МЕЧ и ТРОСТЬ

В.Черкасов - Георгиевский «Колчак и Тимирева»: Из готовящейся в печать новой книги

Статьи / Литстраница
Послано Admin 07 Ноя, 2005 г. - 18:34

Публикуется в сокращении Глава первая «ХИМЕРА (1915 – 1916)» – из новой книги писателя, готовящейся в печать в московском издательстве «Вагриус»

+ + +
Январский ветер с залива бьет по вечернему перрону Финляндского вокзала Петрограда и поезду на Гельсингфорс. Снежная буря взмывает к электрически сияющим «иллюминаторам» вагонов, опадая волнами хлопьев на примороженные буфера и пунктир рельсов будто на палубные корабельные швы.

Свет фонарей платформы пляшет, качаясь, свистящая стужа горько пахнет паровозной топкой. Анна Тимирева прижимается руками в собольей муфте еще и к черно-шинельному рукаву мужа, которого провожает новоиспеченным флаг-капитаном в штаб Балтфлота. Ему, герою Порт-Артура, – сорок лет, ей – двадцать два, успела выучиться в гимназии княгини Оболенской, а рисунку – в студии Зейденберга, и пару месяцев назад родила сына.

Сечет по лицам и сердцам петроградцев метель и война. В первые месяцы боев минувшего 1914-го, с которыми победно шли по Пруссии, много полегло русской Лейб-Гвардии. Среди знакомых Тимиревых в Питере нет ни одного дома не в трауре.

Звонят перед отходом поезда, толпа придвигается к вагонным площадкам. Суета, разноголосица на прощание. Как вдруг (зачарованно видит Анна и с непонятным восхищением даже отслоняется от мужа) перронный хаос торпедно торит фигура невысокого атлета в таких же золотых погонах, что и у супруга. Чернобровый горбоносый капитан первого ранга с ледокольным напором вышагивает – к ним, мимо, и уж стремительно исчезает к своему вагону.

Муж улыбается моряку вслед:

– Знаешь, кто это? Колчак-Полярный, – называет его прозвищем как ветерана северных научных экспедиций, в отличие от других флотских Колчаков. Добавляет с удовольствием: – Вместе учились в Морском корпусе, на последнем году состояли в одной роте, он – фельдфебелем, я – унтером.

Сергей Николаевич Тимирев, разгладив огромные усы, как всегда, с томительной нежностью целует в горячие губы красавицу-жену и исчезает в тамбуре.

Он мог бы еще многое рассказать об их с Колчаком однокашничестве и после кадетского корпуса. Ведь вместе дрались с японцами на флоте и в крепости Порт-Артур, за что потом получили Золотое Георгиевское оружие – саблю с надписью «За храбрость», хотя до награды обоим пришлось пройти японский плен. Потом их пути разошлись по склонностям призвания. Тимирев служил на «Цесаревиче», флагманском броненосце 1-го Гвардейского отряда, затем был удостоен четырехлетней службы старшим офицером на яхте «Штандарт» Его Императорского Величества, а перед нынешним назначением командовал учебным судном Морского корпуса «Верный» с матросами-кадетами.

Александр Васильевич Колчак еще в 1906 году к боевым орденам получил Большую Золотую Константиновскую медаль "за необыкновенный и важный географический подвиг, совершение которого сопряжено с трудом и опасностью". Ее вручили Колчаку на объединенном заседании двух отделений Императорского Русского Географического общества после того, как он сделал доклад о своей экспедиции в 1903 году на остров Беннета. Высшую награду этого авторитетнейшего учреждения Александр Васильевич оправдал и тем, что в 1909 году в "Записках Императорской Академии Наук" вышла его монография "Лед Карского и Сибирского морей" – главный научный труд по результатам полярных экспедиций, в которых он участвовал. А начал писать ее, тогда – лейтенант, Колчак зимовками на Таймыре и Новосибирских островах.

Вернувшись домой с вокзала, Анна склоняется над качалкой спящего сынишки, впитывая тишину и тепло квартиры. Зябко и представить ей, родившейся, росшей в Кисловодске, что теперь придется перебираться вслед за мужем в Гельсингфорс (нынешние Хельсинки), еще более чем Петроград продутый с холодного моря. Так же вместе со своей семьей она очутилась из детства в жаркой городской долине подле прекрасных гор сначала в Москве, где отец по просьбе П.И.Чайковского стал директором консерватории, потом – гимназисткой в Петербурге, таком беспощадным свечением белых ночей. А кисловодскими лунными ночами она с девочками иногда взбиралась на Синие горы, чтобы к рассвету быть на горе Джинал, пока облака из ущелий не закроют для обзора Эльбрус и великолепную снежную цепь вершин. Ранним утром открывался перед взором горный горизонт, розовый от зари. И весь день после Аня ходила с этим праздником в душе.

