(Окончание. Начало см. в Части I.)
О РУССКОМ НАРОДЕ
Русский народ был доселе деятельным субьектом своей истории, а не замученным порабощённым обьектом, орудием чуждого ему мiрового злодейства. Он жил, а не погибал, творил, а не пресмыкался.
Россiя никогда не была тоталитарным государством: она никогда не обезличивала своих граждан; она никогда не подавляла их творческой инициативы; она никогда не покушалась погасить в них инстинкт личного самосохранения как стимул хозяйственного труда. Она никогда не отменяла частной собственности, она никогда не стремилась отнять у своих граждан религиозную веру, силу личного суждения и самостоятельность воззрений, она никогда не хотела превратить русских людей в голодных, полураздетых застращённых рабов, спасающих свою жизнь ложными доносами на своих неповинных соседей; она никогда не воображала, что всё русское хозяйство можно превратить в бюрократическую машину, а всю русскую культуру подчинить тирании единого центра. Напротив, русское правительство в его христианской установке знало, что личное начало имеет религиозно-непререкаемое значение и что поэтому оно должно быть призвано и в государственном порядке, и в хозяйстве. Стоит только вспомнить русское национальное воззрение на солдата, выдвинутое Петром Великим, усвоенное от него Минихом и практически развёрнутое Суворовым: солдат есть индивидуальный воин, в котором надо чтить безсмертную, патриотически-ответственную душу и воспитывать духовную личность - патриотическую, сознательную и инициативную. В этом замысле живёт дыхание восточного православия, сказавшееся в ту эпоху, когда почти все европейские армии, а особенно прусская, придерживались палочной дисциплины.
Понятно, что самая идея тоталитарного строя не могла зародиться в национальной Россiи.
Уже самое необозримое россiйское пространство исключало её появление. Эта идея могла зародиться только в эпоху всепреодолевающей техники: телефона, телеграфа, свободного воздухоплавания, радиоговорения. Она и родилась только во время настоящей революции как злоупотребление этой техникой, впервые позволившее создать такую централизацию и такую всепроникающую государственность, которая ждёт ныне только технически и политически организованного дальновидения и дальнослышания, чтобы сделать свободную жизнь на земле совершенно невозможной.
Надо представить себе, что ещё 50 лет тому назад государственный курьер в Россiи скакал из Иркутска в Петербург полтора месяца на лошадях и столько же на обратный конец… А из Якутска? А из Владивостока? Уже после постройки Сибирской магистрали, законченной в 1906 году, почта шла из Москвы во Владивосток двенадцать с половиной суток. А по радио в Россiи заговорили только перед самой революцией во время войны, и то только для военных надобностей… Вот почему самая мысль о тоталитаризме не могла прийти в голову никому.
Но идея тоталитарного строя не была бы ни принята, ни осуществлена в национальной Россiи. Она по самому существу своему органически противна русскому народу, и притом в силу многих существенных оснований.
Во-первых, в силу христианской веры в свободную, безсмертную и нравственн-ответственную личную душу; во-вторых, в силу русской национальной вольнолюбивости и в силу инстинктивной приверженности русского человека частной хозяйственной инициативе; в-третьих, в силу пространственного и национального многообразия Россiи, в силу её религиозной, бытовой и климатической многовидности. Изменить, или запретить, или сломать всё это - могло прийти в голову только безумным доктринёрам от марксизма, никогда не любившим Россiю. А русский человек всегда ценил личную самостоятельность и всегда предпочитал строиться без государственной опеки. Он всегда был готов оградить свою свободу уходом в леса или степи. Он всегда противопоставлял государственной строгости мечту об анархической свободе.
Есть предрассудок, будто Россiя исторически строилась из государственного центра, его приказами, запретами и произволением. С этим предрассудкм давно пора покончить. В действительности русский государственный центр всегда отставал от народного исторически-инстинктивного разлива, оформляя уже состоявшиеся процессы. Государство собирало то, что народ самочинно намечал, начинал, осуществлял и строил. Народ растекался (слово, употреблённое и Ключевским и Шмурло)- государство закрепляло. Народ творил - государство организовывало. И это государственное оформление и закрепление, эту организацию народ принимал далеко не всегда охотно и совсем не всегда покорно.
