МЕЧ и ТРОСТЬ

В.Черкасов – Георгиевский «На коне бледном»: Очерк о Б.Савинкове

Статьи / Литстраница
Послано Admin 05 Янв, 2006 г. - 11:31

ОТ РЕДАКЦИИ МИТ: В серии издательства «Вагриус» «Мой 20 век» только что вышел в свет однотомник мемуаров, публицистических работ, писем известнейшего российского террориста, активного участника Белого Движения Б.В.Савинкова «Воспоминания террориста» (М., Вагриус, 2006. – 600 с.; иллюстрации). Составителем, автором вступительной статьи и примечаний этой книги является писатель В.Г.Черкасов-Георгиевский. Предлагаем вашему вниманию расширенный интернет-вариант его книжной вступительной статьи, представляющий собой очерк.

+ + +
НА КОНЕ БЛЕДНОМ

Свою первую повесть «Конь бледный» уже прошедший кровь и ужас террора 27-летний Борис Савинков написал вскоре после революционных беспорядков 1905 года в «тяжелом похмелье» от этих событий. Как в убийствах выдающихся лиц империи, так и в литературе, у него были талантливые наставники. Мать Савинкова, сестра знаменитого художника-передвижника Ярошенко, – популярная в свое время писательница, выступавшая под псевдонимом С.А. Шевиль. Опекавшая его позже поэтесса Зинаида Гиппиус придумала Савинкову псевдоним В. Ропшин и название ставшего бестселлером "Коня бледного".

Написав свою первую вещь, Савинков выплеснул в нее то, что было злободневной сущностью его жизни. Апокалиптические слова эпиграфа повести о «коне бледном» «всадника Смерть», за которым «следует ад» – как бы зловещее свечение пути боевой организации (БО) эсеров, на котором конь в отсветах пролитой крови бледен, а седок – нежить вроде судьбы самого Генерала БО, как потом прозвали Савинкова. Об этом и рассказывает главный герой повести террорист БО Жорж: «Говорят еще, – нужно любить человека. А если нет в сердце любви? Говорят, нужно его уважать. А если нет уважения? Я на границе жизни и смерти. К чему мне слова о грехе? Я могу сказать про себя: "Я взглянул, и вот конь бледный и на нем всадник, которому имя смерть". Где ступает ногой этот конь, там вянет трава, а где вянет трава, там нет жизни, значит, нет и закона. Ибо смерть – не закон».

Группа Жоржа «революционно» убивает генерал-губернатора, а сам Жорж расстреливает мешающего им с любовницей ее мужа. Жорж мучительно раздвоен теперь и этими, «высоким» и «низким», поводами к лишению людей жизни. В духовном тупике, который станет постоянным в течение всей жизни Савинкова, Жорж с отрешенной отчаянностью думает: "Кто не любит, тот не познал Бога, потому что «Бог есть любовь». Я не люблю и не знаю Бога… И еще: "Блаженны не видевшие и уверовавшие". Во что верить? Кому молиться?.. Я не хочу молитвы рабов... Пусть Христос зажег Словом свет. Мне не нужно тихого света. Пусть любовь спасет мир. Мне не нужно любви. Я один. Я уйду из скучного балагана». Однако в конце концов уйти Борису Викторовичу помогут еще более опытные исповедники принципа «всё позволено» с московской Лубянки.

Упадок убежденности в своем деле, окрасивший повесть Савинкова, был связан и с тем, что террор в России в то время вырождался. Если для Желябова, Перовской и других его основоположников убийство сановников государства казалось близким к гражданскому подвигу, востребованному некоторой частью российского общества, то через четверть века для многих в БО террор постепенно превратился из идейного служения в некий революционный профессионализм. Отсюда вместо былого экстатического состояния народовольцев явилось снижение вдохновенности, приводящее к скуке и нервной усталости, пустоте дела БО, о чем свидетельствует зеркало во многом, так сказать, программного произведения Ропшина-Савинкова «Конь бледный».

Заложенный в повести духовный приговор боевикам-эсерам обреченно зазвучит савинковским надрывом и трагизмом в пожизненной мертвенной «бледности» самого автора, о которой точно написал в своих мемуарах «Бывшее и несбывшееся» хороший знакомый Савинкова по общественной деятельности в 1917 году философ и писатель Ф.А. Степун:

«Душа Бориса Викторовича… как и его воинственный язык, так же лишь извне динамична, но внутренне мертва. Оживал Савинков лишь тогда, когда начинал говорить о смерти… Вся террористическая деятельность Савинкова и вся его кипучая комиссарская работа (на Временное правительство. – В.Ч.-Г.) на фронте были в своей последней метафизической сущности лишь постановками каких-то лично ему, Савинкову, необходимых опытов смерти. Если Савинков был чем-нибудь до конца захвачен в жизни, то лишь постоянным самопогружением в таинственную бездну смерти. «Нет любви, нет мира, нет жизни. Есть только одна смерть». В этих словах Жоржа из «Коня бледного» – весь Савинков, тот подлинный Савинков, которого нет в отчетах с фронта, оправдывающих смерть верою, что не напрасно льется кровь, что смертью созидается цветущее будущее…

Кроме темы смерти, Савинкова глубоко волновала только еще тема художественного творчества. Лишь в разговорах о литературе оживала иной раз его заполненная ставрогинским небытием душа… Савинкова тянуло к перу не поверхностное тщеславие и не писательский зуд, а нечто гораздо более существенное: чтобы не разрушить себя своею нигилистическою метафизикою смерти, он должен был стремиться к ее художественному воплощению. Не даруя смерти жизнь, жить смертью нельзя».

Максим Горький, еще более проницательный, потому что искренне дружил с революционерами, назвал автора «Коня бледного» «палачом, не чуждым лиризма и зараженным карамазовской болезнью».

* * *
Вот как описал Б.В. Савинков в тюрьме Лубянки в 1924 г., за пять месяцев до его смерти, свою биографию до 1917 г.:

«Родился я в Харькове от отца русского и матери украинки в 1879 г., учился сперва в Варшаве, в гимназии, потом в Петрограде, в университете, а когда меня из него исключили за беспорядки, уехал кончать образование в Германию. Отца моего, судью, после 40-летней службы уволили по 3-му пункту «за революционные убеждения»; мать неоднократно обыскивали и сажали в тюрьму, старшего брата сослали в Сибирь за принадлежность к РСДРП. С детства моим другом был И.П. Каляев, с которым я вместе учился.