Александр же Колчак был коренным петербуржцем, в буквальном смысле – с Обуховского завода. Род Колчаков древен, весьма своеобразен корнями. Эта фамилия в переводе на русский означает "рукавица": "рука" по-турецки "кол". Идут эти ежовые рукавички еще от половцев, загнанных татаро-монголами в Венгрию. Потом прослеживаются от Илиас-паши Колчака, тот был сербскохорватского происхождения, христианином-славянином, принявшим мусульманство. Он стал начальником знаменитой Хотинской крепости и отмечен в оде Ломоносова на взятие Хотина.

Колчак дослужился до визиря султана, но в 1739 году в очередной русско-турецкой войне в том самом Хотине попал в плен вместе с семьей. Его правнук служил уже в российском Бугском казачьем войске. А в документах времен царствования Павла I и Александра I фигурирует сотник этого войска Лукьян Колчак – прадед каперанга, в которого с первого взгляда влюбилась на Финляндском вокзале Анна Тимирева.

Отец воюющего зимой 1914 г. с немцами из Гельсингфорса флаг-капитана А.В.Колчака служил офицером морской артиллерии, сражался на Крымской войне и защищал Малахов курган. Раненым попал в плен к французам. Потом закончил Институт корпуса горных инженеров. Практиковался по металлургическому и оружейному делу на уральском Златоустовском заводе. Затем Колчак-старший переехал в Петербург и служил приемщиком Морского ведомства на Обуховском сталелитейном заводе. Вышел в отставку генерал-майором. Его супруга была из донских казаков и херсонских дворян. О ней и об отце сын А.В.Колчака Ростислав в эмигрантском Париже писал:

"Воспитывалась она в Одесском институте и была очень набожна... Александр Васильевич ее очень любил, и на всю жизнь сохранил память о долгих вечернях, на которые ходил мальчиком со своей матерью в церковь где-то недалеко от мрачного Обуховского завода, вблизи которого они жили по службе отца. Александр Васильевич был очень верующий, православный человек; его характер был живой и веселый (во всяком случае, до революции и Сибири), но с довольно строгим, даже аскетически-монашеским мировоззрением. У него были духовники-монахи».

…Колчаковскую притягательность, харизму неведомым образом рассмотрела и почувствовала за мгновения на перроне Анна. И важно – в перекличку с набожностью Александра Васильевича – указать на такое же отношение к Богу А.Тимиревой.

Она писала о своей московской жизни:

«Папа был единоверцем (старообрядцем умеренного течения, связанного с официальной Православной церковью. – В.Ч.-Г.), и всех нас крестил единоверческий священник отец Иоанн Звездинский, живший в Лефортове, где была единоверческая церковь. Но так как ездить туда было далеко, то по воскресениям нас водили в ближайшую православную церковь, а в Лефортово возили только раз в год, на вынос плащаницы. С вечера укладывали пораньше, с тем чтобы разбудить в 11 часов – служба начиналась около 12 ночи (спать, конечно, никакой возможности). Нанималось ландо, туда насыпались дети и садились родители. Холодная ночь ранней весны, спящая Москва необыкновенна. В церкви мужчины стоят отдельно – справа, женщины – слева. Нам повязывают на голову платки: так полагается. Каждому круглый коврик для земных поклонов. Поклоны кладутся по уставу – все сразу; их очень много, болят спина и колени. Поют по крюкам, напевы древние; иконы – старого письма. Плащаницу выносят на рассвете, крестный ход идет вокруг церкви со свечами. Холодно, знобко и, главное, необычайно, незабываемо. Папа любил это пение и терпеть не мог концертного пения в церкви – вероятно, из-за чувства стиля».

Как же странно, что Анна Тимирева в самом беззаветном роке свяжет жизнь вместе с Александром Колчаком (так же, как она, до того счастливо женатым) – с еще более старшим, чем ее муж. И короной страсти в большевистской темнице Анна повенчается с Александром перед его смертью на эшафоте.

(Продолжение на следующих стр. 2, 3)

* * *
Рассмотрел Тимиреву и получил свой магнетический удар в сердце Александр Васильевич вскоре в Гельсингфорсе на квартире их общего с Тимиревым друга, тоже порт-артурца, командира броненосца «Россия» каперанга Н.Л.Подгурского. Анна приехала из Петрограда к мужу на три дня, чтобы подготовить свой переезд сюда с ребенком.

