Новый документальный роман московского писателя В.Г.Черкасова-Георгиевского, опубликованный одним из лучших российских издательств “Вагриус”, написан известным мастером этого жанра. Ведь именно за документальный роман “На стрежне Угрюм-реки. Жизнь и книги писателя Вячеслава Шишкова” (М., Терра, 1996) В.Черкасов-Георгиевский был удостоен в 2003 году Всероссийской литературной премии Союза писателей России.
Новая книга создана с использованием переписки адмирала Колчака с его возлюбленной Анной Тимиревой, внучкой казачьего генерала, дочерью директора Московской консерватории, создателя своей пианистической школы В.И.Сафонова. Любовь этих двоих старорусских незаурядных людей вела их с 1915 года до совместного пребывания в иркутской тюрьме большевиков и расстрела теми белого Верховного правителя России адмирала А.В.Колчака в феврале 1920 года. Публикуем финальные страницы романа.
Подробнее о произведениях В.Черкасова-Георгиевского и возможности приобретения его новой книги см. http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=323991
Арестованных повели по Вокзальной улице к Ангаре. На ее противоположном берегу ждали машины для перевозки в губернскую тюрьму. У ледяной кромки адмирал бросил взгляд во мглу речных просторов, поежился, возможно, предчувствуя (потому как это была его родная стихия), что упокоится под их льдом, поинтересовался:
-- Давно встала Ангара?
Совсем недавно замерзла, — ответили из темноты.
Адмирал после «эшелонного» месяца вдохнул с наслаждением вкусный от мороза воздух. Пошли по льду под прицелом наганов.
…Потекли последние дни жизни Александра Васильевича Колчака за решеткой, где в его камере № 5 на нижнем этаже было восемь шагов в длину, четыре — в ширину. Спал он на железной кровати, сидел, ел за металлическим столиком на привинченном к полу табурете. На стене — посудная полка, в углу таз и кувшин для умывания, выносное ведро. Пищу арестанту подавали в окошко на двери камеры, над ним был стеклянный «волчок». Адмирал мало ел, плохо спал, много курил. Быстро вышагивал по закуту своей камеры, раздумывая, покашливая; стоя лицом на восток, молился.
В такой же камере одиночного корпуса содержалась и Анна. Однако о себе она не думала, надо же было хоть как-то помогать Александру Васильевичу. Уже на следующий день после ареста она безуспешно направила заявление начальнику тюрьмы: «Прошу разрешить мне свидание с адмиралом Колчаком».
Она жалела, что не собрала Александра Васильевича в тюрьму как следует. Пошел в чем был. Поэтому, разузнав через охрану, что в тюрьму забрали и М.А. Гришину-Алмазову, Анна попыталась связаться с ней через систему тайных записок. М.А. Гришина-Алмазова имела связь с белыми дамами, оставшимися на воле. Анна писала:
«Прошу передать мою записку в вагон адмирала Колчака. Прошу прислать адмиралу: 1) сапоги; 2) смены 2 белья; 3) кружку для чая; 4) кувшин для рук и таз; 5) одеколону; 6) папирос; 7) чаю и сахару; 8) какой-нибудь еды; 9) второе одеяло; 10) подушку; 11) бумаги и конвертов; 12) карандаш.
Мне: 1) чаю и сахару; 2) еды; 3) пару простынь; 4) серое платье; 5) карты; 6) бумаги и конверты; 7) свечей и спичек.
Всем Вам привет, мои милые друзья. Может быть, найдется свободный человек, кот[орый] мне принесет все это, из храбрых женщин.
Анна Тимирева».
Увы, эта, как и другие на сию тему ее записки, оказывались у тюремщиков. Лишь на следующих многолетних тюремных мытарствах Анна научится искусству связи с «волей».
Следственная комиссия по делу адмирала Колчака была образована 20 января, и первым ее документом стал следующий:
“Постановление Чрезвычайной
Следственной комиссии
20 января 1920 г.
Чрезвычайная Следственная Комиссия, рассмотрев вопрос о дальнейшем содержании под стражей А.В. Тимиревой, добровольно последовавшей в тюрьму при аресте адмирала Колчака, постановила: в интересах следствия по делу Колчака и во избежание возможного влияния на Тимиреву сторонних лиц до окончания опроса ее по делу Колчака оставить А.В. Тимиреву под стражей”.