Первый раз я был арестован в Варшаве в 1897 г., второй — в Петрограде в 1899-м, в обоих случаях по студенческому делу. В 1899 — 1900 гг. я работал как с.-д., «плехановец» в группе «Социалист», а также в группе «Рабочее знамя», в 1901 г. был арестован снова и в 1902 г. выслан до приговора в Вологду. Приговора я не дождался, и в 1903 году бежал за границу, в Женеву, где вступил в ПСР (партия социалистов-революционеров. – В.Ч.-Г.) и вошел в ее боевую организацию. Вернувшись нелегально в Россию, я принял участие в убийстве Плеве (15/VII 1904) и потом в убийстве великого князя Сергея Александровича (4/II 1905), а также во многих других террористических актах, в том числе в покушении на Дубасова, Дурново, Чухнина, Столыпина, великого князя Владимира Александровича и в нескольких покушениях на Николая II. В 1906 г. по указанию Азефа я был арестован в Севастополе, но накануне казни бежал из тюрьмы с помощью разводящего, члена ПСР В.М. Сулятицкого, повешенного впоследствии по делу об убийстве Лауница. С 1904 г. я неоднократно был членом ЦК ПСР и окончательно эмигрировал в начале 1911 г., когда поселился за границей, сначала в Италии и потом во Франции.

Во время войны я был военным корреспондентом с французского фронта, а после Февральской революции вернулся в Россию. Керенский назначил меня сперва комиссаром VII армии, потом комиссаром Юго-западного фронта, потом управляющим военным и морским министерством. Во время выступления Корнилова я, хотя и сочувствовал т. н. «корниловской программе», однако считал поход на Петроград преступлением, и в качестве военного генерал-губернатора Петрограда защищал Временное правительство. В начале сентября 1917 г. я был уволен Керенским в отставку и исключен из ПСР, в которой пробыл 14 лет. Исключили меня заочно, по обвинению в участии в корниловском восстании, что было неправдой».

Помимо обширной журналистики, публицистики, все, что вышло из-под пера Савинкова в художественном жанре (а там есть и сборник стихов, изданный в Париже З. Гиппиус в 1931 г.) претендует на документальность, автобиографичность, часто соответствуя этой задаче. Однако нельзя сие безоговорочно принимать на веру, хотя бы потому, что Савинков прирожденный литератор, то есть лицо, склонное к вымыслу. Кроме того, этого феноменального человека называли с разными оттенками, но в сути определяли профессиональным манипулятором: «артист авантюры», «игрок-одиночка», «Гамлет революции»… Вот и о своих семейных взаимоотношениях неточен, не вполне откровенен Савинков в оценке своего отца, судебного чиновника, который выглядит у него едва ли не завзятым революционером. Однако после того как тот узнал об аресте сыновей Александра и Бориса, он не перенес унижения и позора, даже помешался умом и вскоре умер. Александр Савинков за участие в революционной деятельности был сослан в Якутию, где покончил с собой.

Как видно, психологическая, духовная раздвоенность Бориса Савинкова закладывалась и атмосферой семьи, члены которой были неустойчивого психического, душевного состояния. Сыграло значительную роль и то, что детство, юность Савинкова прошли в Варшаве – в польской столице, интеллигентные и шляхетные слои которой были традиционно оппозиционны державности Российской империи. Савинков так любил с детства будущего убийцу великого князя Сергея Александровича – земляка Каляева и оттого, что Янек, как того звали из-за сильного польского акцента, был поляком по матери и так же, как Борис, сыном русского стража порядка – околоточного надзирателя.

Эти будущие знаменитые террористы учились в Варшаве в русской Первой мужской гимназии вместе с будущим главой Польши Ю.Пилсудским и, например, с В.Г. Орловым, который станет известным следователем по особо важным политическим преступлением, выдающимся царским и белым контрразведчиком. Но если русский дворянин Орлов и шляхтич Пилсудский не страдали раздвоенностью, двое этих однокашников из разночинцев, очевидно, выбрали путь борьбы с великорусским имперским укладом и потому, что их по тем или другим причинам провоцировали окружающие условия иной религиозно, социально настроенной идеологией и культурой. То же потом проявилось в какой-то степени у еще одного их земляка, сына полячки и русского офицера, белого главкома генерала А.И.Деникина, сражавшегося за единую и неделимую Россию, но не любившего монарха и самодержавие. Ярким примером в этом отношении может быть и террорист-поляк И. Гриневицкий, убивший царя Александра Второго.

Приход Савинкова в революцию определило все это, помноженное на психопатичность его темперамента, чем вообще генетически отличаются террористы, хотя начинал он свою деятельность с довольно рутинной – «экономического» аспекта – эсдековской группы пропагандистов. В 1901 г. за это Савинкова сослали до суда в Вологду, где его товарищами по ссылке стали будущие большевистский нарком А. Луначарский, крупный историк, литературовед П. Щеголев, известный писатель А. Ремизов. Они отбывали ссылку в русле и стиле своих идей, но лишь Савинков мгновенно примкнул к только что возникшей партии эсеров, звонко провозгласившей себя идейной наследницей народовольцев и прогремевшей несколькими терактами.

В «Воспоминаниях террориста», написанных в 1909 г., которыми открывается этот сборник, вы объемно познакомитесь с мироощущением Савинкова в годы его вдохновенного становления и зрелой деятельности в русском терроре, талантливо изображенными автором. Поэтому пересказывать реалии его тогдашней жизни не стоит. Однако показательна оценка этих мемуаров выдающимися народовольцами. Многое переоценившая в долгом заключении Шлиссельбургской крепости Вера Фигнер, который Савинков прочитал в 1907 году очерк о Каляеве из еще не опубликованных «Воспоминаний», сказала, что это не биография, а прославление террора. Старый ссыльный С.Я. Елпатьевский так же критически заметил: «Читая эти страницы, кажется, что вот-вот автор подойдет к личности Каляева. Но нет, он так и не подводит читателя к нему». Критические замечания других читателей позже сводились и к тому, что Савинков по литераторской привычке нередко наделял персонажей «Воспоминаний» собственными чертами, то есть выдавал желаемое за действительное.

(Продолжение на следующих стр. 2, 3, 4)

Роман Савинкова "То, чего не было" был опубликован в 1912 г., и вслед за «Конем бледным» вскрывал психологические мотивы политического терроризма. О годах пребывания Савинкова за границей, особенно – во время Первой мировой войны, можно узнать из его двухтомника «Во Франции во время войны» (М., Задруга, 1917). Эта очерковая книга мало что прибавляет к пониманию душевного состояния Савинкова, в ней он больше журналистски описывает окружающий быт тыла и фронта с редкими вкраплениями в него судеб соотечественников.

Другое дело, стоило импульсивному Борису Викторовичу очутиться на родине весной 1917 года! Он обостренно, объемно видит многое, вожделенно оживая, вдыхая полной грудью как бы сам воздух, наэлектризованный бунтом и опасностями. О том, как продолжали воевать русские уже в новой, «временной» России мы узнаем из небольшой брошюры, написанной Савинковым и изданной совместно с Ф. Степуном под псевдонимом В. Ропшин «Из действующей армии. Лето 1917 г.» (М., 1918). Эти «очерки с натуры» больше литературные зарисовки окопной жизни, боев, но от пульсирующего революционного нерва огромной страны, переворачивающейся на совершенно неведомый исторический курс, в этих «письмах» у Савинкова прорывается сокровенное:

«Отстоять Родину и «Землю и Волю». Отстоять наследство отцов – Пестелей, Желябовых и Гершуни…

Море вышло из берегов, – вся армия шарахнулась в тыл. Здесь арестами не поможешь… Здесь нужна иная, жуткая власть…

Дело даже не в армии. Дело в свободе. Дело в «Земле и Воле». И я предчувствую то, что будет. И я предчувствую мрак и кровь, и ужас, и унижение… Кто поможет? Кто спасет армию и Россию? Господи, избавь мою душу».