Исторически Россiя росла народным почином: крестьянскими заимками, предприимчивым промыслом, непоседливостью новгородской и псковской вольницы, миссионерским и монастырским подвигом, свободным расселением и переселением, вольнолюбием людей беглых, скитанием людей вольных и гулющих (термин летописи), казачьими походами и поселениями, торгово-купеческими караванами по рекам и дорогам… Здесь не о чем спорить, и всякий, кто хоть сколько-нибудь знает историю русских «окраин» («украин»), подтвердит мои формулы.
Две силы строили Россiю: даровитый инициативный народ и сбирающее государство. Кто заселил пространства русско-европейского Севера? Кто первый двинулся в сибирскую тайгу? Кто заселял пустовавшую Малороссiю? Кто первый начал борьбу с турками за выход к Чёрному морю? Борьбу за Азов? За Предкавказье?
И никто и никогда не думал о тоталитарности… И самая опричина Иоанна Грозного была лишь малою, хотя и свирепою, дружиною, тонувшей в необъятной всероссiйской «земщине» с её особой жизнью, самостоятельным чиновничеством и вольной казачиной (Ермак и Сибирь). И даже тирания курляндского конюха (Бирон) с её холопским режимом доносов и пыток никогда не питала тоталитарных замыслов. А весь сословно-крепостной строй, который не кто иной, как Ключевский, признаёт тяжёлым, но справедливым, покоился именно на истребовании государством от частно-инициативно-трудящегося населения известных взносов, повинностей, услуг и жертв, необходимых для национального спасения. Говорить здесь о тоталитарном строе можно только от невежества и верхоглядства. Безспорно, крепостное право было самым длительным и тягостным проявлением этого строя, но не следует забывать, что почти половина русского крестьянства совсем не знала крепостного состояния, ибо в момент освобождения крестьян (1861) Россiя насчитывала 10,5 миллиона крепостных крестьян, 1,5 миллиона дворцовых и удельных и 10 миллионов государственных, т. наз. «казённых» (считая «ревизские души» мужского пола).
Русская историческая государственная власть подлежит, как и всякая другая власть, критике, а не клевете. Она делала ошибки. Где и какая власть их не делала? Она не всегда справлялась со своими заданиями - огромными, претрудными, исторически осложнёнными, как ни у одного другого государства. Об этих заданиях западные государства и политики не имеют конкретного представления, ибо они не знают нашего климата и нашей береговой линии; они не представляют себе нашего пространства; они не понимают бремени нашей многонациональности; не разумеют наследия нашего двухсотпятидесятилетнего тоталитарного ига, коим Россiя спасала Европу от монголов, сама отставая от цивилизации на два века; они не знают, в какие непрестанные оборонительные войны вовлекало нас наше равнинное положение без естественных защитных границ; они не знают, что Россiя вынуждена была провоевать в порядке обороны (по точной статистике) две трети своей жизни (из каждых трёх лет истории - два года на оборонительную войну).
Перед лицом таких непомерных задач, чтобы не распылять государственную волю, чтобы не осложнять и не замедлять её вечно спешное образование (ибо события всегда торопили, и оборонительная война следовала за войной), русская историческая государственная власть должна была строить государственный центр авторитарно (по русскому историческому выражению, «самодержавно»), а не демократически. Она хорошо понимала то, что только что отчётливо формулировал великий полководец наших дней Эйзенхауэр: «демократия никогда не бывает готова к войне». Но понимая это и не отдавая историческую самооборону Россiи на голосование народа, русская национальная власть никогда не помышляла о «тоталитарности» и всегда оставалась верна национальным целям.
Именно в этом, основном и существеннейшем, Советская власть есть её прямая и полная противоположность.
Но есть ещё один предрассудок, мешающий понимать Россiю: будто она сама не знала самоуправления и строилась исключительно авторитарной бюрократией. Этот вредный предрассудок тотчас же рассеивается при изучении нашего прошлого.
