МЕЧ и ТРОСТЬ

Адмирал А.В.Колчак как либерал-февралист, командовавший Императорским Черноморским флотом

Статьи / Белое Дело
Послано Admin 02 Мар, 2009 г. - 12:39

А.Ганин, редактор отдела военной истории журнала «Родина», кандидат исторических наук (Москва)

ПРИГОВОР ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА РЕРБЕРГА ВИЦЕ-АДМИРАЛУ КОЛЧАКУ

Фигура вице-адмирала А.В.Колчака как была в своё время культовой для ветеранов Белого движения, так почти такой же является и для многих нынешних исследователей противоречивого исторического явления, названного «колчаковщиной». Вместе с тем авторы трудов советского периода, акцентируя внимание большей частью на негативных сторонах как этого явления, так и деятельности военачальника-политика, были склонны даже демонизировать его1 (здесь и далее цифры это номера сносок в конце текста. -- Прим.МИТ). Но крайности в оценках той или иной исторической личности не имеют ничего общего с жизненной правдой и создают в корне неверные представления и об общественных процессах, и о ведущих участниках этих процессов. Вот и пребывание Александра Васильевича Колчака на посту командующего Черноморским флотом продолжает оставаться малоизученным, а немногочисленные исследования этого периода его непростой биографии, как правило, не выходят за рамки уже утвердившейся апологетической концепции2. В предлагаемой читателям публикации делается попытка более объективно осветить столь противоречивую темы.

Начну с того, что «Военно-исторический журнал» уже обращался к проблематике управления Черноморским флотом при А.В.Колчаке3, причём выводы авторов статьи о неэффективности этого управления представляются вполне убедительными и находят подтверждение в новых архивных документах, а также свидетельствах современников о слишком большой впечатлительности и нервности вице-адмирала4. Однако создаётся впечатление, что исследователи сознательно устранились от анализа политической составляющей его деятельности как командующего флотом, хотя исключительная роль военной элиты страны, в том числе Колчака, в подготовке антимонархического заговора, в событиях февраля 1917года очевидна.


Лето 1917 года, Петроград, адмирал Колчак в новой морской форме Временного правительства, в которой нет погон, а кокарда фуражки с пятиконечной звездой-пентаграммой

В историографии существуют диаметрально противоположные мнения относительно участия Колчака в устранении монархии. Он, по мнению видного эмигрантского историка С.П.Мельгунова, так или иначе, но всё же замешан в противоцарских делах, хотя прямых доказательств этого нет5. Современный петербургский учёный А.В.Смолин, детально проанализировавший вопрос о заговоре на Балтике, в отношении заговора на Черноморском флоте полагает, что Колчак был ни при чём. При этом учёный не подкрепляет свою точку зрения какими-либо документальными свидетельствами6. Впрочем, участники предстоящего свержения монархии перед февралём 1917-го по понятным причинам не оставляли документальных доказательств, а спустя несколько месяцев всячески пытались избежать ответственности за последствия содеянного. Некоторое исключение в отношении подобных фактов составляет разве что период революционной весны.

Поскольку в подобной ситуации научное значение приобретают любые новые свидетельства о подготовке февральских событий, то воспоминания начальника штаба севастопольской крепости Генерального штаба генерал-майора Ф.П.Рерберга, написанные им в эмиграции (Александрия, Египет), ныне хранящиеся в библиотеке-фонде «Русское зарубежье», и вовсе можно считать особо ценными.

Кто же он, этот важный свидетель?

Фёдор Петрович Рерберг был выходцем из прибалтийских немцев. Несколько поколений его предков служили в России, занимая высокие государственные посты. Так, дед Рерберта был сенатором, инженер-генералом, отец — также инженер-генералом, и членом Военного и Государственного советов. Элитное происхождение и связи отца судя по всему, способствовали весьма успешной предвоенной карьере будущего генерал-майора.

Ф.П. Рерберг родился 9 октября 1868 года. В 1887-м окончил Тифлиский кадетский и Пажеский корпуса, в 1893-м — Николаевскую академию Генерального штаба. Военную службу начинал в рядах одного из старейших гвардейских полков — лейб-гвардии Семёновском7. Участвовал в Русско-японской войне, после чего (1906—1909) был включён в состав военно-исторической комиссии по описанию боевых действий, затем вступил в командование 3-м гренадерским Перновским полком (1909—1912). Накануне и в годы Первой мировой войны являлся начальником штаба X армейского корпуса, вместе с которым принял участие в походе в Галицию, сражениях на реках Золотая и Гнилая Липа, у Городка. В мае 1915 года из-за неудачных действий корпуса лишился этой должности. По свидетельству одного из очевидцев, встречавшегося тогда в Ставке с Рербергом, тот был «живой мертвец, высохший как мумия, с почерневшим лицом; вид у него был растерянный, на лице отчаяние; он дышал тяжело, задыхаясь. Оказывается, его корпус потерпел большую неудачу, и он явился для реабилитации»8.