Глядя в застолье на остывающих после недавних боев офицеров, сгрудившихся здесь как в кают-компании, Анна думала, что война на море не похожа на сухопутную. Моряки или гибнут вместе с кораблем, или возвращаются из похода в привычную обстановку порта в приморском городе. И от этой турнирной рыцарственности, невозможности, как у армейцев, сидеть в грязных окопах, мокнуть под дождем на позициях, оказываться в порыжелой, мятой шинели, флотские офицеры неувядаемо элегантны. Совсем не случайно, что на корабли шли представители лучших аристократических родов России.

У Анны лежало камнем на сердце, что почти все петербургские мальчики, с которыми она встречалась в юности, уже погибли в гвардейских полках. В каждой близкой ей семье кто-нибудь был на фронте, от кого-то не было вестей, кто-либо ранен. Трудно было в Питере попасть на застольную встречу, где еще умели радоваться. Она с начала войны об этом забыла. В гельсингфорсский вечер с нее будто сняли мрак и тяжесть последних месяцев. Анне стало легко, весело и потому, что, как всегда в компании, Александр Васильевич был ее центром.

Она видела, как он прекрасно рассказывал; и о чем бы ни говорил - даже о прочитанной книге, оставалось впечатление, что это им пережито. Весь вечер они провели рядом, «невольно» располагаясь неподалеку друг от друга.

Долгое время спустя Анна спросит Александра Васильевича, что он подумал тогда о ней у Подгурского? И он восхищенно ответит:

– Я подумал о вас то же самое, что думаю и сейчас…

Капитан Колчак по своему родословцу, белоснежной военной косточке был образцом джентльменства и рыцарства, с которым по этим качествам из Белых вождей мог сравниться только флигель-адъютант Свиты Его Императорского Величества, получивший в первые же дни этой войны первый офицерский Георгий, конногвардейский ротмистр барон П.Н.Врангель. От того, что Колчак влюбился в самом разгаре на Балтике сражений с кораблями командующего германским флотом принца Генриха Прусского, он как на турнире со щитом фамильного герба дрался во всем блеске своих возможностей. Словно из окошка терема над унылыми финскими шхерами, фьордами не сводила глаз Анна с его миноносца…

В Морском Генштабе Колчак теперь был главой оперативного отдела, так сказать, заведуя Балтфлотом, театр которого был главным в надвигающейся войне. Участвуя во флотских маневрах, Колчак быстро стал специалистом в области боевых стрельб, минного дела, использования торпед. Занимаясь военным судостроением, Колчак разрабатывал детали нового типа крейсеров. В боевой подготовке флота Его Императорского Величества произошел перелом.

С весны 1912 года Колчак уходит в плавсостав Балтийского флота, которым командовал тоже умница адмирал Н.О. фон Эссен. Здесь Александр Васильевич служит в минной дивизии капитаном эсминца "Уссуриец", затем – на дивизионной базе в Либаве, где живет его семья, в которой сын Ростислав и дочь Рита. В декабре 1913 года Колчаку присваивается звание капитана 1-го ранга, командующий Эссен назначает его флаг-капитаном по оперативной части у него в штабе на броненосце "Рюрик". В то же время Александр Васильевич командует одним из лучших эскадренных миноносцев "Пограничник", посыльным командующего в течение года.

С весны 1914 года Колчак сосредоточен на ускоренной подготовке флота к боевым операциям. Он уточняет и развивает стратегические идеи защиты Балтийского моря, разработанные при нем в Морском Генштабе. Накануне войны Колчак успевает послужить и в отряде подводного плавания Балтфлота. Там непосредственно в первый день войны Александр Васильевич сделал первое боевое задание флоту и осуществил – закрыл сильным минным полем вход в Финский залив.

С начала войны Колчак, помимо разработки оперативных заданий, планов, постоянно шел в прямое дело. В декабре 1914 года уже мастером ведения минной войны капитан Колчак во главе отряда крейсеров забрался в немецкое расположение и сумел поставить заграждения за островом Бронхольм у Карколи.

…В феврале, вскоре после встречи с Анной, капитан Колчак, командуя четырьмя миноносцами, рано утром шел к Данцингской бухте по морю с массой льдин. Он вел между ними свои корабли со слабыми бортами, отлично используя опыт Колчака-Полярного. Зима была метельная, но не морозная, а на воде ветер хуже стужи. Море мощно не замерзало, покрываясь лишь тонким льдом, промозгло паря из проломов.

Колчак стоял на головном миноносце в рубке с его командиром, радуясь, что к скверному сейчас для германцев туману повалил и снег. Его корабли призраками скользили к бухте со стоянкой их флота, где немцам никогда не приходило в голову, что сюда могут приблизиться русские. Снег плотным тюлем висел над морем, как не пожирали его бахрому волны. Миноносцы двигались на грани «видимость – ноль».

