
- Али своих не признал, Иван Аристархович?

И вперед пошел. Прямо ко мне. Грудь вперед, на сильных кривоватых ногах. Улыбка во всю родную рожу.

...Вечером у батарейцев пьянка, какой, наверное, даже охотники Крестовского не устраивали. Впрочем, охотники тоже там, у здания реального училища, где разместилась большая часть батальона. И Вика, и Алеша Беме, и штабс-капитан Соловьев с поручиком Фроловым, и ротные со взводными. Ой, да попили! Даже наш славный полковник Саввич позже приходит и подсаживается, изредка качая головой.

Нижние чины катят и катят бочата с пивом из подвалов купцов Кружиных. Офицеры подливают в пиво сладкого льговского самогона. На дощатых столах - мясо кусками, колбасы кругами, сыры головами, хлеб караваями. Пьют и кричат офицеры:
- Русской артиллерии - ура!
- Добровольческой армии - ура!
- Нашему Батальону - ура!

Приглашены также Корниловцы. Они приходят. Им сразу чарочку, точнее - ковшичек!
- Господин капитан, за нашу победу!
- Ур-ра!
- За наши пушки!
- Ур-ра!
- Господа, за нашего старшего фейерверкера - до дна!
- Ур-ра! - ревут батарейцы.

А Чусовских сидит за дальним столом. Опять на груди Военный крест и Георгиевская медаль - он их перед боем всегда сдает на хранение Саввичу, как и гитару. Сидит он со своими закрученными кверху усами и, довольно-таки хмельной, ведет беседу:
- Кто германский плен прошел, того и большевицкий не ухайдакат... Выберется к своим так ли, иначе ли... Нет, что ли?.. Конвоир оказался из моего же дивизиона, вместе болото черпали на Стоходе. Он меня и выпусти, а я к солдатушкам: сдавайся, робя, а не то наши вас в крендель свернут... Благодарю, господин поручик, ваше здоровье!

Он поднимает серебряную братину, нашу батальонную реликвию - его праздник нынче. И отпив водки да закусив хрустким огурчиком, продолжает безо всякого перехода:
- А вот, помню, в Марселе мы жареных восьминогов жубрили. Это, братики, скажу я вам, така специя, што держи штаны, а то снимут! Нас когды в Марсель-то привезли на пароходах, дали поначалу два денька на гулянку. Прошлись мы по тамошним ресторантам. Народу в Марселе - тучи, и все разный народишко, уй-не углядишь! Греки всяки, шпанцы, британцы, тальянцы, свой французский цыган все норовит деньгу выманить. Ну вот... А жареный восьминог это, скажу вам, без прецендентов, така сволочь... Но скусна гада!
- А на что, Михалыч, ему восемь ног?
- Ноги? А тебе твои две на что нужны? - подбивает он опять свой старорежимный ус. - Вот ты ими бегашь, а он своим ползат по дну морску, а заодно всяку живноссь хватат. Тот грек, как есть православнай был, а то бы - озолоти он меня! - эта восьминога не стал бы лопать. Но - грек же! Ах, как он его поджарил. Он его в уксусе сначала вымочил, потом распластал, чесноком с сольцой натер, масло оливково опять же с чесноком в котле нагрел, в тоё масло и выложил...
- Михалыч, а оливково масло - это что?
- Ты наше конопляно знашь? Как бы то же само...

Он остановился, глядя куда-то далеко-далеко, словно всматриваясь в свою марсельскую эпопею, и видя опять тех людей, гавань, пароходы, катера, буксиры, мачты рыбачьих барок, слыша крики на пристани, гул порта, гудки пароходов на рейде, визгливый скрип чаек, лавирующих между труб, рей, канатов, между волнами и небом.

Еще пригубил из серебряной братины. Потом словно отбивая видение, потряс головой и продолжал:
- А ишо у тех французов есть такой гриб, подземнай, трухель называтца. Они нарочно свиней натаскивают, те свиньи рылом роют, трухели ищут...
- Свиньи? - восклицает молодой коновод, парень в полотняной рубахе, простоватый на лицо, из недавнего пополнения.
- Она, свинья, чутье имет - чисто пес легавай, - словно не слышит Чусовских, но в то же время объясняет верно. - Она с-под земли дух трухеля ловит. Нашла, зараза, и давай пятаком рыть. Тут уж не зевай! У них там, во Франции, целы деревни тем трухелем пробавляются. Считай, как у нас: одни всем селом телеги ладят, други сапоги тачат со времен татарской мурзы, а те испокон веков холсты ткут, на Макарьевску ярмонку возят... Так и союзнички наши - трухелем живут.
- Да что за трухель такой, Валентин Михайлович?
- Гриб как гриб, - пожимает плечами он. - Наш боровик, поди, лучше, скусней... Только что в земле ростится. На вид хренотень одна, вроде бусой кулемы какой. А вишь-ко, в цене, однако. Французы за свой трухель огроманные деньги платят, даром что скупейный народишко...

Помолчал Валентин Чусовских, потом стал махать головой, будто отгонять мысли уполошные, а то водочную потягу невнятную, да вдруг как запечатал:

- Нет, ребяты, кабы не война да не царска воля, никоды бы в тую Францию не поехал...

Нью-Йорк, 1960 год

(Цикл публикаций из эмигрантских изданий)


Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ
  http://archive.archive.apologetika.eu/

URL этой статьи:
  http://archive.archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1338

Ссылки в этой статье
  [1] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=955&mode=thread&order=0&thold=0
  [2] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=990&mode=thread&order=0&thold=0
  [3] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1049
  [4] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1075&mode=thread&order=0&thold=0
  [5] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1103&mode=thread&order=0&thold=0
  [6] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1126
  [7] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1127&mode=thread&order=0&thold=0
  [8] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1159&mode=thread&order=0&thold=0
  [9] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1185&mode=thread&order=0&thold=0
  [10] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1208
  [11] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1231&mode=thread&order=0&thold=0
  [12] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1283
  [13] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1284&mode=thread&order=0&thold=0
  [14] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1337