Новое назначение в июле 1915года и привело Фёдора Петровича на Черноморский флот, где он занял должность начальника штаба крепости Севастополь. В 1918 году служил в войсках Крымского краевого правительства, возглавив в конце года севастопольскую крепостную ликвидационную комиссию. Весной 1919-го вновь вступил в должность, которую занимал в 1915—1917гг. Однако пробыл в ней, как и ранее, снова недолго, по причине эмиграции. Там, в зарубежье, и завершил свой жизненный путь. Случилось это 14сентября 1928 года9.

Спустя почти 40 лет после смерти генерала благодаря усилиям его сына в Мадриде вышла книга Ф.П.Рерберга «Исторические тайны великих побед и необъяснимых поражений». Посвящалась она событиям Русско-японской войны и представляла собой второй том авторских воспоминаний. Кроме того, было анонсировано издание и других его книг: «Всё в прошлом», «3-й гренадерский Перновский Короля Фридриха ВильгельмаIV полк. 1909—1912гг.», «Десятый Армейский Корпус на полях сражений первого периода Войны 1912—1915гг.», двухтомник «Севастопольская крепость 1915—1919 гг.». К сожалению, этим издательским планам не суждено было осуществиться.

Надо сказать, что генерал Рерберг обладал не только яркими литературными, но и незаурядными художественными способностями. Недавно в России приобрела известность одна из его картин «Русский лагерь в Телль аль-Кебире», относящаяся к 1920году10. Есть основания полагать, что сохранились и другие написанные им картины.

Что же касается неопубликованных мемуаров, фрагменты которых представляются читателям «Военно-исторического журнала», то они превышают тысячу машинописных страниц, составивших несколько объёмных томов. В них описан весь служебный путь автора, начиная с юношеских лет и до Гражданской войны. К сожалению, один из томов, где речь идёт о службе Рерберга в штабе Киевского военного округа, был утрачен ещё при жизни Фёдора Петровича. Остальные тома сохранились и являются весьма ценным источником военной истории России конца XIX — начала ХХвв. До сих пор, однако, эти работы фактически не использовались исследователями. Особый интерес, если говорить об истории «колчаковщины», вызывает период службы Ф.П.Рерберга в должности начальника штаба севастопольской крепости в годы Первой мировой и Гражданской войн. Именно тогда он встречался с крупными военными деятелями такими, как М.В.Алексеев, А.В.Колчак и другие.

Поскольку объём мемуаров и разноплановость рассматриваемых в них сюжетов при довольно частых отступлениях от основной линии повествования не позволяют воспроизвести их целиком, то для данной публикации подготовлены лишь фрагменты, в частности, из восьмой книги воспоминаний. Примечательны они в первую очередь тем, что тезис о Гражданской войне, который зачастую подавался и подаётся односторонне, здесь излагается как противоборство «Февраля с Октябрём». Фрагменты мемуаров рисуют объективную историческую картину этого противоборства, когда М.В.Алексеев, А.В.Колчак, Л.Г.Корнилов и многие другие будущие вожди Белого движения либо были причастны к крушению императорской власти, либо получили от этого крушения определённые политические дивиденды.

Факты, излагаемые в воспоминаниях Рерберга, являются суровым приговором Колчаку не только как выдвиженцу либеральной оппозиции, всеми силами пытавшейся подорвать устои государственной власти Российской империи11, но и как фигуре, потворствовавшей процессам разложения в войсках, которые происходили после февральских событий 1917года. Разумеется, нельзя исключать определённой предвзятости мемуариста, однако, она, подкреплённая реальностью, вряд ли является преднамеренным искажением действительного хода событий на Черноморском флоте.

Воспоминания Ф.П.Рерберга свидетельствуют и о серьёзных противоречиях между командованием Черноморского флота, штабом крепости Севастополь и местным жандармским управлением, взаимодействие которых между собой не было достаточно продуманным и позволяло тому же адмиралу Колчаку произвольно вмешиваться в работу различных структур, ему не подчинявшихся. Если верить автору воспоминаний, то именно подобное вмешательство, начиная с лета 1916 года, способствовало процессу разложения в сфере матросов Черноморского флота. Не удивительно, что некоторые флотские офицеры предчувствовали скорую катастрофу ещё до февральских событий12.

Фрагменты рукописи, помимо сокращений, публикуются с приведением их текста в соответствие с современными правилами орфографии и пунктуации при сохранении стилистических особенностей первоисточника.