У самой Данцингской бухты в ветряную прореху хлопьев мелькнули тени вражеских кораблей. Три их гуськом уходили мимо вдаль, показывая русским местную дорогу с чистой водой. Вахтенные германцев и не подумали как следует глянуть в приоткрывшееся снежное окно, где замерли «стоп-машиной» колчаковские миноносцы. Там, как им показалось, тягуче, грозно в тумане и снегопаде колыхалось лишь ледяное крошево.

«Малым вперед» выдвинулись на чистую воду русские. Начали ставить первую партию мин: летели вниз, грузно плюхаясь в воду со снежным салом, рогатые шары. И потекла упругая «посевная» на закруживших вокруг бухты миноносцах: новую партию гнали на бесшумных вагонетках к борту, сверяли по картам глубины, снимали кольцевую оплетку минрепов, метая мины на смертоносный урожай врагу.

Так под командой Колчака выставили 200 мин. На них подорвались 4 крейсера, 8 миноносцев, 11 транспортов немцев. После этого принц Генрих Прусский приказал своим кораблям не выходить в море, пока не найдутся средства борьбы с русскими минами.

* * *
К веcне Анна с сыном совсем переехала в Гельсингфорс, семья Тимиревых поселилась в освободившейся квартире Подгурского (столь «мемориальной» для новой хозяйки первым свиданием с Колчаком). Она была с мебелью, дом на бульваре невдалеке от моря. Анне все здесь и окрест нравилось – красивый, очень удобный, легкий какой-то город. И близость моря, и столь теперь нужные ей белые ночи, когда мыслям об Александре Васильевиче будет меньше мешать сон. От всех этих новых ощущений у Анны просто дух захватывало. Иногда, идя по улице, она ловила себя на том, что начинает бежать бегом.

Гельсингфорс был жизнеутверждающе аккуратен. Зимой солнце звонко сияло на заметенных к панелям сугробам, на инее деревьев. Под их ровными кронами дома голубоватого камня затейливо теснились по чистеньким нешироким улицам. В утреннем порту, когда ночью подмораживало, парадно гладким становился лед рейда.

Затяжная весна к маю наконец победила. Город утонул в листве бульваров и садов. Он стоял на граните своих набережных у тихой воды самым пригожим и хозяйственным образом. Игрушечно плыли трамваи между убористо-броских витрин магазинчиков, и лишь на Эспланаде они роскошно высверкивали во все стены. Молчаливы полицейские в черных сюртуках, но галдит смесь шведской и финской речи неторопливой толпы, так же надписи на двух языках испестрили вывески, таблички с названиями улиц. И мудрены прически поголовных местных блондинок, молочна свежесть их щек…

« - Однако он не отрывал у Подгурского весь вечер глаз от меня», – думает Анна, вживаясь в комфортабельный уклад, несмотря на войну, этого иностранного города: газовые плиты, центральное отопление, безукоризненные уличные уборные, буфеты-автоматы.

Как бы мило тут не казалось, но якорно вонзалось, что в Гельсингфорсе стоил флот России, теперь – воюющей империи. И среди разношерстности шведско-финских и российских чиновников, врачей, торговцев, финансистов, самой разной интеллигенции флотские офицеры Его Величества блистали украшением и самым органичным верхним слоем их общества. Перед офицерской работой там, за рейдами, громом пушек, бурунами торпед и взрывами мин, меркли самые богатые и породистые здешние люди, бледнели любые престижность и занятия. Русские моряки были хозяевами порта-города и стали героями этой столицы флота.

Капитанская жена Анна Тимирева чувствовала себя здесь так же, как матушка-супруга батюшки-священника во вверенном тому приходе. И это ее еще острее тайно обуревало, потому что она теперь думала о двоих, кому обязательно надо вернуться из сражения. Она была невыносимо эмоциональна, страдая от богатства рушащихся на нее звуков, каких-то неотвязных мелодий в душе, ведь они сопровождали Аню с появления на свет у выдающихся музыкантов-родителей. Француз Бержерон гораздо позже, из окружения Верховного правителя России Колчака, оценивший женскую прелесть Анны, не смог понять одну из артистических причин этого, заикнувшись лишь о ее якобы «простом» казачьем происхождении.