Однажды русская история будет написана как история русского самоуправления, начиная от веча, избиравшего и удалявшего князей, и кончая земством и Государственной Думой. Кто всматривался и вдумывался в русскую историю, тот знает, что государственный центр Россiи всегда изнемогал под бременем главных, неотложных задач и всегда стремился организовать на местах передовое и всякое другое самоуправление, чтобы разгрузить себя для дальнейшего. По мере того, как народное правосознание зрело, выборное самоуправление всё расширяло и расширяло свой объём. И в начале двадцатого века, перед самой революцией, самодеятельность народа стала главной формой культурной жизни в Россiи.
Прежде всего в Россiи господствовала свобода вероисповедания, формулированная в статье 67 Русских Основных Законов. Она предоставлялась и христианам, магометанам, и евреям, и караимам, и армянам, и ламаитам, и «язычникам» с таким обоснованием: «да все народы, в Россiи пребывающие, славят Бога Всемогущего разными языки по закону и исповеданию праотцов своих, благословляя Россiйское Государство и его верховную власть и моля Творца вселенной о умножении, благоденствии и укреплении духовной силы Русского Народа». А народы Европы знают слишком хорошо, какое значение имеет свобода вероисповедания как основа истинной демократии.
Итак, самоуправление цвело в предреволюционной Россiи.
Избиралась Государственная Дума и часть Государственного Совета; свободно самоорганизовывались лояльные (т. е. нереволюционные) политические партии; самоуправлялись православные приходы; церковная самодеятельность была предоставлена и инаковерным исповедованиям, и притом применительно к их индивидуальным особенностям (Свод Законов Россiйской Империи, том 11); цвели Земства и Города (Свод, том 2), самочинно сложившиеся во всероссiйские союзы; самоуправлялось дворянство, купечество, мещанство (Свод, том 9); своё особое самоуправление имели крестьянские общины, сёла и волости (Свод, том 9 и Особое Приложение к нему); своё самоуправление имели казачьи станицы и войска (Свод, том 9); избирались мiровые судьи (том 16) и народные судьи (том 2); особое самоуправление имели как осёдлые, так и кочевые малые народы («Родовые Управления» и «Степные Думы», томы 2 и 9); адвокатское «сословие» имело свои избираемые Советы присяжных поверенных (том 16); свою автономию имела Академия наук, а также высшие учебные заведения (том 11); по всей Россiи развивалось свободное кооперативное движение со своими областными съездами и всроссiйским центром; свободно развивалась и цвела иконная русская форма артели (кустарные, промысловые, биржевые, рассыльные, вокзальные и т. д.); свободно слагались всевозможные хозяйственные товарищества и акционерные компании; по частной инициативе и на частные средства созидались всевозможные низшие, средние и высшие учебные заведения, дополнявшие собою основную образовательную сеть - казённую, городскую, земскую и церковную… К возрождению свободной Соборности шла православная церковь. За свободу боролись и уже достигали её рабочие союзы…
И всё это была одна естественная и необходимая школа государственного самоуправления. Конечно, всё это так или иначе оформлялось или даже контролировалось государственным центром. Но в каких же странах было и ныне есть иначе? Ведь это только русская интеллигенция по своей неопытности воображала, будто в западных демократиях всё это слагается беззаконно и безконтрольно…
Русский народ жил перед революцией как великий свободный организм, но не понимал этого; а понял только теперь. А между тем этому организму предстояла тогда ещё большая свобода дыхания и труда.
А теперь?
Коммунисты пресекли народное творчество, подавили народный почин, убили частную инициативу. Они заглушили национальный инстинкт самосохранения, навязывая ему чужую, дикую цель мiровой революции, и взывают к нему только в час великой военной опасности… У них антинациональная власть стала всем, а личность и народ - ничем.
Ничем, или политической соломой, которую можно жечь безответственно, безпрепятственно и неограниченно в революционной ночи. Этот процесс растраты русского народа, извода населения голодом, холодом, ссылками, непосильным каторжным трудом в концентрационных лагерях и прямыми казнями длится вот уже тридцать лет…
Вот доказательства.