Стоит процитировать и отличный портрет того времени Савинкова, комиссара 7-й армии Юго-Западного фронта, запечатленный в своих мемуарах Степуном, который годится и для последующего изображения Бориса Викторовича в самые напряженные моменты его судьбы: «На трибуну взошел изящный человек среднего роста, одетый в хорошо сшитый серо-зеленый френч с не принятым в русской армии высоким стояче-отложным воротником. В суховатом, неподвижном лице, скорее, западноевропейского, чем типично-русского склада, сумрачно, не светясь, горели небольшие печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка. Говорил Савинков, в отличие от большинства русских ораторов, почти без жеста, надменно откинув лысеющую голову и крепко стискивая кафедру своими холеными, барскими руками. Голос у Савинкова был невелик и чуть хрипл. Говорил он короткими, энергичными фразами, словно вколачивая гвозди в стену».

Командовавший тогда Юго-Западным фронтом генерал Деникин потом в своих «Очерках Русской Смуты» отмечал, что Савинков "составлял исключение" среди комиссаров, "знал законы борьбы", "более твёрдо, чем другие, вёл борьбу с дезорганизацией армии". По поводу отношений Савинкова с лидерами правительства генерал отмечает: "Сильный, жестокий, чуждый каких бы то ни было сдерживающих начал "условной морали": презирающий и Временное правительство и Керенского: в интересах целесообразности, по-своему понимаемых, поддерживающий правительство, но готовый каждую минуту смести его, - он видел в Корнилове лишь орудие борьбы для достижения сильной революционной власти, в которой ему должно было принадлежать первенствующее значение".

Дальнейший короткий отрезок биографии Савинкова исторически звезден по его высокой официальной роли в России. 19 июля 1917 г. Савинков был назначен товарищем министра, управляющим Военным министерством при министре А.Ф. Керенском. Назначенному в тот же день Верховным Главнокомандующим Российской армией генералу Л.Г. Корнилову он заявил, что «если тот когда-либо ополчится на революцию и её достижения, то встретит его по ту сторону баррикад». 28 июля, выступая перед журналистами, Савинков сказал: "Первой задачей моей деятельности по Военному министерству является восстановление в армии железной дисциплины... Необходима самая суровая и действительная борьба с разлагающими армию элементами вроде так называемых большевистских течений и большевиков". В начале августа он непосредственно участвовал в разработке и формулировании программы мероприятий на фронте и в тылу в целях прекращения разрухи, налаживания снабжения армии и дисциплины в ней, милитаризации транспорта и оборонной промышленности по так называемой "Записке" Корнилова.

Большую роль сыграл Савинков как посредник между Керенским и Корниловым в событиях корниловского путча. При взаимном обострении их позиций Савинков по прямому телефонному проводу убеждал Корнилова подчиниться Временному правительству и настаивал перед Керенским на необходимости сговориться с генералом. 27 августа в Петрограде было объявлено военное положение, а Савинков назначен военным губернатором столицы и одновременно – исполняющим обязанности командующего войсками Петроградского военного округа с оставлением в должности управляющего Военным министерством. Он был против военной диктатуры Корнилова, но и принимал меры, чтобы Петроград не оказался в руках большевиков. Однако из-за двойственной политики Керенского, склонявшегося к либеральной позиции, Борис Викторович подал в отставку 30 августа и был освобожден от всех должностей.

11 сентября 1917 г. на Чрезвычайном совещании представителей казачьих частей, расположенных в Петрограде и его окрестностях, в своей речи Савинков указал, что он совершенно согласен с Корниловым в его целях, но разошёлся с ним в средствах и плане. На предложение ЦК ПСР явиться для объяснений по корниловскому делу 8 октября он написал в ответном письме, что "ЦК ПСР не имеет ныне в моих глазах ни морального, ни политического авторитета", поэтому не счёл "для себя возможным давать ЦК "объяснения" о своей политической деятельности". 9 октября постановлением ЦК Савинков исключен из членов партии эсеров. Вскоре на Демократическом совещании Бориса Викторовича избрали во Временный Совет Российской Республики (Предпарламент) как депутата от Кубанской области, и Савинков вошёл в состав его секретариата.

* * *
Приход к власти большевиков Савинков позже оценивал так: "Октябрьский переворот не более как захват власти горстью людей, возможный только благодаря слабости и неразумию Керенского". В дни красного восстания он пытался вместе с будущим создателем Белой армии генералом М.В. Алексеевым выручить правительство в Зимнем дворце. Потом Савинков уехал в Гатчину в казачий отряд генерала П.Н. Краснова, верный Временному правительству. 31 октября Борис Викторович голосовал вместе с генералом Красновым за решение защищать Гатчину от большевиков до конца на здешнем военном совете против Керенского и комиссара Временного правительства Станкевича. После провала наступления на красный Петроград Савинков уехал на Дон, где вошёл в состав белого "Гражданского совета".

Своё сотрудничество с Добровольческой армией Савинков объяснял так: "Один бороться я не мог. В эсеров я не верил, потому что видел полную их растерянность, полное их безволие, отсутствие мужества. Кто же боролся? Один Корнилов боролся. И я пошёл к Корнилову".

На Дону правил триумвират первого антибольшевистского правительства: генерал Корнилов – генерал Алексеев – Донской атаман генерал Каледин. Ему был придан "Гражданский совет", куда вошли М. Федоров, Г. Трубецкой, П. Струве, П. Милюков, Б. Савинков. В расширенный состав правительства также ввели генералов Деникина, Лукомского и Романовского, но Деникин отказался в нем участвовать из-за пребывания там Савинкова. Тот, близкий сподвижник Керенского, был самым неприемлемым для добровольцев.

У многих офицеров чесались руки на расправу с Савинковым, как указал позже один из них: "На Савинкова была устроена правильная охота с целью его убить". Знаменитого террориста тогда самого едва не "заохотили", поэтому вскоре Савинков с готовностью принял поручение правительства отправиться в Москву для переговоров с рядом антибольшевистских политиков для вхождения их в «Гражданский совет».

Оказавшись в Москве – с марта новой столице Советской России, Савинков создал весной 1918 года самую выдающуюся в ее центре подпольную организацию "Союз Защиты Родины и Свободы", сумевшую поднять антибольшевистские восстания тем летом в Ярославле, Рыбинске, Муроме. Штаб-квартира "Союза", насчитывающего приблизительно пять тысяч офицеров, находилась в Москве, а его отделения располагались в 34-х городах, в том числе – в Петрограде, Казани, Калуге, Костроме, Челябинске, Рязани.