ПРИМЕЧАНИЯ:
1 См., например: Платонов А.П. Черноморский флот в Революции 1917 г. и адмирал Колчак. Л., 1925. С. 9.
2 См., например: Кожевин В.Л. Адмирал А.В. Колчак и революционные события на Черноморском флоте весной 1917года // А.В. Колчак — учёный, адмирал, Верховный правитель России. Сб. Омск, 2005. С. 41—55.
3 Козлов Д.Ю., Пособляев В.Ф., Грибовский В.Ю. «Должен признать... что к делу развития морской силы Колчак имел громадное влияние». К вопросу об эффективности управления силами флота вице-адмиралом А.В. Колчаком // Воен.-истор. журнал. 2006. №2. С.28—38.
4 Платонов А.П. Указ. соч. С. 15.
5 Мельгунов С.П. На путях к дворцовому перевороту. Заговоры перед революцией 1917 г. М., 2003. С. 161, 162.
6 Смолин А.В. Морской «заговор» — факты и вымысел // Проблемы новейшей истории России. Сб. к 70-летию со дня рождения Г.Л.Соболева. СПб., 2005. С. 100.
7 Список Генерального штаба. Исправлен по 1-е июня 1914года. Пг., 1914. С. 228, 229.
8 Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 1. М., 1996. С. 248.
9 Список Генерального штаба. Исправлен по 1-е июня 1914года. Пг., 1914. С.229; Список Генерального штаба. Исправлен по 3-е января 1917 года. Пг., 1917. С. 41; Волков С.В. Белое движение. Энциклопедия гражданской войны. СПб., 2003. С.461.
10 Беляков В. Вторая родина «московов». Российская диаспора в Египте // Родина. 2007. № 2. С. 82.
11 Подробнее о сговоре высшего генералитета и крупных промышленников см.: Айрапетов О.Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию (1907—1917). М., 2003; Гайда Ф.А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 — весна 1917 г.). М., 2003; Мельгунов С.П. На путях к дворцовому перевороту. Заговоры перед революцией 1917 г. М., 2003.
12 Монастырёв Н.А. Гибель царского флота. СПб., 1995. С.82.

(Продолжение на следующих стр.)

Генерал-майор Ф.П.Рерберг

ВИЦЕ-АДМИРАЛ КОЛЧАК НА ЧЕРНОМОРСКОМ ФЛОТЕ

Клеветы, распускаемые про адмирала Эбергарда[1], обвинявшегося… в работе в пользу немцев, возымели-таки своё действие. Сверх того его начали обвинять совершенно определённо в умышленном ведении боевых операций таким образом, чтобы наши корабли не могли поймать или уничтожить «Гебена»[2]. Люди судили и рядили, не имея понятия о морских операциях, не понимая, что, имея корабли с максимальным ходом в 18узлов, нельзя поймать и уничтожить крейсер с ходом в 28 (и даже 30) узлов. Говорили, что достаточно сменить «эту старую немецкую калошу» и назначить русского энергичного адмирала, — живо скрутит он нахальство «Гебена». Кроме того, Эбергарда обвиняли в том, что (как мне помнится) 16 ноября 1914 года, когда «Гебен» ходил по нашим минам, вследствие запрещения Эбергарда нашими сухопутными минёрами не был замкнут ток, наши мины не взорвались, и «Гебен» благополучно ушёл восвояси. Всё это было наглой клеветой, но тем не менее летом 1916 года наш милейший Андрей Августович был «убран», и на его место был назначен только что произведённый в вице-адмиралы Александр Васильевич Колчак.

Очень скоро после состоявшегося назначения Колчак пожаловал к нам в Севастополь. Все генералы и адмиралы, и начальники частей, и командиры кораблей выстроились на левом фланге почётного караула на перроне железнодорожной станции для представления новому высокому начальству — герою Колчаку — способному, молодому, энергичному. Годами он был моложе меня лет на восемь, а нашему коменданту, ему подчинённому, даже в сыновья годился[3]. Этим назначением Ананьин[4] считал себя очень обиженным, сказался больным, долго не выходил из квартиры, не хотел ездить с докладами к «этому мальчишке» и говорил, что плохо дело когда яйца курицу учат. Я молчал; я понимал обиду Ананьина, но на это дело я смотрел с несколько другой точки зрения. Я считал, что спешное выдвижение Колчака из капитанов 1ранга в вице-адмиралы и назначение его командующим флотом доказывало полную разруху во флоте: почему же не назначили кого-нибудь из старших адмиралов, а кинулись за молодым? Надо было назначить выдающегося — скажут мне. А что же вы г.г. думали, когда раньше продвигали в адмиралы «за отличия по службе» сотни адмиралов, которые в минуту надобности все оказались негодными? Разве это не разруха и не страшный произвол, разлагавший флот сверху? Что бы сказал читатель про сухопутную армию, если бы в военное время на должности главнокомандующих, командующих и командиров корпусов Ставка начала бы назначать не опытных генералов, долгою службою приобретших знания и опыт, а только что произведённых генерал-майоров и командиров полков? Как смотрели матросы на своих старых адмиралов, оказавшихся недостойными командовать флотом и вынужденных подчиняться молодому адмиралу, годному[5] им в сыновья? А затем само дело показало, что герой, молодой и энергичный Колчак, ровно ничем полезным себя и не проявил, но, впрочем, об этом будет ниже, при изложении фактической стороны.