Демократический Политцентр в Иркутске просуществовал лишь 15 дней: 21 января 1920 г. его власть захватил большевистский Военно-революционный комитет. Комендантом города стал И.Н. Бурсак, который в мемуарах рассказывал:
«Коменданту тюрьмы, которая находилась теперь в моем ведении, как комендант города, я приказал принимать всех, кого будут направлять Чрезвычайная следственная комиссия Политцентра и другие органы, но выпускать из тюрьмы никого не должен без моего письменного разрешения. В тот же вечер я приехал в тюрьму и вместе с ее комендантом и начальником караула прошел по корпусам и приказал поставить, кроме надзирателей, круглосуточные караулы из бойцов рабочих дружин. После этого прошел по камерам. Вошел и к Колчаку. Он сидел на койке в накинутом на плечи полушубке. Когда мы вошли, он встал. Между мною и Колчаком состоялся следующий разговор:
— Я комендант города и начальник гарнизона. Есть ли у вас жалобы?
— Никаких.
— Довольны ли вы питанием?
— Я эту пищу кушать не могу.
— Мы на воле сейчас не лучше питаемся.
— Следствие будет?
— Да, будет.
— Кто будет вести его?
Чрезвычайная следственная комиссия. Уже назначена».
Первый состав этой комиссии был из юристов старой школы, они составили сводку из двенадцати вопросов к арестованному — весьма общего характера. И комиссия в неторопливом, уважительном ключе к подследственному как к военнопленному провела первые допросы, на которые Александр Васильевич охотно отвечал. Адмирал стремился оставить в протоколах для истории свои точные биографические данные, сведения о крупнейших отечественных событиях, в которых участвовал.
Однако после перехода власти к Военно-революционному комитету председателем следственной комиссии иркутский ревком назначил председателя иркутской губчека Чудновского. Допросы вылились в обвинительную форму с постоянным прерыванием А.В. Колчака на полуслове. Чекиста не интересовали его оценки и взгляды, следствие комкали. Начальником иркутских коммунистов была получена телеграмма от Ленина о необходимости расстрела адмирала при первом же подвернувшемся случае.
Вот ее изуверски-подлый текст, чтобы, как и в случае бессудного расстрела царской семьи, свалить ответственность на местные органы и на существовавшие «внешние угрозы»:
“Шифром.
Склянскому: Пошлите Смирнову (председателю Сибревкома и Реввоенсовета 5-й армии. — В.Ч.-Г.) (РВС 5) шифровку: Не распространяйте никаких версий о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступали так и так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске.
Ленин.
1. Беретесь ли сделать архи-надежно?..”
Белый Верховный правитель Колчак был особенно ненавистен богоборцам-большевикам, потому что обустраивал государственную власть в неразрывной связи с Церковью. Герб Российской Империи, утративший весной 1917 году свои короны, был при адмирале Колчаке увенчан сияющим крестом и надписью: «Сим победиши», — очевидной аналогией с видением-благословением Господним на победу святого равноапостольного императора Константина Великого (306—337 гг.).
В конце 1918 года по России на землях, освобождаемых белыми армиями от большевиков, органами власти добровольцев стали создаваться начальствующие церковные органы. Первым было образовано Сибирское Временное Высшее Церковное Управление (ВВЦУ). По настоянию адмирала Колчака местонахождение ВВЦУ было определено в Омске, и оно «сношалось с правительством… через министра исповеданий», которому вменялось в обязанность «направлять деятельность ВВЦУ». А.В. Колчак, разделявший идею устройства в России государства на теократических началах, рассчитывал, что Православная Церковь, соединенная с авторитарной системой власти, близкой настроениям русского крестьянства, поможет ему стабилизировать и контролировать политическую ситуацию в Сибири. Адмирал полагал, что идея защиты православия и исконных духовных национально-патриотических традиций может привлечь на его сторону не только крестьянство, но и всю нацию. В связи с этим он говорил:
Ослабла духовная сила солдат. Политические лозунги, идеи Учредительного собрания и неделимой России больше не действуют. Гораздо понятнее борьба за веру, а это может сделать только религия.