В Москве, где в боевых отрядах савинковцев было четыреста офицеров, в определенные дни даже устраивались смотры. Члены организации, опознаваемые по знаку на одежде, в назначенное время по одному проходили мимо условленного места. Действовала отличная савинковская конспирация, благодаря которой ни один из руководителей "Союза" не был арестован, а сам Борис Викторович всегда успевал покинуть явочную квартиру за полчаса до того, как туда врывались чекисты, время от времени получавшие доносы на подпольщиков. Успешность дела была и в том, что рядовые члены "Союза" не могли знать больше трех-пяти соратников. В Москве савинковцы активно готовили убийства Ленина и Троцкого.

План захвата Ярославля, Рыбинска и Мурома принимался Савинковым в контакте с французским послом Нулансом, который стремился облегчить высадку англо-французского десанта в Архангельске и обещал последующее продвижение союзников на помощь восставшим и к Москве. Непосредственное руководство восстаниями возглавили в Ярославле — полковник Перхуров, в Рыбинске — полковник Бреде, в Муроме — доктор Григорьев.

В ночь на 6 июля 1918 года Савинков дал сигнал полковнику Перхурову начать выступление в Ярославле, а 7 и 8 июля по его распоряжению белые напали на большевиков в Рыбинске и Муроме. Ключом к успеху являлся Рыбинск, где находилось много воинских складов, поэтому здешним восстанием стал руководить сам Савинков. Повстанцы сумели захватить артиллерийские склады на окраине города, но когда, вооружившись, двинулись в центр Рыбинска, их слаженно встретили большевистские пулеметы. Оказывается, красные заранее знали о сборных пунктах савинковцев, и к этому огню пустили конные разъезды на их маршрутах передвижения. Вступившие в бой белые отряды понесли большие потери и отступили за город.

В Муроме савинковцы захватили главный штаб большевиков, другие городские объекты для демонстрации своих возможностей, и с боем покинули город, двинувшись маршем на Казань, которую в августе взяли белочехи.

В Ярославле полковник Перхуров 17 дней держал город. Ему в помощь савинковские офицеры взорвали на Волге пароход с большевистскими войсками и поезд с боеприпасами, направлявшиеся из Петрограда на подавление ярославских повстанцев. В эти дни белые постоянно подрывали железнодорожный отрезок Ярославль-Бологое, но не смогли перекрыть дорогу из Москвы. Оттуда подтянулась красная артиллерия, при помощи которой, совершенно разрушившей город, большевики заставили отступить бойцов «Союза Защиты Родины и Свободы». Но главной причиной поражения явилось неисполнение своих обещаний по присылке войск союзниками.

После восстаний в этих городах и других местах Верхней Волги Савинков перебрался в Казанскую губернию, где вступил рядовым бойцом в действующий в тылу красных разведывательно-диверсионный отряд полковника В.О.Каппеля, впоследствии – выдающегося колчаковского полководца. У большего практика, нежели теоретика боевой работы Савинкова после неудач своего подполья сердце горело на полноценные сражения с большевиками в отместку за погибших соратников.

Осенью 1918 г. председатель Временного всероссийского правительства – Уфимской директории эсер Н.Д. Авксентьев направил Савинкова руководителем военной миссии во Францию. Когда 18 ноября власть в Сибири перешла к адмиралу А.В. Колчаку, этот белый Верховный правитель России оставил Савинкова главой миссии и своего заграничного бюро печати «Унион».

В следующие два года Савинков плодотворно трудится в зарубежье для интересов белых армий. Он вошел в близкие отношения со всеми крупными политиками и правительственными чиновниками, представителя белой России Савинкова принимали Жорж Клемансо, Ллойд Джордж, Уинстон Чечилль. Благодаря энергии Бориса Викторовича армиям Белого движения по возможности бесперебойно направлялись партии оружия, боеприпасов, продовольствия, обмундирования. Вместе с бывшими императорскими министрами С.Д. Сазоновым, А.П. Извольским и народным социалистом Н.В. Чайковским Савинков вошел в состав Политического совещания, представлявшего интересы России при заключении Версальского мирного договора.

* * *
С января 1920 г. начинается последний значительный этап биографии Б.В. Савинкова в его неутомимой борьбе против советской власти. В это время он получил приглашение от своего гимназического однокашника, диктатора Польши с 1918 г. Ю. Пилсудского обосноваться на родной стороне детства и юности – как раз накануне советско-польской войны (25 апреля 1920 г. – 18 марта 1921 г.).

Приехав в Варшаву, Савинков создает Русский политический комитет (РПК) со старыми соратниками Д.В. Философовым, Н.К. Булановым, В.В. Ульяницким, А.А. Дикгоф-Деренталем, Симановским и своим младшим братом Виктором Викторовичем Савинковым, бывшим художником, офицером императорской и белой армий. В составлении программы РПК также участвовали писатели Д.С. Мережковский и З.Н. Гиппиус. Ее пропагандировали в виде плакатов и в варшавской газете «Свобода» (с 4 ноября 1921 г. была переименована в «За Свободу»), выходившую под руководством Д.Ф. Философова. Идеи РПК, главные из которых: лозунг «За созыв Учредительного собрания!», мелкая частная собственность, самостоятельность Польши и широкая автономия народов бывшей Российской империи, – заинтересованно обсуждались в эмигрантской, польской и зарубежной прессе. Именно Савинкову, а не генералу Врангелю, как часто путают, принадлежит и такой тогдашний лозунг: «Хоть с чертом, но против большевиков!» – неоднократно звучавший со страниц «Свободы».

РПК не претендовал на роль русского правительства в эмиграции, более походил и не на партию, а на общественную политическую организацию. По принципу своего существования РПК не мог заключить с правительством Польши какого-либо официального соглашения, на основе которого строился бы более или менее прочный военный союз, но входил в определенные взаимоотношения с ее властями и верховным командованием вооруженных сил.

В конце июня 1920 г. накануне решающих польско-большевистских сражений на фронте Савинкову разрешили формирование русских отрядов в местечке Скалмержице и городе Калиш. Они складывались из остатков войск белой Северо-Западной армии генерала Н.Н. Юденича, Партизанского отряда генерала С.М. Булак-Балаховича, русских добровольцев с освобожденных поляками от красных территорий.

Учитывая признание правительства Главнокомандующего белыми войсками в Крыму генерала барона П.Н. Врангеля Францией, барон разделил свою Русскую Армию на две, 1-ю и 2-ю, и его представители приступили в Польше к организации 3-й Русской Армии. Генерал Махров, посланный Врангелем в Варшаву, чтобы выяснить возможности сотрудничества с Польшей, прибыл туда в середине сентября 1920 г. В то время Б.В. Савинков стал самой заметной в Польше русской фигурой, пользовавшийся доверием главы Польского государства маршала Пилсудского.

За исключением генерала Бредова, переправившегося в белый Крым с несколькими тысячами человек, которые туда прибыли «в лохмотьях, босые, некоторые в одном грязном нижнем белье», начальники различных русских воинских частей не рвались в бои с советскими. И все же Махрову удалось добиться от Савинкова и польского правительства согласия на создание в Польше 3-й Русской Армии под командованием генерала Б.С. Пермикина, чтобы она действовала на правом фланге польских войск, дабы соединиться с крымскими Русскими Армиями генерала Врангеля.