В первый же день нашего знакомства на вокзале он мне не понравился: производил впечатление человека весьма нервного, принимавшего позы и жесты не натуральные, а как бы обдуманные, и это производило тяжёлое впечатление; у него совершенно не было позы барина и высокого начальника, спокойно сознающего свою власть и силу, в чём я потом и убедился, видя как он раздражался по пустым вопросам и начинал горячиться и кричать, швыряя телефонную трубку или пресс-папье в случаях, когда достаточно было спокойно приказать, и приказание было бы исполнено.

Одновременно с Эбергардом был сменён и его начальник штаба, и Колчак на эту должность взял себе товарища по корпусу — контр-адмирала (царство ему небесное — он впоследствии был расстрелян «товарищами») Каськова[6] — человека, по моему мнению (как увидите далее из описания заседания 12 октября), ограниченного и заносчивого. Таким образом, в Черноморском флоте в один день заступили новые и главный начальник , и его начальник штаба, и, естественно, в продолжении работы штаба должен был получиться вредный для дела в военное время надрыв. Уже в октябре Каськов был заменён адмиралом Погуляевым[7]. <…>

Департамент полиции обеспокоился описанным проявлением бунтарских наклонностей матросов и в секретном порядке передал это донесение (в котором было сказано, что об изложенном доложено командующему флотом и командующему крепости) на «усмотрение» морскому министру. Адмирал Григорович переслал эту переписку «на распоряжение» адмиралу Колчаку, а последний распорядился самым энергичным образом, дабы на будущее время подобных случаев не могло повториться! Он тотчас потребовал полковника Редрова к себе на корабль, накричал на него и разнёс как мальчишку, не желая слушать никаких ни докладов, ни возражений, и раз навсегда (вопреки всяким законам) воспретил полковнику Редрову доносить куда бы то ни было на «его матросов»!

С этой минуты матросы Колчака могли говорить и проделывать, что им угодно, и департамент полиции был лишён возможности что-либо об этом уведать. Если и другие начальники так действовали, то немудрено, что государь ничего не знал о надвигавшейся опасности, и революция свалилась на нас… «как снег на голову».

Этот почтенный, немолодой, преданный делу служака полковник Редров прямо от Колчака приехал ко мне на квартиру, в глазах у него были слёзы. Он приехал ко мне посоветоваться, что ему делать, так как он поставлен в безвыходное положение: если он не будет доставлять департаменту надлежащие сведения, то департамент вправе предать его суду за укрывательство преступной деятельности революционеров, если же он будет продолжать свои донесения согласно закону, то он рискует быть преданным военному суду за неисполнение приказания высшего начальника в крепости, находящейся на осадном положении.

Ко времени этого разговора я был уже предупреждён, что, по имеющимся сведениям, Колчак поручил своему «жандармскому» офицеру следить за полковником Редровым и ротмистром Крахотиным, чтобы они не посылали каких-либо депеш жандармским шифром в департамент. Таким образом, полковник Редров был поставлен в такое положение, что был лишён возможности донести по телеграфу, что ему воспрещено исполнять его прямые обязанности по службе.

Я посоветовал Редрову составить краткое об этом донесение, положить на шифр и с надежным унтер-офицером послать по железной дороге для отправления телеграммы с какой-нибудь станции вне пределов Крыма. Редров так и сделал и послал телеграмму со станции Мелитополь, но оба мы упустили из виду, что ведь может последовать ответ. И ответ последовал, а департамент полиции, получив донесение Редрова, запросил объяснения у морского министра, а последний запросил Колчака, а последний, действительно бесстрашный воин, ничтоже сумняшеся, приказом по флоту отрешил полковника Редрова за неисполнение приказания командующего флотом от должности, а, когда Редров, донося о последнем, просил разрешения департамента прибыть немедленно в Петроград для личного доклада всего случившегося, за последнее преступление полковник Редров был признан Колчаком нежелательным элементом в пределах крепости, находящейся в осадном положении, и предписанием штаба флота полковник Редров, как элемент вредный, в трёхдневный срок был выселен из Севастополя!

Виданное ли это дело? Жандармский полковник, стоявший на страже интересов государя и России, за добровольное исполнение своего долга отрешается от должности, признаётся неблагонадёжным и в трёхдневный срок выселяется из крепости!

Редров поехал в Петроград, где в департаменте полиции, конечно, был признан совершенно правым, но министр внутренних дел в интересах государственных спасовал, побоялся побеспокоить командующего флотом, не имел гражданского мужества поставить вопрос ребром и отстоять своего подчинённого, и Редров был назначен куда-то на Кавказ, а вместо него к нам прибыл полковник Дукельский.

Шила в мешке не утаишь, а тем более не упрячешь концов в таком громком деле, как изгнание в экстренном порядке за донесение на матросов жандармского полковника, и в тёмных массах популярность Колчака, нанёсшего такой удар и оскорбление честному жандармскому полковнику, возвысилась в значительной степени.