По всенародной переписи 1897 года Россiя в тогдашних пределах своих насчитывала свыше 128 миллионов жителей. Её нормально-средний годичный прирост населения составлял до революции, - а по утверждению коммунистов, составляет ныне - плюс 17 человек на каждую тысячу населения. Согласно этому её население исчислялось официально к 1914 году в 167 миллионов, а к 1918 году, за вычетом военных потерь первой мiровой войны (невступно 2 миллиона), в 175 миллионов приблизительно. Русские статистики исчисляли, что при сохранении этого прироста русское население должно было к 1941 году удвоится по сравнению с 1897 годом и составлять около 257,5 миллиона граждан обоего пола.
Но в конце первой мiровой войны от Россiи отпали целые страны и области с населением в 29 миллионов людей; и Советская власть приняла Россiю в 1918 году с населением приблизительно в 146 миллионов граждан.
Показуемый Советами нормальный прирост должен был бы дать к началу второй мiровой войны плюс 50 миллионов людей; иными словами, послереволюционная Россiя должна была бы иметь к 1939 году не менее 196 миллионов населения. Между тем статистическая машина Сталина после аннулирования им не угодившей ему переписи 1937-го (показавшей по предварительному подсчёту невступно 160 миллионов жителей!...) и по его повторному категорическому приказу 170 миллионов людей.
Это означает, что революция погубила в Россiи за первые 22 года по её собственному подсчёту не менее двадцати шести миллионов жизней…
Тут всё: и политические расстрелы, и трёхлетняя гражданская война (1917 - 1920); и связанные с ней эпидемии; и тамбовское восстание Антонова (1920 - 1921); и казни Бела Куна в Крыму (1920 - 1921); и голод (1920 - 1921); и гибель безсчётных безпризорных детей, число которых сама Крупская исчисляла миллионами; и многолетний нажим на крестьянство; и коллективизация (1929 - 1933), погубившая около 600 000 зажиточных крестьянских семей; и страшный голод 1932 - 1933 года; и безчисленные «малые» восстания по всей стране, заливавшиеся кровью; и «хозяйственная система» концентрационных лагерей (ГУЛАГ); и постройка Беломорского канала; и Соловки с отданными на замерзание священниками и верующими всех исповеданий; и «набатная» индустриализация, не подготовившая Советию к германскому вторжению, и чистка в Красной Армии, и эмиграция…
С тех пор разразилась вторая мiровая война, искусно спровоцированная Сталиным через союз с Гитлером - союз, развязавший руки этому последнему.
До четырёх миллионов русских пленных было погублено немцами голодом и холодом во внутренних германских лагерях. Неисчислимы депортированные немцами «восточные рабочие», которые голодали и умирали на принудительных работах. Неисчеслимы убитые немцами в Советии русские в качестве «заложников». Семь миллионов павших показала, явно преуменьшая, Советская власть. Неисчислимы русские люди расстреляные в Россiи отрядами советского НКВД во время реоккупации за мнимую «коллаборацию» с германцами. Исчезли из Крыма ликвидированные Советами татары (около 150 000). Исчезли с Кавказа карачаи (около 16 000); исчезли с Кавказа чеченцы (около 200 000) и ингуши (около 50 000). Исчезли немцы Поволжья (около 200 000). Все эти малые народы Россiи были частью перебиты, частью сосланы в суровую Сибирь на принудительные работы за то, что они ждали от германцев освобождения из коммунистического рабства…
И в довершние всего - вечно пополняясь, стонут дсятимиллионныые всероссiйские концентрационные лагеря, куда свободный человек не имеет доступа, откуда не бывает ни писем, ни известий и где заключённые живут в среднем не больше восьми месяцев… Советская власть решительно предпочитает безплатного раба, заключённого на смерть, - свободному гражданину, проклинающего коммунизм хотя бы и шёпотом.