К концу августа разгром большевиков поляками выяснился в полной мере: около 250 тысяч красноармейцев и десятки тысяч коней попали в плен и частично были интернированы в Германии. Остатки советских армий бежали на восток, преследуемые польскими войсками. 14 сентября генерал Врангель начал отвлекающую операцию, которую планировал завершить ударом на северо-запад для соединения с поляками или 3-й Русской Армией. Тогда бы белым удалось мощно вырваться из "крымской бутылки".

Вместе с польскими частями против красных воевал и генерал С.Н. Булак-Балахович, организовавший на базе своего Партизанского отряда и чинов бывшей Северо-Западной армии вместе с Савинковым Русскую Народную Армию, которая подчинялась РПГ. В начале октября она вместе с 3-й Русской Армией, которой командовал генерал Б.С. Пермикин, а также с Украинской армией С.В. Петлюры начали поход на красных; пермикинцы и петлюровцы – в направлении Черкасс, балаховцы – маршрутом Мозырь– Речица–Гомель.

В рядах Русской Народной Армии шел и Савинков, который потом описал этот рейд в художественном преломлении в повести «Конь вороной». Как и в «Коне бледном», ее главный герой – по имени Жорж, тут он белый полковник, который во что бы то ни стало борется «за Россию». Своим осмыслением извечных русских вопросов «что делать?» и «кто виноват?» повесть как бы продолжает проблематику «Окаянных дней» И.А. Бунина.

Несмотря на суровость и, очевидно, безнадежность битвы с большевистским злом, Савинков заканчивает вещь мужественно: «Сроков знать не дано. Но встанет родина, – встанет нашей кровью, встанет из народных глубин. Пусть мы «пух». Пусть нас «возносит» ненастье. Мы, слепые и ненавидящие друг друга, покорны одному, несказанному, закону. Да, не мы измерим наш грех. Но и не мы измерим нашу малую жертву… «И когда он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей». Раздвоенность Савинкова всегда эсхатологична, всегда для него наиболее выразима апокалиптическими словами.

Несмотря на посулы белым русским союзникам, 12 октября 1918 г. поляки заключили перемирие с большевистским руководством. На следующий день Пилсудский вызвал врангелевского генерала Махрова и предложил ему позаботиться о том, чтобы русские войска покинули польскую территорию до дня вступления в силу соглашения — 18 октября: в противном случае, по условиям договора, русские части будут разоружены и интернированы. В такой срок эвакуация была неосуществима. Об этом генерал Врангель узнал, когда уже его войска втянулись в бои за Днепром для реализации согласованного «польского варианта». Барон мрачно бросил:

–– Поляки в своем двуличии остались себе верны.

Позиция Польши позволила большевикам издать вопль на разгром последней мощной Белой армии в России: «Все на Врангеля!» Они сосредоточили против врангелевцев в полтора раза больше войск, чем когда-то собирали против Деникина, или воюя с поляками на Варшавском направлении.

Савинков возглавил Русский эвакуационный комитет для материальной помощи интернированным в Польше двадцати тысячам русских солдат и офицеров. В январе 1921 г. при РПК он открывает во главе с братом Виктором Информационное бюро. Его разведчики-балаховцы устремились в РСФСР для сбора военных сведений.

В это время Савинков начинает возрождение своего разгромленного в 1918 г. «Союза Защиты Родины и Свободы». В июне 1921 г. в Варшаве состоялся учредительный съезд этой организации савинковцев под несколько новым названием «Народный Союз Защиты Родины и Свободы». На него съехались пятьдесят делегатов от разных регионов РСФСР и около ста от казачьих, украинских, белорусских и других эмигрантских организаций. В резолюции съезда они отмежевались от монархистов, от еще активно действовавшего за рубежом генерала П.Н. Врангеля и в Приморье атамана Г.М. Семенова, от сотрудничества с Германией во имя союзничества с Францией, Польшей и борьбы за «создание третьей, новой, народной России».

В ближайшие месяцы «Народный Союз» организует в России, на Украине, в Белоруссии мощную резидентуру, распространение литературы, контрреволюционные заговоры, диверсии. На западном фронте Савинков устраивает целую сеть своих комитетов и партизанских отрядов из остатков армий генералов Булак-Балаховича и Пермикина. Наибольшей известностью пользуется отряд начальника военного штаба «Народного Союза» полковника С.Э. Павловского, совершавшего дерзкие налеты на советскую территорию.

28 октября 1921 г. на основании рижского мирного договора Польши и РСФСР польские власти депортировали из пределов своей страны ряд деятелей РПК – В.В. Савинкова, бывшего заместителя председателя Донского войскового круга полковника М.Н. Гнилорыбова, А.А. Дикгофа-Деренталя, А.К. Рудина, В.В. Ульяницкого, А.Г. Мягкова, всего около полутора десятка человек; они были доставлены к польско-чехословацкой границе. 30 октября 1921 г. в таком же порядке в Чехословакию выехал Б.В. Савинков. Деятельность РПК в Польше прекратилась.

ЦК «Народного Союза» обосновался сначала в Праге, потом в Париже. В оставшиеся недели 1921 г. Савинков много ездит по европейским столицам, общаясь с самыми разными политическими деятелями, и опять – с Черчиллем, Ллойд Джорджем. Тогда же в Англии он увиделся с советским наркомом внешней торговли Леонидом Красиным. Тот уточнял, на каких условиях такой крупнейший антисоветский лидер, как Савинков согласится сложить оружие и что взамен может предложить ему Советская власть. Условиями Савинкова были: свободные выборы в Советы, ликвидация ВЧК и право крестьян на землю. Договориться, конечно, не удалось.

В 1922 г. совместно с украинским главкомом генералом Павленко Савинков организует систему террора против большевиков на Украине и в России. Он вступает в связь с французским генштабом и получает руководство разведкой за советской делегацией на предстоящей конференции в Генуе, посвященной СССР. С февраля Савинков действовал в Генуе под личиной журналиста Гуленко, и ему удалось войти в доверие к резиденту иностранного отдела ГПУ в Италии! Одаренный актер и психолог Гуленко-Савинков так очаровал и убедил чекистов в своей необходимости и ворохом интереснейших документов, что чуть не попал в состав охраны советской делегации в Генуе на конференции. Был разоблачен лишь благодаря случайности – по фото на подвернувшемся под руки советским документу с его настоящей фамилией. Был арестован в апреле итальянской полицией, но выдать Савинкова в СССР она отказалась.

В марте 1922 г. Борис Викторович встретился с бывшим социалистом Муссолини. Тогда еще многие интеллектуалы смотрели на итальянский фашизм как на вполне здоровую борьбу решительных людей с двуличными, болтливыми демократиями. Русский террорист, националист Савинков вынес из общения с дуче мысль о фашистской идеологии как спасении от коммунизма, что стал пропагандировать в своей газете «За Свободу» (бывшей «Свободе»), вместе с редакцией которой в Варшаве продолжал действовать областной комитет «Народного Союза». В середине этого года ГПУ признало Савинкова одним из своих основных противников и начало интенсивную подготовку его устранения с международной политической арены силами только что созданного Контрразведывательного отдела (КРО).

