ПРЕДИСЛОВИЕ
Перед вами воспоминания человека удивительной судьбы: восторженного юноши, мечтающего о великом славянском государстве от Белого моря до Адриатики; солдата австрийской армии, перешедшего на сторону России; одного из немногих оставшихся в живых добровольцев Первой Сербской добровольческой дивизии русской армии, сформированной из военнопленных славян; офицера Корниловского ударного полка, прошедшего через последние бои уже разлагавшейся революционной пропагандой Русской армии; рядового бойца, а потом офицера Корниловского полка Добровольческой армии; скрывавшегося по поддельным документам белого офицера, оставшегося в Советской России; сельского врача пережившего вместе с кубанскими деревнями и станицами и “расказачивание”, и НЭП, и коллективизацию, и “голодомор”; католик, перешедший в православие в самые тяжелые, “подпольные” годы Русской Православной Церкви.
В жизни А. Трушновича разочарований было, увы, гораздо больше чем радостей. “Real politic” в королевской, а позднее титовской Югославии развеяла мечты о славянском братстве, так воодушевлявшие югославянскую молодежь в начале 20 века. И “не вошел в столицу Белый Полк”, как писала Цветаева и как мечталось всем корниловцам. Все боевые друзья погибли или ушли в эмиграцию, к жизни в которой большинство так никогда и не приспособилось. Русское крестьянство, казавшееся вечной и незыблемой основой русского государства было раздавлено раскулачиванием и коллективизацией, православное священство верное заветам патриарха Тихона погибло в концлагерях. Но верный заветам и мечтам своей юности, несмотря на все разочарования, Трушнович до конца жизни сохранил веру в людей, в великое будущее своей громадной славянской Родины, раскинувшейся от Владивостока до Варшавы и от Мурманска до Белграда. Памяти славянской молодежи начала 20-го века, романтической и наивной, смелой и великодушной, погибавшей на полях обоих мировых войн и сражавшейся в Белой Армии, посвящается эта книга.
ОБ АВТОРЕ
Имя автора этой книги в 1954 году облетело весь мир. Газеты сообщали: “13 апреля, в 20:20, в Западном Берлине советскими агентами похищен врач Александр Трушнович, председатель Комитета помощи русским беженцам. Похищение произошло в квартире представителя организации немцев, вернувшихся из советского плена. На полу обнаружены следы крови. Хозяин квартиры тоже исчез. Уголовная полиция ведет расследование”.
Как врачу, Александру Рудольфовичу Трушновичу было привычно помогать русским людям, спасавшимся от преследования советской власти. Благодаря его энергии Берлинский комитет помощи русским беженцам стал широко известен в Советской армии и в политических кругах Германии. Число уходивших на Запад россиян росло. Нахождение Комитета в Западном Берлине помогало русским эмигрантам и сочувствующим им немцам распространять антикоммунистическую литературу в советских войсках. Ее могли читать и те советские воины, которые отказались стрелять в немецких рабочих во время июльского восстания 1953 году. Встревоженное руководство КПСС приняло решение захватить руководителя Комитета и доставить его в Москву, представив похищение как добровольный переход на советскую сторону. Но Трушнович оказал сопротивление и был убит, о чем на Западе тогда еще не знали.
Трушнович исчез. И ни расследования уголовной полиции, ни протесты западной общественности, ни усилия созданного в США Комитета по борьбе с советскими похищениями не дали результатов. И только после падения власти КПСС, в ответ на настойчивые запросы группы московских общественных деятелей, созданной журналистом М.В. Горбаневским, пресс-бюро Службы внешней разведки России признало, что А.Р. Трушнович был захвачен по заданию советских спецслужб, но доставлен на советскую сторону уже “без признаков жизни”. Летом 1992 г. сыну Трушновича были возвращены найденные у покойного бумаги, переданы копии медицинского освидетельствования и справки о захоронении, точное место которого установить так и не удалось.
...В русской эмиграции Трушнович был хорошо известен, хотя русским по крови не был. Он родился 14 декабря 1893 г. в Постойне, в 40 километрах от Триеста (бывшая Австро-Венгрия, ныне Словения) в словенской семье железнодорожного служащего. Окончил немецкую гимназию в Горице, учился в Инсбруке и Вене на медицинском факультете, во Флоренции — на литературном. В 1914 г. призван в австро-венгерскую армию, воевал в Карпатах, где, как и многие военнослужащие славяне, перешел к русским. С этого и начинаются его воспоминания.