Из терских казаков Сафоновых был только ее дед по отцу, но и он выслужил чин генерал-лейтенанта, командовал Терской казачьей бригадой, потом – 2-й Кавказской казачьей дивизией. Отец, выпускник Александровского лицея и Петербургской консерватории, помимо руководства Московской консерваторией, являлся главным дирижером концертов Русского Музыкального общества. Сподвижник великих Чайковского и Танеева, он создал свою пианистическую школу, среди учеников которой знаменитые А.Н.Скрябин, А.Ф.Гедике, сестры Гнесины, Н.К.Метнер, А.В.Гольденвейзер. Дед Анны Тимиревой-Сафоновой по матери – министр финансов И.А.Вышнеградский, занимавший этот пост с 1888 по 1892 годы. Никто иной, как он, выдвинул могущественного позже С.Ю.Витте в качестве государственного деятеля. А мама Анны окончила Петербургскую консерваторию по классу пения с золотой медалью, концертировала в 1880-е годы.

Ближе к лету в Гельсингфорс перебралась и семья Колчаков. Жена Александра Васильевича с пятилетним сыном Славушкой, как его все называли, остановились пока в гостинице. И потому что до этого Колчаки заглядывали к Тимиревым на квартиру, а не застав, оставили визитки, Анна с мужем пришли с ответным визитом.

Они застали там еще нескольких общих знакомых. Софья Федоровна Колчак рассказывала о том, как они выбирались из Либавы под ураганом немецких снарядов. Те еще в прошлом году обещали снести город с лица земли. Софье Федоровне пришлось бросить там много имущества. У нее был дар рассказчицы.

Тимирева разглядывала с ног до головы эту высокую, стройную женщину моложе 42-хлетнего Колчака всего на пару лет. И странно для положения Анны – та ей очень понравилась, прежде всего тем, что весьма отличалась от других жен морских офицеров, была более интеллектуальна. Что всерьез говорить о местных русских дамах? У многих целью жизни было покрасивее обставить гостиные легкой финской мебелью, непременно повесить над крахмальными скатертями столов грандиозные абажуры. Они со всем вниманием поддерживали в своих апартаментах нерусскую чистоту с помощью финнок-горничных, и высшей приметой их здешних традиций было есть перед супом простоквашу с корицей без сахара…

Через несколько дней Анна чудесно встретила Колчака наедине. Город был по-военному затемнен, и лишь кое-где мерцало его обычное освещение синими лампочками. Монотонно падал дождь, Анна брела, укрываясь зонтом, думала:

«Как тяжело все-таки на всех нас лежит война. Одя, – как называла она сына Владимира уменьшительно от Володи, – мой еще такой маленький. Как страшно иметь еще ребенка…»

Что-то поманило ее на тусклой улице, она вскинула глаза – навстречу шел Колчак! Они остановились и в смущении заговорили пустые вежливые слова. Глаза их твердили другое.

Поболтали под проливным дождем несколько минут, договорились, что вечером с супругами встретятся в компании друзей. Колчак зашагал дальше.

Какая удача была ей застать в Гельсингфорсе Александра Васильевича, редко сходившего с кораблей на берег… А он признается ей позже:

"Когда я подходил к Гельсингфорсу и знал, что увижу вас, он казался мне лучшим городом в мире".

После того, как капитан скрылся в дожде, Анна вдруг отчетливо подумала:

«А вот с этим я ничего бы не боялась. – Она спохватилась, в голове мелькнуло лицо мужа, его нежный и робкий взгляд. Она сумела покраснеть даже на сыром воздухе, воскликнув про себя насчет Колчака: – Какие глупости могут прийти в голову!»

Однако где бы теперь они на людях ни встречались, всегда выходило так, как в их первый вечер у Подгурского. В большой и малой компании их стулья, кресла оказывались рядом, между ними находились, вспыхивали остроумные замечания, слова, от которых легко завязывался общий разговор. А если его русло уходило в сторону, они слаженно уводили струйку своей беседы в сторону. Говорили обо всем на свете и не могли наговориться. На самом пике их многозначительных слов, самой доверенной ноте более мудрый Колчак пытался остановить этот поток:

– Не надо, знаете ли, эдак уж расходиться. Ведь кто знает, будет ли еще когда-нибудь так хорошо, как сегодня.

Бывало, что их солирование бросалось в глаза, когда все в гостиной уже уставали. Но этим двоим было мало. Их несло как на гребне волны. Миной-рогаткой? Но Анна потом всей собой ощущала: так хорошо, что ничего другого и не надо.

Грешно-то как, иногда спохватывалась она, ведь война… О том, что у нее есть муж, а у Колчака жена, уже потерявшая двоих деток, Анна после таких встреч думала все меньше.

Как некстати в этом затемненном от обстрелов городе обрушилась на них любовь! А раньше его лоск и нравы были словно созданы для романов.