И вот русский народ, эта живая творческая основа Россiи, растрачивается, вымаривается, изводится Светским государством; и притом не в силу недосмотра или неумения, а в силу системы, обдуманно и преднамеренно: Советской власти нужны покорные рабы и не нужны люди с собственной мыслью. С национальным сердцем. С самостоятельной волей и с верой в Бога. Тридцать лет длится эта злодейская чистка: в Россiи «вычищают» её лучших людей, чтобы их и звания не осталось. В этом сущность советской политики, на этом строится Советское государство - на погублении некоммунистически мыслящих граждан.
Люди всех стран и всех народов должны быть уверены в том, что и им готовится та же участь в случае, если Советы победят в мiровом масштабе.
(Окончание на следующей стр. 2)
О РУССКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ЛОЯЛЬНОСТИ
Всякое государство строится на лояльности своих граждан, т. е. на их готовности повиноваться законам и указам, платить налоги и служить в армии своей страны. Колеблется эта лояльность - и государство теряет свою живую духовную державу, свою волевую спайку; тогда ему не на чем держаться и оно распадается.
Историческая судьба Россiи была необычайно тяжела - открытая равнина, суровый климат, татарское иго, длившееся 250 лет, безконечные вторжения соседей с северо-запада, юга и юго-востока, отрезанность от морей, отставание в цивилизации и технике… История Россiи есть сплошной поток труда, разорения, борьбы, нового созидания, нового разорения, жертв и страдания - непрерывный процесс борьбы за национальную свободу. И всё это преодолевалось. Все бремена принимались и неслись народом. Россiя хранила свою национальную независимость и свою самобытную религиозную культуру, оборонялась, росла и постепенно догоняла соседей в цивилизации. А это означает, что у русского народа был здоровый государственный инстинкт, что русская национальная лояльность имела живые и глубокие основы.
На чём же строилась она? Чем держалась Россiя?
Она строилась на инстинкте национального самосохранения, принимавшем формы русского самосознания, национализма и патриотизма.
Она строилась на православной вере в Бога и в Христа, Сына Божия - эта вера учила любви, смирению, долготерпению и жертвенности, она крепила в душах здоровое чувство ранга и готовность повиноваться благоверной власти, связанной с народом единой верой и присягой.
Русская народная лояльность строилась на любви к царям и на доверии к их доброй и справедливой воле.
Она строилась на личной, христиански укрепляемой и покаянием очищаемой совести.
Она строилась на здоровом чувстве национальной, сословной и личной чести.
На семейном начале с его инстинктивными и духовными корнями.
На частной собственности, передаваемой по наследству в род и род, и на связанной с нею свободной хозяйственной инициативе, на мечте честным трудом создать своим потомкам лучшую жизнь.
Что же из всего этого было признано и соблюдено революцией?
Ничего.
В течение 24 лет коммунисты насаждали интернационализм и старались погасить в русском народе национальное чувство и патриотизм, они спохватились лишь в 1941 году, когда было уже поздно и они увидали, что русские солдаты не желают драться за интернациональную Советчину; и они терпят русский национализм лишь в меру его воинской полезности.
В течение 26 лет они гасили веру, разрушали церкви, истребляли пастырей, губили верующих; они позвали православную Церковь на помощь лишь в 1943 году и обещали ей терпимость в меру её безпрекословной покорности и соучастия в разложении и завоевании вселенной; но с тем, чтобы летом 1947 года снова объявить, что «священник есть заклятый враг Советского государства» и что «религиозно-верующий не может быть лояльным советским гражданином»…
Они принципиально заменили любовь классовой, а потом и всеобщей ненавистью; смирение - революционным самомнением и гордыней.
Они попрали и опрокинули драгоценное чувство ранга, воспитанное столетиями, ругаясь над лучшими людьми и выдвигая на верх худших: невежественных, свирепых, карьеристов, продажных, болтунов, подхалимов, лишённых совести и самостоятельной силы суждения.
Они заменили благоверную власть безбожной тиранией и сделали всё, чтобы внушить народу, что новая власть не имеет ни доброй, ни справедливой воли.
Они попирают вот уже тридцать лет чувство личного достоинства и чести террором, голодом, доносами и казнями.
Они сделали всё, чтобы разложить семью, подорвать её корни и размножить в стране безпризорных детей, из которых она потом вербовала своих агентов.