Книга охватывает три ключевых периода нашей истории, свидетелем которых был автор: Первую мировую войну, в которой он стал офицером Сербской добровольческой дивизии; Гражданскую войну, в которой он сражался против большевиков в Корниловском полку, и ранние годы советской власти, вплоть до коллективизации и голода 1933 г. Это время в жизни автора, как и в жизни всей страны, было насыщено драматическими событиями. Участник Белого движения, он подлежал расстрелу, но был спасен сербами, служившими на стороне красных. С 1922 г. до выезда из СССР в 1934 г. жил под фамилией матери — Гостиша.
В начале тридцатых годов встал вопрос о дипломатическом признании СССР Югославией, поставившей условием возвращение своих граждан на родину. Так, Трушнович с женой Зинаидой Никаноровной и сыном Ярославом в феврале 1934 г., в числе 200 других семей, оказался в Югославии. В 1937 г. на сербском языке выходит сильно сокращенная книга его воспоминаний. Она и сегодня не утратила актуальности. Полный текст на русском языке печатается здесь впервые.
В Югославии Трушнович окунулся в русскую среду Национально-Трудового Союза нового поколения (НТС), организовавшего более 60 его публичных выступлений. Так как в Союз не принимали лиц, родившихся до 1895 г., он вошел в Комитет содействия НТС и лишь в 1941 г., после отмены возрастного ценза, стал членом организации. В том же году он принял православие под именем Александр (в католичестве его имя было Рудольф).
Во время немецкой оккупации Югославии хорватские усташи пытаются его убить. Он бросает частную практику в провинции и перебирается с семьей в Белград, где работает санитарным врачом. Трушнович сближается с председателем дружественной НТС сербской организации “Збор” Дмитрием Льотичем. После отъезда руководства НТС из Белграда он возглавляет существовавший тогда негласно местный отдел НТС.
В сентябре 1944 г., при подходе советских и титовских войск к Белграду, семья Трушновичей переезжает в Германию по поддельным документам, привезенным из штаба Власова. Трушнович — капитан, затем майор Русской освободительной армии (РОА), заместитель начальника санитарного отдела штаба Вооруженных сил Комитета освобождения народов России (ВС КОНР).
Весной 1945 г. Льотич предлагает генералу Власову идти на соединение с его добровольцами, действовавшими в горах Югославии. В составе делегации РОА Трушнович выезжает к месту встречи, но в Тироле группа узнает о капитуляции Германии.
Война окончена. Освобожденные из лагеря военнопленные французы спешат донести американцам, что прибывшая группа — это якобы переодетые эсэсовцы. Их везут на расстрел, но грузовик разбивается. Тяжелораненый Трушнович попадает в лазарет. Вылечившись, перебирается в лагерь русских беженцев под Зальцбургом, где его находит сын, позднее состоится и встреча с женой. Вместе они переезжают в созданный НТС лагерь беженцев Менхегоф под Касселем. Трушнович активно включается в жизнь лагеря: становится главным врачом, его избирают в СоветНТС (уже не “нового поколения”, а “российских солидаристов”). Он председатель Высшего суда совести и чести НТС, постоянный сотрудник “Посева”, автор брошюры “Россия и славянство” (1949) и книги “Ценою подвига” (вышедшей посмертно в 1955 г.).
По требованию советских властей американцы выселяют руководство НТС из Менхегофа. Однако Трушнович добивается разрешения городского управления Бад Гомбурга на постройку жилых бараков. Строительный материал достает с помощью служащей американской армии — правнучки известного составителя Словаря русского языка В.И. Даля. Так на окраине Бад Гомбурга возник поселок Солидарск.
В разгар “холодной войны” Западный Берлин, окруженный советской оккупационной зоной, становится “островом свободы”. С 1950 г. Трушнович возглавляет там Комитет помощи русским беженцам, который помогал им ориентироваться в незнакомом мире, оказывал помощь при оформлении документов, а порой и материальную поддержку. В 1951 г. в Берлине создается Общество немецко-русской дружбы, которое возглавляли два сопредседателя: обер-бургомистр Берлина Эрнст Ройтер и доктор А.Р. Трушнович.