Как понять этот страшный поступок адмирала? Действительно ли среди высшего командного элемента и высших чинов Российского государства существовал в то время вполне определённый «великий заговор» против государя, или это теперь кем-то придумано и пущено в монархическую печать? Надо признать, что по мере течения времени против наших генералов и некоторых высших чинов улик набирается довольно много, и дело беспристрастной истории (если таковая может существовать) вывести миру правдивое заключение. В деле свержения полковника Редрова, по моему мнению, играли роль другие обстоятельства. Уже много лет тому назад в среде русской интеллигенции начался скрытый поход против нашего самодержавия, но чтобы свалить его, надо было сначала дискредитировать, оклеветать, оплевать организацию, охранявшую в России как основы собственно самодержавия, так и вообще уважения к Закону. Таковой организацией был, между прочим, корпус жандармов…<…>

Мне пришлось вступить в исполнение должности коменданта крепости с огромным смешанным гарнизоном 17 марта и выполнять весьма сложные обязанности в это неопределённо-нервное и лишённое здравого смысла время в течение двух месяцев, после чего к нам явился новый комендант — капитан 1-го ранга Михаил Михайлович Остроградский.

В этот период произошло моё первое (фактически не состоявшееся) отрешение от занимаемой должности. Случай этот интересен и весьма характерен в отношении проявления беспринципности многих деятелей того печального времени, ознаменованного началом общего развала России, и что любопытно, — мне до сего времени так и не удалось выявить, кто же были те грязные деятели, которые в этом эпизоде сыграли жалкую и лицемерную роль трусов… но, во всяком случае, после развязки этого дела я потерял доверие к адмиралу Колчаку и всякое уважение к Верховному главнокомандующему генералу Алексееву, очевидно совершенно спасовавшему перед иезуитским поведением Гучкова! Но перед тем как описать этот случай, необходимо сказать несколько слов о моём докладе Колчаку 7 апреля, о провокации с погонами 17 апреля и о заседании у Колчака 20 апреля.

Как я уже говорил выше, с самого начала революции со стороны нижних чинов начались «подкопы» под начальников различных степеней. Когда настроение солдатчины, поддерживаемой во всех своих «свободных» выходках приказом №1 и шедшими из революционного Петрограда веяниями, обрисовалось вполне ясно, и видно было, что упорствовать в некоторых случаях просто глупо, я начал искать средства, чтобы предупредить возможность возникновения нежелательных инцидентов, имея в виду пословицу «Лиха беда — начало!». Решив дать нашим крепостным начальникам возможность мирно уйти со службы «по болезни» и проинформировав об этом шифрованными телеграммами Главные управления, а также попросив ко времени увольнения представляемых мною начальников подготовить заместителей, дабы не получилось «междуцарствия», в течение которого «товарищи» обязательно начали бы продвигать своих кандидатов, 7-го апреля утром я решил поехать с личным докладом к командующему флотом на корабль. Мне пришлось высидеть в приёмной довольно долго, так как в это утро Колчак принимал каких-то очень важных революционных деятелей, в том числе и некого Федю Баткина. Эти люди зело суматошились по поводу снаряжения от Черноморского флота особой делегации, которая должна была ехать на фронт убеждать фронтовых товарищей сражаться. Плоды всеобщего безумия начинали уже сказываться. На корабль Баткин влез проходимцем, а с корабля сходил на шлюпку матросом… Наконец был принят и я. Доложив обстоятельства дела с началом свержения нижними чинами некоторых из наших начальников, я обратил внимание Колчака на то, что в крепости какими-то лицами ведётся агитация в пользу избрания меня комендантом крепости и что вскоре к Колчаку может быть представлено ходатайство в этом смысле от Центрального исполнительного комитета, и, что я прошу его ходатайство это отклонить вследствие моего болезненного состояния, так как я действительно не настолько здоров, чтобы в подобное время принять и нести такую должность, затем — я не желаю быть начальником по избранию подчинёнными и быть нравственно им как бы обязанным за свою «карьеру». Кроме того, я обратил внимание Колчака на то, что сейчас такое шаткое время, что не надо давать солдатским массам на суд новых начальников, так как мы не знаем, как они примут какого-нибудь нового коменданта, а самое лучшее — не торопиться и не вносить нервности, а оставить дело как есть, ибо в случае брожения — нет коменданта и некого смещать, а при надобности всегда успеется назначение. При этом я добавил, что должность начальника штаба я буду нести по-прежнему и думаю, что, пользуясь уважением в гарнизоне, сумею быть полезным, но сам я комендантом быть не хочу. Колчак, по-видимому, остался вполне доволен моим предложением и решил пока ничего не менять. Я остановился на этих мелочах, ибо впоследствии некоторые интриганы и клеветники говорили (и даже официально докладывали) про меня: «Он опирается на демократические массы и подставил ножку уже четырём комендантам, и если Вы его не уберёте, подставит ножку и Вам!». Очень мне нужно было подставлять ножку, когда я совершенно искренне даже не желал в то время никакого продвижения по службе, ибо почти на всякой должности, где вас не знают, надо было или погибнуть, или лицемерить, а ни того ни другого я не хотел.