Они отменили частную собственность и задушили хозяйственную инициативу.
И всё это они делали в порядке вызывающего экспериментирования, без жалости, без ответственности, явно рассчитывая на неисчерпаемое долготерпение и великую жертвенность русского народа…
На чём же они построили новую «советскую» лояльность?
На всеобщей нищете коммунизма, на вытекающей отсюда повальной зависимости всех от одной партии, от тоталитарной власти, на социалистической монополии государственного работодательства. Следовательно, на хозяйственном порабощении народа. Это превратило русскую историческую лояльность совести, чести и сердца - в вынужденную рабскую покорность, в еженощный трепет голодного человека за себя и за свою семью.
Эту покорность они закрепили всеобщим политическим шпионством и принудительными доносами граждан друг на друга. Мера активного доносительства стала для них мерою преданности Советскому государству; и тот, кто не страхует себя участием в политической агентуре, тот обречён. От кого не поступает доносов, тот считается нелояльным и становится кандидатом в концлагерь; но это не значит, что всякий доносчик застрахован от ссылки или расстрела… Этим они подорвали всякое уважение и доверие в стране - и взаимное между гражданами, и в отношении к тиранической власти. Зачем им это нужно? Где нет взаимного доверия, там невозможен никакой политический сговор, там невозможны и заговоры, там деспот «может спать спокойно»… И так воздвигли свой строй на всеобщем нравственном разложении и создали позорнейшую из тираний мiровой истории.
Их строй живёт страхом, страхом перед всеми. Партийные тираны боятся народа и его свободного мнения и потому запугивают народ. От страха они сеют страх угрозами, арестами, тюрьмою, ссылками, политической каторгой концлагерей и прямыми массовыми убийствами.
Их строй живёт лестью: мера пресмыкания, всехваления, прославления партийных тиранов давно уже стала мерою преданности Советскому государству. Так было при дворе Нерона и Калигулы: кто хотел жить, тот должен был льстить без совести, меры и вкуса. Так обстоит дело во всей Россiи. Позорно и смешно читать, что пишут у них журналисты, «академики», музыканты и беллетристы о гениальных вождях, какую глупую лесть выговаривают их партийные и непартийные штатские и военные ораторы об этих «вождях» и «учителях», которые на самом деле жили всю жизнь чужими мыслями(Маркса, Энгельса и др.) и за всю жизнь не высказали ни единой самостоятельной идеи… Правда, все они безпримерны в политической интриге и безоглядной жестокости, - но и только. Хвала, вынужденная страхом, есть навязанная лесть, т. е. самовосхваление навязавшего её тирана. Какое мнимое «величие»! Какая жалкая самореклама.
Их строй держится ложью: лгут все, кому дорога ещё жизнь; лгут, покоряясь, страхуясь, задабривая, приспособляясь, лгут ежедневно, ежечасно, симулируя сочувствие Советчине. Преданность ей и восхищение ей. Не лгать в Советии можно, только погружаясь в молчание и избегая общения с людьми; но и это не может спасти от провокации, доноса и гибели.
Вот чем держится Советское государство: духовною слепотою невежественных фанатиков, карьеризмом выдвиженцев и террором. Такова его политическая система. Таковы его цели и средства.
Это не цели национальной Россiи, это не её средства. Это два совершенно различных государства. Это две прямо противоположные исторические и политические силы.
Но одна из них - Советская - завладела русской территорией, русскими национальными богатствами и возможностями и поработила русский народ, злоупотребляя, на погибель других народов, его талантом, его терпением, его выносливостью и трудоспособностью и растрачивая его силы во имя мiровой революции. Нет сомнения: окончательное торжество Советского государства было бы окончательной гибелью национальной Россiи.
И поистине надо быть политически слепым, чтобы через 30 лет не видеть этого или не понимать. Слепым… или же безсовестно лживым.
О «СОВЕТСКИХ ПАТРИОТАХ»
Что же, советские патриоты все повально страдают политической слепотой? И кого следует называть советским патриотом?