Прошло полвека со дня его гибели. О том, как Александру Рудольфовичу незадолго до смерти виделось будущее, лучше всего говорят слова из его книги “Ценою подвига”:
“Глубокая человечность и благородство, соединенные со смелостью и решительностью, должны стать идеалом для борца и гражданина новой России. Мы не должны кровью залить Россию. Мы не смеем искажать человеческий облик темной страстью мести, мы не должны осквернять знамя свободы коммунистическими методами. В тот день, когда мы поднимем знамя Восстания и Революции, глаза всего мира будут обращены на нас. Затаив дыхание, все человечество возложит свои надежды на нашу родину, на Россию. История сама, как бы замедлив свой ход, будет ждать великого слова от России. Когда Россия будет свободна, вся история пойдет иными путями”.
А.Р. Трушнович во многом верно предвидел свершившиеся 37 лет спустя события. Но многое, что он видел, нам еще не дано. Оно нам только задано.
Б.С. Пушкарев
(Окончание на следующей стр.)
+ + +
ВОПРОС БРАКА И ПОЛА
Своей конечной целью большевики обьявили безсемейное общество. Мужчина и женщина, состоявшие в браке, могли его расторгнуть в любое время. Процедура записи в ЗАГСе была тождественна временному торговому договору без взаимных гарантий. А поскольку согласно большевицкому лозунгу тех лет каждый человек обязан работать, то вопрос о компенсации при разводе отпал. За ребёнка, который чаще оставался у матери, отец должен был платить алименты в размере 10% основной зарплаты.
В первые годы революции, а также во время НЭПа разразилась настоящая эпидемия разводов. Бывало, что люди, счастливо прожившие 30 лет в браке, после издания декрета вдруг выясняли, что «не сошлись характерами», и разводились.
Идея свободного брака находит немало приверженцев и на Западе, в особенности среди интеллигенции, обитающей в сфере иллюзий. Несомненно, есть браки, которые правильней было бы расторгнуть. Но возвести это в закон – значит безсознательно или сознательно ослаблять народ и толкать его на путь дегенерации.
Каковы же были последствия этой эпидемии? Страдания и слёзы жён с детьми оставим в стороне, ибо слёзы в советском словаре существуют только тогда, когда ими обливаются «узники МОПРа» (Международная организация помощи борцам революции).
Коммунист, помощник директора одного из трестов, снова пришёл к нам за справкой о состоянии здоровья для предъявления в ЗАГС по поводу вступления в одиннадцатый брак. Этот тип «женился» уже в Краснодаре (Екатеринодар), Ростове и в других городах. Знакомый в ЗАГСе показал мне длинный список людей, расписывавшихся по три, четыре и больше раз.
Я лечил пожилую крестьянку.
-- Ну что мне делать, доктор? Сын привёл четвёртую жену. Первая была хорошая и работящая, четыре года жили дружно. А как пошла эта кутерьма, словно бес на него напал!
На крестьянских хозяйствах до коллективизации этот разврат отразился губительно. На абортных комиссиях на вопрос «Почему хотите делать аборт?» наиболее частым был ответ «муж бросил».
После декрета увеличилось количество браков по расчёту. В первую очередь это касалось студенток, выходивших замуж за рабочих, чтобы скрыть своё социальное происхождение и приобрести преимущества, начиная с рабочего пайка и поступления в ВУЗ с освобождением от платы за обучение и кончая получением стипендии. Окончив ВУЗ, они обычно прекращали этот советский мезальянс. Одна наша студентка на курс старше меня очень нуждалась и решила выйти замуж за сапожника. После окончания ВУЗа она захотела от него отделаться. И тогда он зарезал её сапожным ножом. Был судим, но через полгода вышел из тюрьмы. И это был не единственный подобный случай. Народ не считал обязательную запись в ЗАГСе подлинным браком. После записи обычно венчались в в церкви. Тайно венчались и многие коммунисты. Если это становилось известно, вычищали из партии.