Из трех с половиной тысяч священнослужителей, находившихся на территории, занятой войсками адмирала А.В. Колчака, около двух тысяч составляло военное духовенство, бывшее в его армии. Ее «православной солью» были Полки Иисуса и Богородицы, созданные Сибирским ВВЦУ и, в частности, епископом Андреем Уфимским. В 1919 году большевистский журнал «Революция и церковь» писал о них: «Солдаты этих полков, как описывают очевидцы, наряжены в особую форму с изображением креста. Впереди полков идут… с пением молитв и лесом хоругвей облаченные в ризы и стихари служители культов». Так же были в белом строю проповеднические отряды, руководимые главой ВВЦУ архиепископом Сильвестром Омским.
(Окончание на следующей стр.)
+ + +
За двадцать с лишним дней, что адмирал и Анна были в тюрьме, им некоторое время спустя после ареста разрешили гулять недолго вместе в тюремном дворе. Всегда она боялась, что им не дадут очередное свидание, и радостно вспыхивала, когда снова видела во дворике колчаковскую голову, ставшую совсем серебряной. Анне так пригодились адмиральские заветы, которые он настойчиво повторял в Омске: «Ничто не дается даром, за все надо платить — и не уклоняться от уплаты», «Если что-нибудь страшно, надо идти ему навстречу — тогда не так страшно».
Анне было жутко в мешке камеры. Ведь после восьми часов вечера освещение в узилище отключали, все проваливалось в кромешную темноту, свечей Анне так никто и не осмелился принести. Прежде чем удавалось заснуть, нужно было молитвами и памятью о любимом избавиться от ощущения, что ты уже в могиле, похоронена в кирпичном застенке заживо. Колчаковские заветы пестовались этими днями и ночами, стали поддержкой ей на всю жизнь. Потом Анна Васильевна рассказывала:
«-- И вот, может быть, самое страшное мое воспоминание: мы в тюремном дворе вдвоем на прогулке — нам давали каждый день это свидание, — и он говорит:
-- Я думаю — за что я плачу такой страшной ценой? Я знал борьбу, но не знал счастья победы. Я плачу за Вас — я ничего не сделал, чтобы заслужить это счастье. Ничто не дается даром».
30 января 1920 года каппелевцы под командой генерала Войцеховского, израненные и обмороженные, прорвались на оперативный простор из Ледяного Сибирского похода. Они уже прошли не огонь, а лед ада. Воины шли в атаки, как истинная белая смерть.
Вымели советских со станции Тайга, ринулись на Иркутск. Среди этих шести тысяч бойцов не было здоровых, большинство харкало кровью или заходилось до судорог в кашле, но генерал Войцеховский точно так же, как Гришин-Алмазов в Одессе, написал на подступах к городу негнущимися пальцами ультиматум о сдаче Иркутска. «Ледяной» генерал потребовал освободить адмирала Колчака и передать его представителям союзников для отправки за рубеж.
Об этом первой узнала в тюрьме Гришина-Алмазова и сумела передать новости Анне, а та — записку в камеру Александру Васильевичу. И адмирал тоже сумел переправить Анне свой ответ:
«Дорогая голубка моя, я получил твою записку, спасибо за твою ласку и заботы обо мне. Как отнестись к ультиматуму Войцеховского, не знаю, скорее думаю, что из этого ничего не выйдет или же будет ускорение неизбежного конца.
Не понимаю, что значит «в субботу наши прогулки окончательно невозможны»? Не беспокойся обо мне. Я чувствую себя лучше, мои простуды проходят. Думаю, что перевод в другую камеру невозможен. Я только думаю о тебе и твоей участи — единственно, что меня тревожит. О себе не беспокоюсь — ибо все известно заранее. За каждым моим шагом следят, и мне очень трудно писать. Пиши мне. Твои записки единственная радость, какую я могу иметь.
Я молюсь за тебя и преклоняюсь перед твоим самопожертвованием. Милая, обожаемая моя, не беспокойся за меня и сохрани себя… До свидания, целую твои руки».
Это была последняя записка адмирала Анне в тюрьме, перехваченная охранниками. Однако Анна уже пламенно вобрала в себя текст другой, предпоследней, чудом дошедшей до нее из адмиральской камеры. Там были самые главные для Анны слова:
«-- Конечно, меня убьют, но если бы этого не случилось — только бы нам не расставаться».