По вечерам в уют гельсингфорсских квартир вплывало блестящее флотское офицерство. С великой и милой небрежностью они осведомлялись у хозяйки, можно ли снять оружие. И отражением несравненного превосходства бросали кортики на столики в прихожей. Полировка и зеркала рождали фейерверк отражений и роскоши от слоновую кости, золота их рукояток, переливчатого муара черных портупей. Потом господа с дамами катили на авто в ресторации "Фения", "Берс", «Сосьете».

Рестораны так были легки музыкой, светом, тонким ужином и вином, так молниеносны флиртами и тягучи движениями в танцах. И куда торжественнее фраков слепило гладкое сукно форменных сюртуков и кипенных уголков воротничков. Море за окнами всегда торопит гнаться за жизнью, поймать радость и женщин. А ведь кто-то еще тогда, перед кровавой и тягучей этой войной столь негодовал, чудак, что забыл флот кругосветные трехгодичные плавания, что корабли только и стоят на рейде. Море, наконец, всех их позвало не пить вино и мечты, извечную влюбленность женщин в моряков, а шептать молитву перед боем, когда по-флотски нужно одевать чистое белье на смерть.

Но было же было, как ненастно и ныне горело в сердце приземистого горбоносого капитана и женщины, не могущей спать от нескончаемой музыки в душе. Было и будет, что моряки мгновенно влюбляются в женщин, и те – в мореманов, как будто эскадра утром надолго уходит в океан.

За полночь рестораны выбрасывали в засиненный фонарями город пары в черных пальто с золотыми погонами и шелковых манто. Автомобили несли их к отдельным ходам холостых квартир, где автоматические выключатели гасили свет, и можно было целоваться сразу на входе. И были еще вперемешку со свежим постельным бельем коробки конфет и ликер бенедиктин.

Ничего из этого не суждено Анне и Александру. Они позволят себе интимное лишь после того, как Анна окончательно расстанется с мужем, а Александр Васильевич начнет процесс о разводе со своей женой. Их близость произойдет лишь в Токио жарким летом 1918 года. А потом жить им вместе останется лишь полтора года в Омске, хрустальном от морозов и славы белых офицеров, где ныне вознесся памятник возлюбленному Анны Тимиревой – в какой-то мере и монумент их верной любви.

* * *
…Александр Васильевич навещал своих, приезжая из Ревеля, обязательно бывал в других домах. Анна Тимирева потом вспоминала об этом времени:

«Я была молодая и веселая тогда, знакомых было много, были люди, которые за мной ухаживали, и поведение Александра Васильевича не давало мне повода думать, что отношение его ко мне более глубоко, чем у других. Только раз как-то на одном вечере он вдруг стал усиленно ухаживать за другой дамой, и немолодой, и некрасивой, и даже довольно неприятной, а мне стал рассказывать о ее совершенствах».

Вот тогда Анна решила побороться за право стать единственной у человека, которого полюбила. И так удачно пришел ей на ум один из «Странных рассказов» Г.Уэллса «Мистер Скельмерсдэль в Царстве Фей», и она, не сводя ясных темно-карих глаз с Александра Васильевича, своим певучим голосом стала ему многозначительно рассказывать эту историю.

А дело в том, что простой сельский житель Скельмерсдэль поссорился со своей невестой, пригорюнился и, устав от переживаний, заснул в саду на пригорке. Очнулся он в подземном царстве фей. Они были несравненного изящества и красоты, во всех давно известных возможностях всеведения и доброты своих натур и характеров. И надо же, одна волшебница полюбила его… Но странный Скельмерсдэль не нашел ничего лучшего, учтивого, как начать делиться с этой феей своими чувствами в отношении его невесты. Он стал рассказывать влюбленной чаровнице о своей невесте, о том, как они станут жить, когда поженятся. Разговорился вплоть до того, что объяснил, как они купят повозку и будут в ней разъезжать, торгуя всякой всячиной.

Скельмерсдэль плел-плел и никак не мог остановиться. А фея взволнованно смотрела на него в огромном недоумении. Когда селянин, наконец, замолчал, влюбленная волшебница тяжело вздохнула и, печально поцеловав, отправила его от себя. Скельмерсдэль проснулся на том же пригорке. Потом он стал как потерянный, никак не мог забыть, что видел, свою фею… Невеста, которая дотоле была для него смыслом жизни, показалась ему неуклюжей, во многом бездарной, совсем заурядной девушкой. Отныне все в ней стало не так для этого незадачливого англичанина. Теперь он мечтал любым способом снова попасть в подземное царство. Но как Скельмерсдэль не пытался повторить сие, ему уж больше такое не припало, не удалось увидеть фею.