Советским патриотом следует называть только тех, которые сами называют себя так по собственной, доброй воле.
Русский народ только что показал и доказал на деле свой русский национальный патриотизм, и мы совершенно не сомневаемся в том, что этот здоровый и глубокий патриотизм инстинкта и духа, спасший Россию от завоевания германцами, преобладает в России и теперь. Мы гордимся этим; мы преклоняемся перед этим и разделяем это чувство.
Но под гнётом советского террора этот патриотизм приходится выдавать в России за советский: этого требуют сами коммунисты; в этом духе лжёт советская пресса, об этом приходится лгать и самим национальным патриотам. Осуждать их за это нельзя.
Мы знаем это, мы считаемся с этим и имеем в виду совсем иное.
Мы имеем в виду тех, кто сердцем своим изменил Росии и прилепился к Советчине. Мы имеем в виду тех , кто сознанием и волею предпочёл Советское государство и предался ему на рабство. Мы имеем в виду особенно тех, кто, обладая за рубежом свободой и не находясь в тисках Советчины, отверг своё свободное эмигрантское стояние, прекратил своё зарубежное служение национальной Россiи, к коему он был призван и добровольно пошёл служить партийным тиранам Россiи, покоряясь их приказам, запретам и требованиям, принимая от них «социальные заказы» и «политические поручения», обязуясь содействовать их целям и не уклоняясь от их гнусных средств и способов…
Это - «советские патриоты». Они сами приняли это звание. Они сами избрали своё служение. К ним относится всё то, что сказано и доказано нами выше. Они изменили Россiи в самый трагический час её истории и этим сами определили свою нравственную и политическую природу.
Они - присоединились. К кому?
В Россiи есть только палачи и жертвы.
И вот одни по своей малой сознательности, граничащей с политической слепотой, добровольно присоединяются к жертвам: доверяя советской пропаганде, заманивающих людей на свою каторгу, они «регистрируются», выбирают советские паспорта, забирают свою рухлядь, садятся на пароходы и тотчас же убеждаются в том, что они обмануты, что они стали рабами и что из этого рабства можно спастись только новым бегством… Тогда эти беглецы вновь появляются среди нас и с ужасом подтверждают всё то, о чём мы их предупреждали: и допросы, и анкеты, и угрозы, и доносы, и каторгу жизни, и всеобщее унижение, и «потогонную систему» подневольного труда…
Такова судьба политических слепцов.
Дело в том , что в русском зарубежье было слишком много беженцев. Беженец - не эмигрант: он не мыслит политически, он не борец, он не понимает происходящего и не связан никакими «целями» и «идеями». Он - испуганный и спасающийся обыватель; ему бы только «унести ноги», «устроиться» и «обзавестись»; он следует законам массовой психологии. За годы и годы беженство стало его привычным состоянием; его тревожит всегда один и тот же вопрос: «куда податься» и «где лучше устроиться»? Бояться он привык, «бежать» он научился… И вдруг… подул другой ветер, обратный. Где же ему разобраться, что пропаганда и что действительность?
Его заманивают, он прислушивается. Ему обещают, он начинает верить. Его уговаривают, на него наседают, сулят и грозят. Везде страшно, всюду беженство. Но «там» всё же Россiя, родные поля, леса, реки, снежная зима и главное - родной язык… И вот он «бежит» назад, захватывая нажитые «животишки», надеясь, что их не отберут, и не соображая, что он сам скоро отдаст их, что бы не видеть жену и детей погибающими от голода…
В сущности, это - русские патриоты, заблудившиеся между Россiей и Советчиной…
Но есть и другие, настоящие «советские патриоты». Эти отлично знают различие между жертвою и палачом и совсем не хотят присоединяться к жертвам. Именно поэтому они спешат присоединиться к палачам. Они идут к ним со всякою покорностью и готовностью, льстят, славословят, принимают поручения, поносят непокорных и доносят на стойких, издают безчестные совгазетки, лгут в них заведомо и безстыдно, формируют «союзы возвращенцев» и «советских патриотов», а иногда и помогают советским людепохитителям. Всем этим они сдают экзамен на «лояльных совграждан», т. е. на агентов и палачей.