+ + +
ЭПИДЕМИЯ АБОРТОВ
У закона об исключительном праве женщины распоряжаться своей беременностью, кроме морально-этической стороны, была и другая – ослабление Русского народа. Процент его прироста, как и прироста южных и восточных славянских народов, был намного выше, чем у народов Запада. Всероссийская эпидемия абортов оказала враждебным Россiи силам немалую помощь.
Остановлюсь на цифрах, которыми располагаю, поскольку правдивой статистики при большевиках не существовало. Цифры, приводящие в восторг наивных интеллигентов и плитиков на Западе, - подделка, служащая агитации, или подгонка под речи вождей, называвших фальшивые цифры. Читая эти данные, мы говорили: «Вот будут смеяться на Западе! Наши умники, очевидно, уверены, что там дураки сидят». К сожалению, ошибались мы, а в выигрыше оказывались «наши умники». На Западе коммунистической лжи очень многие верили.
Я уверен, что знаю условия, по крайней мере, в десяти районах СССР, где бывал, работал или о которых рссказывали коллеги-врачи. Но ограничусь собственной практикой в Приморско-Ахтарском районе, население которого в 1927-1930 годах составляло не более 30 000 человек.
Производство абортов разрешалось только в больничной обстановке после прохождения абортной комиссии. Комиссию не проходили те, кто был в состонии внести определённую плату. В годы коллективизации такая возможность была в основном у жён ответработников (они обычно от платы уклонялись), так что большинство женщин проходило комиссию. На ней председательствовала представительница женотдела райкома. Представительницы сель- или стансовета проверяли женщин с социальной и имущественной точек зрения. Врач входил в комиссию как эксперт: он должен был определить беременность и установить медицинские противопоказания.
Беднякам и работницам разрешался безплатный аборт. Другие платили в зависимости от своей зарплаты. С крестьян, пока они обладали собственностью, - с окладного листа. С жён лишенцев, кулаков и высланных, то есть людей ограбленных и самых нищих, брали самую высокую плату.
Жён материально обеспеченных, бездетных или имеющих только одного ребёнка комиссия старалась от аборта отговорить, но почти всегда безуспешно: женщины хорошо знали, что по закону им отказать не могут. Можно было только ставить техническое препятствие, сказать, что в больнице сейчас нет мест, или указать на несуществующие на самом деле противопоказания. Но всё это было пустой затеей: женщины уходили к акушеркам, делавшим аборты нелегально, или к знахаркам, или сама вызывала кровотечение.
Какие мотивы преобладали у женщин, не желавших иметь детей? До начала коллективизации можно было услышать:
- Муж не желает…
- Муж бросил…
- На что мне дети? Я работаю, кто будет с ними возиться?
- Нет мужа.
- Не захотел жениться.
- Сегодня он здесь, а завтра его след простыл!
Эти молодые женщины, в особенности работницы, мелкие служащие, батрачки, зарегестрированные в ЗАГСе, даже не производили впечатление замужних – таким ничтожным казался советский брак. Даже у коммунисток или активисток, членов комиссии, невольно вырывалась фраза:
-- Как же, говорите, бросил? Ведь вы же в церкви венчались!
После того как началась коллективизация, причиной стали нужда, голод, неуверенность в завтрашнем дне. Отказов в абортах больше не было. Люди едва держались на ногах. А сколько их лежало на земле, истощённых голодом до предела, ожидая очереди в комиссию?! Немало женщин умирало после абортов…
Сколько же было абортов в нашем районе за четыре года? С октября 1927 по сентябрь 1931 года я, согласно записям в операционном журнале, произвёл 714 абортов. Второй врач – больше девятисот (одно время я по совместительству работал санитарным врачом и абортов не делал). Довольно часто мы давали возможность «набить руку» врачам амбулатории, довольные, что кто-то хотябы на время освобождает нас от этой отвратительной работы. Каждый год к нам на практику приезжало по четыре студента, каждый делал не менее десяти абортов, которые записывались на его имя.
В станице были две пожилые опытные акушерки, делавшие большое количество абортов нелегально. Мы об их практике имели точные сведения, но ничего против этого не предпринимали, поскольку работали они не хуже врачей. К ним обращалось немало женщин, не желавших, чтобы об аборте стало известно «всему свету», боявшихся пропустить сроки, поскольку места в больнице надо было ожидать долго.