Анна с глубокими модуляциями голоса, с артистическими гримасками рассказывала это, обращая историю с феей в шутку. Однако чуткий на всевозможное, нервически подвижный и решительный Колчак замолчал после ее первых слов и не отрывал от Анны почти немигающих глаз в течение всего рассказа. Она остановилась, теперь он отвел глаза и задумался. Ее торпедка попала в цель!

Какая пригоршня милых гельсингфорсских вечеров им выпала… И каждый раз их сердца пронзала радость встречи, счастье видеть друг друга близко.

Был как-то вечер в Морском собрании, куда все дамы пришли в русских костюмах. Перед этим Анна долго обдумывала и подбирала себе наряд. К ее лицу с плавными линиями лба, бровей, носа, губ особенно шел русский стиль, и она остановилась на блузке с высокой, под начало прически, стойкой воротника и сарафане. Подобрала точную тональность их цветов к своим волосам и всегда сияющим глазам. Еще – бусы со звеньями крупных камешков, узорчатый кокошник, из-под которого выбилась челка… В Собрании оказалась самой обворожительной из молодых дам.

На этот раз Колчак не смог скрыть своего восхищения. Он горячо просил ее сфотографироваться в этом костюме и дать ему карточку. Анна на следующий же день сделала это, портрет вышел удачный, напечатали несколько копий. Преподнесла фото ему и другим друзьям, чтобы не бросилась в глаза эдакая его и ее стремительность.

Однако в их узком кругу что-то скрывать долго было невозможно. Вскоре один из офицеров с легкой улыбкой обронил ей:

– А я видел ваш портрет у Колчака в каюте.

– Ну, что ж такого, – небрежно ответила она, – эта фотография есть не только у него.

– Да, но в каюте Колчака был только ваш портрет – и больше ничего.

Это правда, что Александр Васильевич думал о ней в свободные часы почти неотрывно. Потом он попросил у Анны еще одну фотокарточку меньшего размера, смущенно пояснив своей фее:

– Видите ли, большую я не могу брать с собой в походы.

Капитан предпочел спрятать ее более миниатюрный портрет у себя в кителе подальше от любопытных и не расстался с ним до своей гибели.

* * *
…В начале 1916 года карьера Колчака стремительно взмывает. В апреле ему присваивают звание контр-адмирала, а в июне – вице-адмирала.
Этим летом Анна Тимирева жила с сыном, которому было уже почти два года, на даче вместе с ее лучшей подругой, тоже капитанской женой Е.И.Крашенинниковой и ее детьми. У Славушки была няня, да и подруга могла приглядеть за мальчиком, Анна 18 июля отправилась на день своего рождения к мужу в Ревель. На пароходе она узнала, что Колчак назначен командующим Черноморским флотом и вот-вот должен уехать в Севастополь. Господи, вот почему сердце позвало ее в дорогу, проносилось в голове, когда она с палубы все выглядывала и выглядывала словно не желающий появляться Ревель.

До этого известия Анне никогда не приходило в голову, что их отношения с Александром Васильевичем могут изменится, что вдруг разъединится канат их незримого и безмолвного для других телеграфа, который и существовал только для того, дабы выстучать новый день и час их следующей встречи… И Колчак внезапно уезжал надолго; было очень вероятно, что никогда они больше не встретятся.

«Как же так, – гнулась она на палубе под порывами ветра и водопадом чувств, – весь последний год этот человек был мне радостью, праздником. Если бы разбудил ночью и спросил, чего я хочу? Ответила бы одно – видеть тебя!»

На этот раз степенный Ревель, изукрашенный башенками, фронтонами, в прибалтийском стиле летящими вверх-вниз, оперенными щитами и геральдикой, не привлекал ее глаз, она шагала старыми скверами на квартиру мужа, с замиранием сердца думая: а вдруг не удастся в самый последний раз увидеться с Александром Васильевичем?

Оказалось, что в тот же день Тимиревы приглашены на обед к капитану Подгурскому, который обосновался тут с молодой женой. Телефонировавший им Подгурский сказал, что Колчак тоже приглашен, но очень занят, сдавая дела Минной дивизии, вряд ли сможет быть.
Однако адмирал Колчак, с двумя новенькими орлами на погоне, прибыл. Подвижный как ртуть, он шагнул в столовую, одной рукой отшвыривая фуражку, другой – поднимая над завитками короткой прически со стрелой пробора два букета. Один преподнес хозяйке дома, второй – Анне! Так вот почему он сумел вырваться из штаба – узнал, что она здесь… И как всегда они были неразлучны на обеде во взглядах и словах. Он просил разрешения у Анны писать ей, она счастливо кивала.