И когда наблюдаешь за их суетнёй и за их непотребословием, за их старанием «приобщиться» и «преуспеть», то невольно вспоминаешь рассказ Леонида Андреева, недавно прочтённый в его собрании сочинений. Он озаглавлен «Бездна»: два рослых оборванца гонятся за девушкой, чтобы изнасиловать её, а хромой и плюгавый бежит сзади с воплем: « И я, братцы, и я»…
Именно таковы зарубежные «советские патриоты» - с именем и без имени.
Пусть не говорят нам, что они всё же «пишут о Россiи, и притом сочувственно». На самом деле всё, что они делают, они делают лишь в меру советского риказа или позволения, т.е. они пишут о Россiи постольку, поскольку это выгодно её врагам и поработителям, и «сочувствуют» русскому делу лишь постольку, поскольку это выгодно коммунистической прпаганде. Поэтому самое их писание о Россiи, - политическое, хозяйственное или беллетристическое, - что бы они там ни выписывали и как бы ни ловчились, - есть предательство.
Пусть не говорят нам, что среди советских патриотов есть такие, которые «всё же паспортов не берут и в Советию не едут»: они только посещают полпредства, они «только вполголоса» подхваливают и даже когда завтракают или празднуют с большевиками, то стараются указывать им на их «ошибки». Всё это мёртвое криводушное пустословие. Эти собдазнители недалеко ушли от натоящих «советских патриотов»: они сидят в своих парижских виллах и квартирах, в безопасности, ничем не рискуя, и криводушествуют, соблазняя и зазывая. Это добровольные рекламёры Советчины. Это не палачи, а только заманиватели жертв. Сами в Советии не побывавшие, давно или никогда или ничего в ней не видавшие, они заняты реабелитацией советских злодеяний; а наивные люди, читая статьи этих услужливых советских лжесвидетелей, верят им и идут на регистрацию. При этом сами лжесвидетели отлично знают, что похвала их фальшива и что они лгут, и называют своё тёмное дело «подвигом лжи»…
И напрасно они восхищаются (или только делают вид, будто восхищаются) размерами советского промышленного строительства: «какие заводы построены, какие сооружения воздвигнуты, Россiя не видала ничего подобного»…
Мы спросим только: для чего же всё это сооружается? Ради какой цели? Ответ: для революционного завоевания мiра ценою погубления Россiи. Этим сказано всё. Нельзя восхищаться средством, не разделяя цели. Кто радуется успехам советской промышленности, тот в действительности втайне сочувствует этим мiровым планам и только боится высказать это вслух.
А мы спросим ещё: какою ценою оплачивается это строительство? Ответ: ценою концлагерного режима, ценою безчеловечной растраты русской силы, русского таланта и русской чести. Нелепо, чудовищно восхищаться успехами, добываемыми такой ценой, безсмысленнозакрывать себе глаза на такое разорение Россiи во имя успехов Советского государства и мiровой революции. Так бывает, что нивные старики в деревне радуются «городским успехам» своей дочери, не соображая того, чем она промышляет и куда ведут её эти «успехи».
+ + +
Россiя переживает болезненную, катастрофически слагающуюся и протекающую «промышленную инфляцию»… Ей соответствуют разорение и хирение русского крестьянства… Что останется от этой «инфляции» к концу революции? Когда и как опмнится и оправится русское крестьянство? Умный хозяин «считает цыплят по осени»; дальновидный политик понимает, что без здорового крестьянства русской демократии не бывать. Чему же радуются эти люди? Грядущему «цезаризму» в Россiи? Или её пролетаризации? Или просто размерам плохо, на показ построенных зданий?
Таковы «советские патриоты». Таков смысл их политики. И безпристрастная история никогда не забудет их советских заслуг. Она недвусмысленно установит, что Советский Союз никогда не был Россiей и что это два государства различного духа, различных целей и различной судьбы.
(И.А. Ильин (главы из работы «Советский Союз -- не Россiя»), собрание сочинений, том седьмой, Москва, «Русская книга», 1998 г. )
|