В этот же период меня спровоцировал подполковник Верховский. Вот как этот произошло. Начиная с десятых чисел апреля на всех солдатских, матросских и рабочих митингах было постановлено торжественное празднование интернационального рабочего праздника 1 Мая (по новому стилю), решения эти были утверждены нашим советом солдатских, матросских и прочих депутатов. Как ораторами на митингах, так и в печатных летучках, офицеры приглашались участниками празднества, причём было сказано, что принявшие участие и выразившие искреннее желание слиться с трудовым народом получат доверие, а те, кто не выйдут с народом, будут признаны и т.д., причём солдатам предлагалось наблюдать за своими офицерами, чтобы заметить саботажников. В церемониале было указано, что процессия будет идти пошереножно, каждая шеренга, оплетённая красными лентами, будет состоять из солдата, матроса, рабочего и офицера… Колчак настаивал, чтобы офицеры возможно больше шли в народ. Наши крепостные очень упирались. Из штаба крепости только три человека пошли на торжества, остальные «спрятались» по домам, так как в этот день, дабы не раздражать демократии, занятия в штабе я отменил. Торжественное шествие 1 мая состоялось, в шествии приняла участие масса офицеров. Впереди процессии, верхом на лошади, с красною лентою через плечо, торжественно ехал сам председатель революционного комитета подполковник Верховский. Демократия была, по-видимому, удовлетворена!

Но за три дня до этого празднества последовал ряд незначительных происшествий, которые могли окончиться весьма плачевно для многих офицеров.

15 апреля штаб флота получил телеграфное распоряжение Гучкова о том, чтобы в русском флоте по образцу флотов всех республиканских стран были сняты погоны и заменены нарукавными нашивками, а также чтобы были заменены романовские кокарды. Как известно, при перемене формы одежды всегда давался известный срок (большею частью годовой) для её донашивания. Здесь же изменение формы имело столь важное значение, что адмирал Колчак, в своём приказе 16 апреля предписывал всем офицерам флота изменить форму в одни сутки! Ни одно распоряжение о защите крепости от неприятеля со времени начала войны не потребовало такой срочности, такой всеобщей безумной беготни по магазинам (боясь опоздать и ничего не найти) и по портным буквально всех офицеров гарнизона, забросивших на это время все остальные дела, как это глупейшее распоряжение, приведшее к панике. Около полудня в некоторых местах Екатерининской улицы и Нахимовского образовались небольшие группы матросов, отлавливающих проходивших мимо офицеров и проводивших их к своей группе, где стоял матрос, державший в левой руке баночку с красной краской, а в правой — кисточку. Этой кисточкой он, не торопясь, с сознанием дела, замазывал красною краскою кокарды на офицерских фуражках, причём некоторые делали это довольно вежливо, а некоторые, пользуясь случаем, чтобы поиздеваться над офицерами, делали это грубо, не позволяя снять фуражку, и, будто нечаянно, капали краской на нос или на лицо офицера! Около двух часов дня некий прапорщик Юргенс (оказавшийся затем большевиком) прибежал во двор казарм 455-ой Екатеринославской дружины, собрал ополченцев, сказал (а вернее говоря, прокричал) им какую-то нервно-истерическую речь о значении погон как последнего, ещё не уничтоженного символа власти Романовых, тотчас сорвал с себя свои погоны и начал их топтать ногами, его примеру тотчас начали следовать разнузданные солдаты. Когда набралась довольно значительная кучка погон, то присутствовавшие на этом торжестве солдатские «дамы» и некоторые другие «свободные гражданки» подбежали к куче и тут же на глазах у всех присутствовавших показали высший порыв революционного благородства и начали «мочить» погоны…

В это же время совсем в другой части крепости, а именно на батареях южного отдела, в 3-й и в нестроевой ротах крепостной артиллерии, артиллеристы и сигнальщики-матросы начали срывать погоны с унтер-офицеров (фейерверкеров), бывших даже при исполнении служебных обязанностей.

На мой телефонный запрос штаб флота ответил, что распоряжение касается только моряков, а сухопутных не касается. Попытки, сделанные по телефону, чтобы остановить начавшиеся в разных отделах крепости безобразия, не могли ни к чему привести, так как всюду бегали матросы и доказывали, что мы своих солдат обманываем, так как в приказе Колчака рядом с перечислением чинов морских, перечислены и сухопутные: генералы, полковники, поручики и т.д., а кроме того, крепость морского ведомства и подчинена командующему флотом!