В оставшееся время до рокового августа 1924 г., когда его захватят чекисты, Савинков развивает огромную плодотворную деятельность, заменив уже в значительно расширившейся своей организации название на «Всероссийский Народный Союз Защиты Родины и Свободы». Лозунг РПК: «За созыв Учредительного собрания!» – меняется на идейную цель «беспартийных Советов, выбранных по четыреххвостке».

Бывший генерал БО, заматеревший в самых разнообразных войнах, сражениях, авторитетный политик и высокий мастер антисоветского дела постоянно совершенствует методы своей террористической, диверсионной деятельности, собираясь подпольно перенести базу работы «Народного Союза» в центральную часть России. Для успешной борьбы с большевизмом Савинков считает необходимым производить постоянные теракты над головкой РКП(б), Совнаркома, ВЦИК, а персонально – уничтожить Калинина, Сталина, Зиновьева и находящихся за рубежом предсовнаркома Рыкова, полпреда в Англии Раковского.

В европейском Русском Зарубежье ни отошедший от активных дел генерал Деникин, ни реорганизовавший части своей Русской Армии в отделы РОВС генерал Врангель с не очень удачно действующими диверсантами генерала Кутепова острейше занимают КРО ОГПУ, а именно Савинков, «великий и ужасный», как его до сих пор не случайно называют в России. Так на пике ненависти и хитроумия талантливой молодежи КРО, работающей по гибкой, подлинно оперативной новой структуре, которую курируют непосредственно Дзержинский и Менжинский, рождается великолепная по замыслу операция «Синдикат-2». Однако лишь ее виртуозная шахматная многоходовка обеспечила поимку террориста № 1 или все-таки элементарное предательство?

* * *
Потому как определенная часть архивов ОГПУ и сегодня обречена оставаться закрытой, полноценного ответа на этот вопрос быть не может, по крайней мере, в ближайшее десятилетие. А для того, чтобы обратить внимание не только на имеющиеся в печати тщательно подобранные для нее лубянские документы, подробнее обозначим личные привязанности Бориса Викторовича.

Первой супругой Савинкова была дочь крупного русского писателя Глеба Успенского. Потом Генерал БО женился на вдове своего казненного товарища по террору Льва Зильберберга. Его последняя женщина – Любовь Ефимовна, жена давнего савинковского друга Александра Аркадьевича Дикгоф-Деренталя. Он был студентом-медиком, потом в эсеровской партии вошел в группу, расправившуюся с провокатором-священником Г. Гапоном. Поэже во Франции Дикгоф-Деренталь являлся корреспондентом «Русских ведомостей», а во время Гражданской войны стал самым близким помощником Савинкова, начиная с подготовки ярославского восстания 1918 года. Связано это было и с тем, что у них был «брак втроем по Чернышевскому»: Любовь Ефимовна, формально не порывая с мужем, открыто жила с Савинковым. Любовь (Эмма) родилась в Париже в семье француза-врача Сторэ, училась на литературном факультете Сорбонны. Ее мать Минна Ивановна после смерти Сторэ вышла замуж за одесского частного поверенного Ефима Карловича Броуда, проигравшего казенные деньги и скрывшегося в Париж, отчество которого потом взяла Эмма, ставшая в России Любовью. В 1912 г. она вышла замуж за Дикгоф-Деренталя, а с 1919 г. любовница Савинкова.

Именно об этой паре Дикгоф-Деренталей как предателях, сдавших, так сказать, с рук на руки сотрудникам ОГПУ Савинкова, пишет его гимназический однокашник В.Г. Орлов, ас агентурного дела, сподвижник знаменитого разоблачителя провокаторов В.Л. Бурцева, в своей книге «Секретное досье» (в российском издании – «Двойной агент: записки русского контрразведчика»), вышедшей в Лондоне в 1932 году: «Два лучших друга Савинкова, которые много лет тайно состояли на службе ОГПУ, обманом заманили его на советскую территорию».

Операция по поимке Савинкова считается классикой в истории ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ: якобы их агентуре и перевербованным соратникам Савинкова удалось перед ним гениально разыграть имитацию и убедить опытнейшего конспиратора, что в СССР существует подпольная террористическая организация. И якобы ее эмиссары уговорили Бориса Викторовича вернуться в Россию для возглавления общей борьбы. Это или все же главным образом настояния Дикгоф-Деренталей сыграли тут роль, но в ночь на 16 августа 1924 г. Савинков именно с Александром Аркадьевичем и Любовью Ефимовной перешел советско-польскую границу и был арестован в Минске.

Хозяина конспиративной квартиры, куда привели "гостей", изображал белорусский чекист Иосиф Опанский. Его жена Валя, тогда молодая сотрудница секретного отдела, после ареста проводила личный досмотр Любови Ефимовны. Спустя много лет Валентина Опанская рассказала, как удивило ее шикарное нижнее белье арестованной. Она воскликнула: "Как вы могли одеть это, идя в СССР? Вас здесь любая женщина вычислила бы!" Любовь Ефимовна отвечала: "Я выбрала самое плохое, что у меня было!" Однако не потому ли, что она сама давным-давно «вычислила» столь проницательного Генерала БО, но, как и все страстные гении того или иного ряда, – беспомощного мужчины перед непознаваемой в своей первозданной интуитивности женской душой и вожделенной утробой?

Судьбы Л.Е. и А.А. Дикгоф-Деренталей показывают, что чекисты даже в беспощадной мясорубке своих партийцев и коллег в 1930-х годах как бы пытались сберечь этих самых выдающихся белогвардейцев-савинковцев до последней возможности. Александр Аркадьевич содержался во внутренней тюрьме ОГПУ лишь до 27 мая 1925 г., а уже в ноябре был принят в гражданство СССР. Потом он работал в нашпигованном людьми ОГПУ ВОКСе – Всесоюзном обществе культурных связей с заграницей. Стал преуспевающим литератором, написав либретто популярных оперетт «Фиалка Монмартра», «Сорочинская ярмарка», «Чарито» и других. В 1936 г. был арестован уже как «социально опасный элемент» и отсидел в ГУЛаге пять лет, а в 1939 г. его все же расстреляли и реабилитировали только в 1997 г.

Любови Ефимовне, серьезно нарушившей закон СССР хотя бы нелегальным переходом его границы, потом ночевавшей на Лубянке с Савинковым до конца апреля 1925 г., даже не было предъявлено официального обвинения. Сотрудник савинковской газеты «За Свободу» М.П. Арцыбашев, автор нашумевшего ницшеанством еще в империи романа «Санин», встречавшийся с Савинковым как раз перед его отправлением в СССР, в этой газете и обвинил «арестантов» Дикгоф-Деренталей. В марте 1925 г. в его «Записках писателя» явственно прозвучало указание на подлую роль супругов в связи с поездкой и арестом Савинкова, и особенно – Любови Ефимовны. Из стен тюрьмы ее муж и Савинков резко осудили Арцыбашева за «гнусные намеки». Но позже ту же «арцыбашевщину» высказал в печати и польский друг Савинкова К.М. Вендзягольский. «Преступлением» со стороны белой общественности называл нераскрытость «провокации, жертвою которой стал Савинков», В.Л. Бурцев.