Колчак оказался прав: на Войцеховского снова насела преследующая его красная 5-я армия, и генерал не смог штурмовать Иркутск, а вынужден был через Глазково уходить к Байкалу. Зато председатель Сибревкома Смирнов тут же воплотил ленинское задание об уничтожении Колчака, направив Иркутскому совету телеграмму:
«Ввиду движения каппелевских отрядов на Иркутск и неустойчивого положения советской власти в Иркутске настоящим приказываю вам: находящихся в заключении у вас адмирала Колчака, председателя Совета министров Пепеляева с получением сего немедленно расстрелять. Об исполнении доложить».
В свои последние дни на тюремных прогулках адмирал был светел ликом, а не бледен от тюремной духоты, словно вместе со своими отрядами только что вышел из геройского Ледяного похода. Он будто бы баюкал Анну своими рассказами, как плавал по Атлантике из Англии в Америку:
-- Да, милая, было прекрасное, солнечное, тихое и теплое утро и огромная зыбь, идущая с запада. Представьте: один за другим, без конца идут огромные отлогие голубые валы, движимые силой инерции колебательного движения… Когда-то я много думал о теории волнения и вел наблюдения над его элементами. Теперь смотрю на него довольно равнодушно, хотя удивляет, что возникающая зыбь столь величественна. Так вот, огромная «Carmonia» наклонялась вся между двумя соседними вершинами волн и временами уходила до палубного полубака в воду. А ведь высота носовой части этого корабля не меньше тридцати — тридцати пяти футов…
Анна слушала его, боялась поднять взгляд, чтобы он не увидел ее слез. Не страх смерти настигал Анну, а прощальное восхищение Александром Васильевичем, как бы сияющего предсмертным мужеством.
Адмирал охрипшим от простуды голосом (Анна утеплила ему еще в Омске шинель, да недостаточно!) вдруг нежно сказал об их медовом месяце:
-- А что? Неплохо мы с вами жили в Японии! — Помолчал, по-капитански, будто на мостике, прищурил глаза, широко улыбнулся: — Есть о чем вспомнить.
Много-много лет спустя Анна Тимирева, заплатившая за свою любовь сороками годами тюрем и лагерей, будет вспоминать о своем рыцаре:
«Он предъявлял к себе высокие требования и других не унижал снисходительностью к человеческим слабостям. Он не разменивался сам, и с ним нельзя было размениваться на мелочи — это ли не уважение к человеку?»
Как всегда, первой на женской половине в тюрьме еще за два дня до расстрела узнала, что пришел смертный час адмирала, бойкая генеральша М.А. Гришина-Алмазова. Она после освобождения из иркутского застенка сумеет эмигрировать и напишет об этом за границей. А в ночь на 7 февраля в тюрьме затопали по коридорам «тепло одетые красноармейцы» и «среди них начальник гарнизона ужасный Бурсак».
Когда в камере адмиралу А.В. Колчаку объявили о предстоящем расстреле, он обратился с просьбой к Чудновскому о последнем свидании с Анной. Тюремщики в ответ расхохотались.
«Волчки» камер, мимо которых нужно было вести смертников Колчака и Пепеляева, заклеили бумажками, но Гришина-Алмазова продырявила свою бумажку шляпной булавкой, которая уцелела у нее после ареста:
«Толпа двинулась к выходу. Среди кольца солдат шел адмирал, страшно бледный, но совершенно спокойный. Вся тюрьма билась в темных логовищах камер от ужаса, отчаяния и беспомощности».
Из «Списка вещей по «описи», изъятых у А.В. Колчака в камере и снятых с него после расстрела», составленного 7 февраля 1920 года, вычленим то, что, должно быть, осталось в камере:
«Два носовых платка, две щетки, электрический фонарь, банка вазелина, чемодан с мелкими вещами, машинка для стрижки волос, четыре куска мыла, именная печать, часы с футляром, бритва с футляром, кружка, чайная ложка, губка, помазок, мыльница, одеяло, чай, табак, дорожная бутылка, полотенце, простыня, зубная щетка, чайная серебряная ложка, банка консервов, банка сахара, белье: три пары носок, две простыни, две рубахи, три носовых платка, платок черный, две пары кальсон; стаканчик для бритья, ножницы, подушечка».