Адмирала видели грустным-грустным в госпитале, когда перед ранеными знаменитая Е.А.Сорокина запела его любимый романс «Гори, гори, моя звезда». Она сидела у камина в кресле подле гитариста в шелковой косоворотке и длинном жилете, а Колчак – перед ней, склонив голову, рядом с сестрой милосердия. Как не печалиться, когда только-только обретаешь и, возможно, теряешь навсегда?

Звезда надежды благодатная,
Звезда моих минувших дней!
Ты будешь вечно незакатная
В душе тоскующей моей!

Целую неделю адмирал и его фея прощались, утопая в улученных встречах до бездонных глубин и необъяснимых полетов. Будто бы потеряли голову, виделись ежедневно – по той или иной оказии, пустячному поводу, хитроумной для других придумке.

Проводы адмирала Колчака были в летнем Морском собрании, куда явилась масса народа, все, кто знал и не знал знаменитого минера и морского охотника. Его любили и гордились: в 42 года самый молодой адмирал на посту командующего флотом. А у влюбленных свои приметы, Собрание располагалось в роскошном парке Катриненталь. Его затеял и от всего сердца приказал посадить, назвал дорогим именем Император Петр Великий в честь своей Царицы Екатерины, которую, несмотря на всевозможные препоны и интриги, заветно любил.

Когда застолье отзвенело, Александр Васильевич с Анной скрылись в аллеи. Шли по ним наугад, что-то несущественное говорили, то присаживались на скамейки под каштанами, то снова поднимались, устремляясь по дорожкам, с тоской ощущая, все время гоня мысль о самом последнем миге сегодняшнего прощания. Не могли расстаться.

Ей было 23, она не выдержала и вдруг сказала пересохшим ртом:

– Я люблю вас…

У него окаменело лицо, адмирал проговорил растерянно:

– Я не говорил вам, что люблю вас.

– Это я говорю, – взмыл голос феи. – Я всегда хочу вас видеть, всегда о вас думаю, для меня такая радость видеть вас. Вот и выходит, – четко, отрешенно произнесла она, – что я люблю вас.

У него побледнело лицо, а глаза засверкали, потому что в них отражались миллионы солнц его горящей звезды:

– Я вас больше чем люблю!

Теперь их руки не расставались, они бродили до темноты по каштановым аллеям Катриненталя.

Анна, пережив ночь, когда мимо ее камеры уведут на расстрел того, кто ей сейчас сказал признание выше чем клятва, пройдя свои 30 лет тюрем, лагерей, ссылок, напишет об этом каштановом вечере будто снова выдохнет слова на аллее Катриненталя:

«Нам и горько было, что мы расстаемся, и мы были счастливы, что сейчас вместе, – и ничего больше было не нужно».

В этих местах они уж не встречались наедине. На вокзале Анна стояла в огромной толпе провожающих Александра Васильевича. Он поклонился ей и как бы в обмен на ту карточку, где она несравненной русской красавицей в кокошнике, преподнес Анне свою фотографию, где был снят вместе с самыми близкими ему офицерами Балтийского флота.

Глядя на адмирала Колчака, этого триумфатора, бесподобного по мужественности, таланту, объятого взглядами и речами восторженных героев-балтийцев и прослезившихся дам, Анна запаниковала. Она внезапно ничтожеством ощутила себя, неудавшуюся художницу, суетливую маму, чужую жену, перед этим человеком, которому империя вверила целый флот, исторически бьющийся за столь пресловутые и кровавые для русских моряков черноморские проливы!

У Анны затрепетало сердце:

«Вот и конец. Будет ли он писать мне? Ведь у него совсем новая жизнь, теперь другие люди. И ведь он… увлекающийся человек».

Таковы феи в сказках и наяву. А своего Александра Васильевича Анна называла химерой. Что мы знаем об этом существе? В мифологии – чудище с головой и шеей льва, в готике – скульптура, олицетворяющая пороки; их изваяния, например, облепляют снаружи парижский собор Нотр-Дам, как бы брызжа в разные стороны от святыни христианства внутри.

А в переносном смысле химера – это необоснованная, несбыточная мечта. Сие, должно быть, и вкладывала Анна в слово.

И кто же фея? Это волшебница, добрая колдунья, прелестная ведьма, какой предстала потом у писателя М.Булгакова обнаженная Маргарита на помеле. В церковном значении «прелесть» – соблазн.

Фея и химера. Как все-таки и, казалось бы, в случайных словах, остро, неподдельно даже в тумане страсти, ощущая грань греха, чувствовали себя эти двое православных людей, созданных укладом русского дворянского XIX века.

Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ
  http://archive.archive.apologetika.eu/

URL этой статьи:
  http://archive.archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=191