Выйдя из тюрьмы, Любовь Ефимовна получила амнистию и советское гражданство. После гибели Савинкова на Лубянке она «по согласованию с ОГПУ» (о чем есть свидетельство) написала сестре Савинкова В.В. Мягковой в Прагу о «самоубийстве» ее брата. Работала Л.Е. Дикгоф-Деренталь во французской редакции Внешторгиздата, куда брали, конечно, людей, проверенных органами. Она была арестована в 1936 г. в один день вместе с супругом, тоже как «социально опасный элемент», что повально касалось тогда масс дворян, «буржуев», всяких «бывших», и отсидела в Севвостлаге бухты Нагаево до 1943 г. Потом жила на поселении в Магадане, в 1960 г. ей разрешили переехать в Мариуполь, где последняя возлюбленная Б.В.Савинкова и умерла, а реабилитирована была в 1997 г.

Крайне подозрительно, что следствие по грандиозному аресту самого энергичного русского вождя диверсантов и террористов завершили в рекордно короткие сроки. Уже 29 августа 1924 г. Савинкову был вынесен приговор. События же, происходившие с ним в недрах Лубянки с 16 по 21 августа, как раз до сих пор подробно документально не освещены, не опубликованы. Да никогда и не публикуют, если заключенный был принужден пытками или еще чем-то плясать под дудку тюремщиков. А уж коли арестант Савинков начал двойную игру с ОГПУ, о том именно потому и не можем узнать, что внезапно умер прямо на Лубянке.

Дальнейшее выглядит слаженным спектаклем по той или другой вышеуказанной причине. В чистосердечное желание Бориса Викторовича, вдруг за считанные дни пожелавшего принять советскую власть и честно сотрудничать со своими многолетними ярыми врагами, почти невозможно поверить. Но Савинков громогласно провозглашает это, кается на суде, его приговаривают к казни, которую моментально заменяют десятилетним сроком заключения.

Потом Борис Викторович комфортно сидит в камере с коврами, красивой мебелью и любовницей; посещает с приставленными чекистами рестораны, театры, гуляет в парках, бывает у них дома; получает гонорары за свои написанные в тюрьме произведения, публикующиеся в советской периодике; в письмах за границу уговаривает друзей-эмигрантов прекратить борьбу. Любовь Ефимовна сначала живет с ним за решеткой, затем навещает почти без ограничений. Сие уже весомый противовес классике якобы суперзахвата Савинкова «Синдикатом-2» – классическая инсценировка братания великого антисоветчика с красными. Не мудрено, что Савинков, водивший за нос целую резидентуру ГПУ в Италии, мог с блеском исполнять на Лубянке всевозможные роли, блефовать и притворяться кем угодно.

Вдруг 13 мая 1925 года в "Правде" появляется сообщение, что Борис Савинков покончил с собой, выбросившись из окна на Лубянке! Могло ли быть эдакое? Вот убедительные противоположные свидетельства. Савинков сказал своему сыну от первого брака Виктору Успенскому однажды на тюремном свидании:

– Услышишь, что я наложил на себя руки, – не верь.

Первой реакцией Любови Ефимовны (очевидно, любившей этого незаурядного человека, несмотря ни на что; а если и отдавшей его в руки ОГПУ, то ни в коем случае не на смерть) на известие о «самоубийстве» Савинкова были слова к чекистам, сообщившим ей это на Лубянке:

– Это неправда! Этого не может быть! Вы убили его!

А.И. Солженицыну в колымском лагере рассказал бывший чекист Артур Прюбель, как они набросились на Савинкова вчетвером и выкинули его из окна. Офицер КГБ, перебежавший на Запад, О. Гордиевский в своей книге «тамиздата» написал: «Савинкова столкнули в лестничный пролет на Лубянке. Несколько раз мне показывали это место ветераны КГБ, причем все они были уверены, что Савинкова столкнули».

Логично принять эту версию и потому, что сам Сталин настаивал на ликвидации Савинкова против Дзержинского, настаивавшего на необходимости использовать того в оперативных целях. Как указывает американский исследователь Р. Спэнс в своей работе «Борис Савинков. Ренегат слева», он мог пригодиться для убийства главного противника Сталина – Троцкого, но в январе 1925 г. Троцкого и так сместили с поста председателя Реввоенсовета: шансов выжить у Савинкова не осталось. В конце концов, по СССР шла огромная волна возмущения тем, что такой лютый враг отделался всего десятью годами отсидки. Были даже случаи самоубийства красных ветеранов Гражданской войны как протест против сохранения Савинкову жизни!

Кроме неплохих художественных книг, этот удивительный своими трагическими противоположностями и безднами дарований человек, оставил от разных жен троих детей – Виктора, Татьяну Успенских и Льва Савинкова. Известно, что Виктор Успенский погиб во времена сталинских репрессий. А Лев Савинков жил в Париже, работал шофером, писал стихи, сочувствовал большевикам и, по некоторым сведениям, был связан с советской разведкой. Во время гражданской войны в Испании воевал на стороне республиканцев как "капитан Савино", ходил в тыл к франкистам, отличался отвагой и лихостью. Его командиром был "Гранде", он же Григорий Сыроежкин – чекист, который брал Бориса Викторовича в Минске, один из непосредственных очевидцев его гибели, т.е., скорее всего, сам и приканчивал отца «капитана Савино». Во время Второй мировой войны Лев Савинков воевал во французском Сопротивлении. Умер он в 1987 году.

* * *
Предлагаемый вашему вниманию сборник произведений Б.В. Савинкова «Воспоминания террориста» (М., Вагриус, 2006) уникален тем, что в нем, помимо редко публиковавшихся материалов, целый блок текстов вообще не издавался в России. Это брошюры Савинкова, опубликованные по самым острым вопросам в 1919 – 1921 гг. в Варшаве. Своей проблематикой, что называется «из чернильницы», они охватывают период правления Временного правительства, Октябрьский переворот и Гражданскую войну.

Прежде всего это изданная в 1919 г. брошюра «К делу Корнилова», явившаяся как бы откликом на книгу А.Ф. Керенского «Дело Корнилова». Для Савинкова и его современников точка зрения главы Временного правительства, главного противника генерала, была самой заслуживавшей внимания, как и изложение этих событий августа 1917 г. основным посредником в переговорах между ними Савинкова.

К нашему времени появилась масса других исторических свидетельств, среди которых особенно вески мемуары командовавшего тогда Юго-Западным фронтом генерала А.И. Деникина, ярого корниловца. В его пятитомных «Очерках Русской смуты» событиям Корниловского путча и первым шагам Добровольческой армии под командованием генерала Л.Г. Корнилова посвящен целый второй том, отрывки из которого только и издавались в СССР. Однако Антон Иванович не был а Ставке рядом с генералом Корниловым в решающие моменты его попыток поднять офицерство на борьбу с красными и «временными», в то время как Савинков и ездил в Ставку, и постоянно держал связь с генералом Корниловым по телефону теми августовскими днями.