На расстрел Александр Васильевич пошел так:
«Шуба (утепленная Анной мехом шинель. — В.Ч.-Г.), шапка, френч, кожаные перчатки, один платок носовой, расческа, портсигар серебряный, кольцо золотое, Георгиевский офицерский крест».
А вот строки Анны Тимиревой о самом последнем свидании с адмиралом:
«И я слышала, как его уводят, и видела в волчок его серую папаху среди черных людей, которые его уводили.
И все. И луна в окне, и черная решетка на полу от луны в эту февральскую лютую ночь. И мертвый сон, сваливший меня в тот чаc, коrда он прощался с жизнью, когда душа его скорбела смертельно. Вот так, наверное, спали в Гефсиманском саду ученики.
Полвека не могу принять,
Ничем нельзя помочь,
И все уходишь ты опять
В ту роковую ночь…
Но если я еще жива…
Наперекор судьбе,
То только как любовь твоя
И память о тебе».
…Стояла морозная, очень тихая ночь. Жертвы и исполнители расстрела остановились на берегу, где речка Ушаковка впадает в Ангару. Сильно светила полная луна. Неподалеку, словно прощаясь, сиял куполами, крестами Знаменский женский монастырь.
Адмирала и его премьера поставили на взгорке. Взвод взял винтовки наперевес. Руководил и здесь главный чекист Чудновский, а палачами-расстрельщиками командовал иркутский комендант Бурсак. Он предложил Александру Васильевичу завязать глаза. Отказался адмирал, изъявил желание покурить в последний раз.
46-летний белый Верховный правитель курил папиросу невозмутимо, во всем блеске его «подтянуто-деловой героичности». С такой же статью пойдут потом на расстрелы белые офицеры по матушке России. Например, в концлагере Соловков — руки скручены проволокой за спиной, зажата в твердых губах последняя папироса.
Бросил окурок адмирал Колчак, застегнулся на все пуговицы и вытянулся «смирно». Последний, самый торжественный акт жизни. Было недалеко до рассвета — пять утра. Бурсак крикнул:
-- Взвод, по врагам революции — пли!
Ударил залп. Упали на чистый снег адмирал и министр.
В убитых для верности чекисты всадили еще по пуле. Заволокли их в сани-розвальни, подвезли к реке.
Чекисты дотащили тела к большой проруби напротив монастыря, откуда монахини брали воду. Затолкнули под лед сначала Пепеляева, потом головой — Александра Васильевича. Ушел навсегда в ледяное плавание его адмиральское высокопревосходительство Колчак-Полярный.
+ + +
О следующем дне рассказала Анна Васильевна:
-- «А наутро — тюремщики, прятавшие глаза, когда переводили меня в общую камеру. Я отозвала коменданта и спросила его:
-- Скажите, он расстрелян?
И он не посмел сказать мне «нет»:
-- Его увезли, даю Вам честное слово.
-- Не знаю, зачем он это сделал, зачем не сразу было суждено узнать мне правду. Я была ко всему готова, это только лишняя жестокость, комендант ничего не понимал».
И лишь в далеком-далеком от той страшной ночи 1969 году Анна Васильевна смогла написать стихотворение «Седьмое февраля»:
И каждый год Седьмого февраля
Одна с упорной памятью моей
Твою опять встречаю годовщину.
А тех, кто знал тебя, — давно уж нет,
А те, кто живы, — все давно забыли.
И этот, для меня тягчайший день, —
Для них такой же точно, как и все…
Кажущееся случайным — язык Бога. Именно 7 февраля в апреле 1918 года Православная Российская Церковь избрала днем «ежегодного молитвенного поминовения всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников».
…Адмирал Колчак любил романс «Гори, гори, моя звезда!». Помните?
Твоих лучей небесной силою
Вся жизнь моя озарена;
Умру ли я, ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда!
Анна Тимирева была настоящей звездой Александра Колчака. После гибели любимого она долго-долго жила, пройдя через тюрьмы, этапы, лагеря. Она жила за двоих. Наверное, так велел Господь и хотел тот, кто называл ее сердечно своей «голубкой».
|