В 5 часов дня началась история и в Белостокских казармах, в 5-ом Черноморском полку, где под влиянием пришедших из города агитаторов солдаты начали срывать свои погоны; дежурный по полку офицер побежал в казарму к солдатам и попробовал уговорить их не совершать подобных действий, пока не будет получен надлежащий приказ по полку, но на него кинулась озверелая толпа солдат с криками «Ах, ты с.с.! Ты за царские погоны! Бей его!» Этот офицер спасся бегством, и только вечером удалось вступить на дежурство уже другому офицеру, но, конечно, без погон!

С 6 ч вечера кучки матросов начали бегать по улицам с ножницами в руках и без всяких разговоров срезать погоны с солдат. В это же время прибежали несколько испуганных писарей в штаб и в Управление артиллерии со срезанными с шинелей погонами. У одного из них погон был силою вырван вместе с рукавом.

По поводу описанных событий я всё время переговаривался по телефону со штабом флота, но безрезультатно. Весь этот день, как назло, я был очень занят по должности коменданта крепости по достаточно срочному вопросу рассмотрения жалобы рабочих подрядчика Бусыгина. Дело это рассматривалось комиссией под моим председательством при участии Государственного контроля. Дело в том, что с началом революции все начали что-то требовать. Предъявили какие-то несуразные требования и крепостные рабочие подрядчика Бусыгина о выплате им неких добавок с самого начала войны. Суммы получались миллионные. Бусыгин отказал, ссылаясь на штаб крепости. Тогда рабочие нажали на штаб крепости, который, рассмотрев их дело 23 марта и согласившись на добавки в будущем, в добавках за прошлое отказал. Через союз рабочих они подали на меня жалобу Колчаку. Последний принял сторону рабочих и приказал мне пересмотреть дело при участии представителей от рабочих и от Колчака. Сами понимаете — положение наше делалось невесёлым. Так вот, в разгар работы этой комиссии, когда меня рвали на части под влиянием страха угроз рабочих представителей, по всей крепости происходили инциденты с погонами и кокардами.

Уже около часа комендантским отделением штаба крепости (весьма монархическим) мне было доложено о том заколдованном кольце, в которое завтра попадёт всё сухопутное офицерство: приказ по флоту отредактирован так, что его можно толковать по-разному, в перечислении чинов наравне с наименованиями чисто морскими приведены чины и сухопутные; демократы нашего сухопутного гарнизона, когда им выгодно быть сухопутными, кричат, что мы сухопутные, когда им выгоднее быть моряками, кричат, что мы подчинены флоту. Ввиду завтрашнего празднования 1 Мая, необходимости офицерству принять участие в этом празднестве, из-за той спешности, с которою переодевается морское офицерство в течение одного дня, озлобление низов против всего старорежимного, в том числе и формы одежды, возможности в любую минуту какой-нибудь неожиданной провокации, и, принимая во внимание, что завтра будет уже поздно, так как все магазины и портные закроются, было необходимо в самом спешном порядке потребовать от штаба флота немедленного разъяснения: относится ли сей приказ только к чинам флота или и к крепостным. В первом случае просить штаб флота объявить нам о сём спешною телефонограммою, дабы ещё сегодня все в гарнизоне знали, что в сухопутном ведомстве погон снимать не полагалось.

Конечно, я согласился с докладом и приказал немедленно доложить об этом по телефону начальнику штаба флота капитану 1 ранга Смирнову, который уклонился от ответа. Тогда я сам обратился к Смирнову, указав на серьёзность положения, и просил его немедленно подойти к прямому проводу и спросить Ставку, относится ли упоминаемый приказ также и к крепости, и ответ Ставки безотлагательно сообщить мне письменно. Ответ мне необходим был письменный, ибо я имел основания не доверять Смирнову, и вообще со штабом флота у меня уже был опыт, показывавший, что этим господам, как только вопрос мог коснуться их «шкуры», ничего не стоило и отказаться от своих слов». В этом случае я не постесняюсь отдать приказ по крепости об оставлении без изменений формы одежды в сухопутном гарнизоне, что бы завтра ни случилось (хотя, боясь за офицеров, конечно, я предпочитал, чтобы ответ был утвердительным, т.е. что приказ относится и к сухопутным). Смирнов опять уклонился и сказал, что из-за такого пустяка он Ставку беспокоить не будет. Можно было думать, что Смирнов просто желает потешиться над несчастными сухопутными офицерами. Тогда, начиная терять терпение, я послал на корабль офицера, требуя определённого доклада адмиралу Колчаку. Был послан прапорщик Васильев, который сумел добиться категорического письменного ответа, и по возвращении в штаб доложил мне, что в штабе флота он застал подполковника Верховского, который в его присутствии с презрением доложил Колчаку, что штаб крепости сгущает краски, никакой опасности нет, что когда получат печатный приказ из Ставки, тогда и по гарнизону можно будет отдать, что это дело в крепости раздувают трусы и паникёры, что у них в Черноморской дивизии полный порядок и в голову никому не приходит задавать подобные вопросы, в доказательство чего он, Верховский, преспокойно идёт обедать в Морское собрание… А между тем, когда на корабле происходила описанная сцена, в казармах 5-го Черноморского полка солдаты срывали погоны и гонялись за дежурным офицером!