Рассказывает же в своей брошюре Савинков, начиная с его возвращения в Россию из-за границы в апреле 1917 г., и заканчивает 31 августа. Сие на хорошем аналитическом, публицистическом уровне вообще передает напряженную атмосферу борьбы Временного правительства за свое выживание и противостояния большевикам в консолидации высшего офицерства страны, создавшего потом Белую армию.

Весьма интересен самыми живыми впечатлениями сборник очерков Б.В. Савинкова «Борьба с большевиками» – он продолжает его журналистскую, публицистическую летопись русской революции с ключевого дня ее следующего большевистского этапа 25 октября 1917 г. Одно дело, когда читаешь отстоявшиеся воспоминания того же А.И. Деникина, писанные уже попозже, в течение всех 1920-х годов, и другое – как у Савинкова, будто бы с натуры. Этому остро способствует и художественное дарование Бориса Викторовича, опытного прозаика, – в отличие от длинного ряда белых мемуаристов, в основном офицеров, все же лучше владевших не пером, а шпагой.

В лучших беллетристических традициях «Борьба» начинается со сцены, когда явившийся к автору полковник как выстрелом выпуливает, что офицеры Петроградского гарнизона не желают защищать от большевиков Керенского. Об этой трагической ноте для Русского дела столь много потом напишут, но у Савинкова она – высокопрофессиональным лейтмотивом повествования. Из этих густо написанных очерков мы узнаём, как бесславно пала керенщина в Гатчине, и разнообразном предательстве, навязавшим всем на шею коммунистов. Здесь и дорога Савинкова на белый Дон, его участие в тамошнем правительстве, а потом впечатляюще изображены главные вехи героической деятельности созданного Савинковым «Союза защиты Родины и Свободы», сумевшего поднять офицерские восстания в центре России.

Сборник очерков «Русская Народная Добровольческая армия в походе» согрета отеческим чувством шедшего с нею в бой Бориса Викторовича, пестовавшего ее бойцов вместе с генералом Булак-Балаховичем на великое дело «третьей, народной» России:

«Для того чтобы победить коммунистов, необходимы четыре главных условия:
1. Сочувствие крестьянской России.
2. Сочувствие красной армии.
3. Организованная белая вооруженная сила, демократическая по строению и духу, и приспособленная к партизанской, совместной с крестьянами борьбе.
4. Сочувствие и поддержка соседних государств».

Сборник статей «Накануне новой революции», опубликованных в газете «Свобода», подытоживает огромный опыт политической, антисоветской, военной деятельности Б.В. Савинкова на 1921 год. В них, лапидарных, публицистически заточенных как штыки, он разворачивает мозаику всевозможных вопросов, на которые надо давать немедленный и четкий ответ. Так, только «еврейскому вопросу» посвящено три статьи. Однако наиболее интересна здесь «работа над ошибками» революционного прошлого и прогнозы изощренного политика, удачливого практика, не случайно пророчившего третий путь для России, в отличие от монархического и коммунистического:

«Слышите ли вы погребальный звон для всех «панов», окруживших Колчака, Деникина, Врангеля, для всех заготовленных в Крыму, в Ростове или в Сибири правительств, для всех партий, опирающихся на помещиков-землевладельцев? Я – республиканец. Я всей душой ненавижу Романовское наследие. И Республику русскую я тоже мыслю не иначе, как республику крестьянскую… На смену коммуне придет Республика Русская, крестьянская, богатая, сильная и свободная, и избранный ее президент будет хозяином нашей многострадальной и до сих пор погруженной во тьму земли».

Что ж, мечты Савинкова по форме государственного правления теперь в России почти воплотились в жизнь, тем более занимательно примерить к этому савинковское осмысление. Вот его квинтэссенция: «Боролись за власть… Она [борьба], однако, прекратится только тогда, когда мы все, правые и левые, монархисты, республиканцы и социалисты, поймем, что мы не хозяева, а слуги России, и, поняв это, будем бороться не за свою партийную или личную власть, а за власть русского трудового, смиренного и великого народа».

Последние части этой мемуарной книги посвящены трагическому эпилогу судьбы Б.В. Савинкова. Это стенографический отчет судебного процесса над Савинковым и документы, связанные с его почти годичным пребыванием в лубянской тюрьме до гибели. Конечно, эти речи, показания, письма Бориса Викторовича во многом продиктованы той ролью или уделом, которые он выбрал, однако узнать подлинные чувства, с которыми узник Савинков это говорил и писал, нам не дано. Тем не менее, в объеме всего корпуса мемуарных материалов этой книги читатель сам сможет разобраться, под каким углом зрения читать то или другое, чему у автора верить или относить к художественному ли вымыслу, к чекистскому ли оку, под прицелом которого Савинков жил до могилы, а его корреспонденция отправлялась или передавалась только после ознакомления с ней руководства КРО ОГПУ.

В итоге нужно отметить две безусловные вещи. Первая эпична для истории Белого движения тем, что если оно на юге России воплотилось в эпохи генералов Деникина и Врангеля, на востоке – адмирала Колчака, атамана Семенова и генерала Дитерихса, на северо-западе – Миллера и Юденича, то запад на польском «участке» Белого дела всецело за Савинковым, которому помогали генералы Булак-Балахович и Пермикин.

Вторая же быль в том, что все основные чекисты, как и их помощники, в грандиозной операции ОГПУ по захвату Савинкова не умерли своей смертью. Они, столь ловкие и изобретательные в охоте за белым Генералом БО, как правило, были уничтожены репрессиями-чистками в тех же застенках, куда воодушевленно загнали Савинкова. Пали от руки врагов и многие сподвижники Белого дела Бориса Викторовича. Возможно, он, общавшийся со смертью как с подругой, запросто обручал с нею, метил и тех, кто решался посоревноваться в этих гонках с ним.

Не постигла сия участь только Л.Е. Дикгоф-Деренталь. Эту всегда в прекрасном белье даму, и по имени – Любовь, в своем сладком и неотступном роке Савинков оставил на долгие, пусть и нелегкие, годы со знаком, обратным его старой неземной подружке.

Богоборец, ярый враг Русского Самодержавия Б.Савинков не может вызвать симпатии у людей, кому дороги исконные основы Православной Российской Империи. Его участие в убийствах особ Императорской Династии, других национальных лидеров несмываемо на имени этого человека. Однако на последнем отрезке своей судьбы Савинков внес ощутимый вклад в борьбу с «интернациональными» богоборцами, растлителями нашего Отечества большевиками.

Уравновесило ли сие хоть в какой-то мере на весах Божией правды его предыдущие страшные злодейства? Бог весть. Но так как самый торжественный акт любого человека – это его смерть, обратим внимание на конец Б.Савинкова. По сути дела, новые красные выродки террора прикончили своего самого знаменитого прародителя в России, а, пожалуй, и в мире, чтобы самим так же ритуально потом пасть под сатанинским топором.


Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ
  http://archive.archive.apologetika.eu/

URL этой статьи:
  http://archive.archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=268