Когда мне об этом доложили, я вновь позвонил в штаб флота. Начальник штаба позвонил в Морское собрание, вызвал к аппарату Верховского и спросил его: каким образом могло случиться, что будучи только что на корабле, он докладывал, что у них в Черноморской дивизии всё благополучно, а вот из штаба крепости сообщают, что в пятом полку рвут погоны? Около 7 ч вечера мне позвонили из штаба флота с вопросом «На каком основании я осмелился отдать приказ по крепости о снятии погон, когда я на это не получил разрешения от Командующего флотом?» Я ответил, что никакого приказа я не отдавал и что вызванные для переписки приказа из полковых и дружинных канцелярий писари до сего времени сидят в штабе крепости и ожидают утверждения приказа, дабы его списать. <…>.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Эбергард Андрей Августович (1856—1919) — адмирал (1913). Окончил Морское училище (1878). Послужной список его флотской биографии довольно разнообразен: морской агент в Турции (1894—1896); командир канонерской лодки «Манджур» (1899—1901); в период подавления так называемого Боксёрского восстания в Китае временно командовал крейсером 1ранга «Адмирал Нахимов» (1900); и.д. начальника морского походного штаба наместника на Дальнем Востоке Е.И.Алексеева (1904—1905); командир эскадренных броненосцев «Император АлександрII» (1905—1906), и «Пантелеймон» (1906); помощник начальника Главного морского штаба (1906—1908); начальник Морского генерального штаба (1908—1911); командующий Морскими силами, затем флотом Чёрного моря (1911—1916); член Государственного совета и Адмиралтейств-совета (1917). Умер в Петрограде.

2 «Гебен» — германский линейный крейсер, проданный Турции в начале Первой мировой войны, в августе 1914г. вместе с другим крейсером — «Бреслау» — прорвался из западной части Средиземного моря в Стамбул. 3(16)августа на кораблях были подняты турецкие флаги. «Гебен», получивший название «Явуз Султан Селим», 16(29)октября совершил нападение на Севастополь, выпустив по городу около 60снарядов. В последующем неоднократно производил обстрел русского побережья и транспортов, избегая решительного боя с русскими кораблями. В январе 1918г. подорвался на минах и был уведён в Босфор.

3 Далее зачёркнуто: «Ананьин не пожелал поехать предст[авиться]».

4 Ананьин Аркадий Николаевич (1851—?) — генерал от артиллерии (1914). На службе с 1868г. Окончил Пиротехническое училище и Михайловское артиллерийское училище (1872). Занимал должности: столоначальник Главного артиллерийского управления (1878—1883); заведующий практическими занятиями Выборгской крепостной артиллерии (1883—1886); завхоз Выборгской крепостной артиллерии (1886—1890); командир батареи Выборгской крепостной артиллерии (1890—1898); командир Усть-Двинской (1898—1900) и Свеаборгской (1900—1904) крепостной артиллерии; заведующий артиллерийской частью Казанского военного округа (1904—1906); начальник артиллерии Варшавского военного округа (1906—1909); комендант крепости Севастополь (1909—1916). Уволен со службы по болезни (1917).

5 В документе несогласованно — «годного».

6 Каськов Митрофан Иванович (1867—1917) — контр-адмирал (1916). На службе с 1884г. Окончил Морское училище (1887). Мичман (1887). Капитан 1-го ранга (1911). Офицер оперативного отделения штаба Черноморского флота и портов (1905). Штаб-офицер стратегической части Главного морского штаба, затем Морского генерального штаба (1906—1910). Командир мореходной канонерской лодки «Донец» (1910—1912); командир линейного корабля «Пантелеймон» (1912—1916). Обеспечивал доставку морем из Мариуполя двух дивизий для поддержки наступающих частей Кавказского фронта. Начальник штаба командующего флотом Чёрного моря (1916). Зачислен в резерв чинов Черноморского флота (1917). Убит матросами-анархистами на Малаховом кургане в Севастополе.

7 Погуляев Сергей Сергеевич (1873—1941) — контр-адмирал Свиты его императорского величества (1916). На службе с 1891г. Окончил Морской кадетский корпус (1894); флаг-офицер при управляющем Морским министерством (1902—1905); морской агент во Франции (1906—1910); командир эсминца «Капитан Сакен» (1911—1913); командир крейсера «Кагул» (1913—1916); начальник 1-й бригады линейных кораблей Чёрного моря (1916); начальник штаба командующего флотом Чёрного моря (1916—1917); начальник управления по делам русских военных и военнопленных за границей (с 1919).

(Источник: "Военно-исторический журнал" - №10 - 2008г.
http://www.mil.ru/info/1068/11278/11845/25231/46968/54242/index.shtml)

Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ
  http://archive.archive.apologetika.eu/

URL этой статьи:
  http://archive.archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1443