Об одной из акушерок, жившей исключительно за счёт абортов, у меня были довольно точные сведения. Она делала как минимум один аборт в день, хотя вернее было бы назвать большую цифру. У второй акушерки пациенток было ещё больше. Исключим выходные дни и ограничимся тремя сотнями абортов в год на каждую. В районе нелегально производили аборты фельдшера, акушерки, амбулаторные врачи. Не менее пятисот абортов делали знахарки и сами заберменевшие женщины, но и здесь точных данных у меня нет. Однако общую, повторяю, самую минимальную, цифру подсчитать нетрудно.
На эту тему врачами собран огромный материал. Почти во всех областях, а в особенности областных больницах, есть музеи «инструментов», которыми пользовались знахари и сами женщины для произведения абортов. Корешки, предварительно смоченные в йодной настойке, вязальные спицы, рыбные кости…Эти массовые, истнно подпольные аборты были подлинным бичом больниц. В день иногда привозили трёх женщин с кровотечением. Сколько мы их не допрашивали, кем произведена «операция», они всегда брали вину на себя, зная, что отвечать за это не будут. Выдавали виновных только в исключительных случаях.
Был страшный случай. Амбулаторный врач прислал к нам больную с диагнозом сепсиса. Мать одиннадцати детей пролежала восемь дней дома, не желая вызывать врача. Муж не знал причины её болезни. Когда мы ей сказали, что она умирает, она созналась, что ей «сделала» бабка химическим карандашом, но назвать бабку, и умирая, отказалась.
Характерно также взаимоотношение между материальным обеспечением народа и количеством абортов. В операционной нашей областной больницы в 1926 году произведено (округлённо) 2500 абортов; в 1927 году – 3300; в 1928 году- 4200; в 1929 – 5000. Чем ближе коллективизация, тем больше абортов. Люди постоянно недоедали, стали ходить как тени, о детях не могли и думать.
+ + +
КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ЭРОТИКА
С самого начала советской власти атмосфера была насыщена грубой, пошлой эротикой. Дно городских трущоб, уголовные преступники, всякий сброд, начавший управлять страной, принесли с собой привычные им понятия о морали. Правящий класс и его карательные органы жили по принципу свободной любви, не прикрытой никакими масками.
Несколько наших студентов, побывавших в Питере на Путиловском заводе, расспрашивали рабочих, помнят ли они «всесоюзного старосту» товарища Калинина?
Мишку? Как же не помнить? Пьяница; бывало, и под станком пьяный валялся. Вечно бутылка из кармана торчала. Он мне пять рублей должен остался, в Москву приеду – морду набью. Да только он, проклятый, в Кремле забаррикодировался, разжирел, с комсомолками балуется…
У этого Мишки Калинина было множество «мадамочек», а одну из них мы имели счастье лицезреть и слушать в начале 1934 года в московской консерватории. Когда она стала исполнять какой-то романс, по залу прнёсся шёпот: «Любовь Калинина».
Половая распущенность у большинства людей вызывала скорее отвращение. Поэтому развращать начали другими способами.
В 1922 году я несколько раз присутствовал на выступлениях общества «Долой стыд». Совершенно голый, украшенный только лентой с надписью «Долой стыд», оратор на площади Краснодара кричал с трибуны:
-- Долой мещанство! Долой поповский обман! Мы, коммунары, не нуждаемся в одежде, прикрывающей красоту тела! Мы дети солнца и воздуха!
Проходя там вечером, я увидел поваленную трибуну, «сына солнца и воздуха» избили. В другой раз мы с женой видели, как из трамвая, ругаясь и отплёвываясь, выскакивает публика. В вагон ввалилась группа голых «детей солнца и воздуха», и возмущённые люди спасались от них бегством. Опыт не удался, выступления апостолов советской морали вызвали такое возмущение, что властям пришлось прекратить это безстыдство.
Распространение половой распущенности приняли на себя школы, художественная и научно-популярная литература. В школах преподование полового вопроса без религиозно-нравственных начал развращало. К тому же, у учителей не было возможности применять к ученикам меры воздействия, они должны были терпеть дефективных и морально распущенных детей, развращавших других. От ругательств, пошлых рассказов и анекдотов на сексуальные темы, которые учащиеся употребляли в своём обиходе, становилось жутко.
В том, что разложение народа было запланировано сверху, сомневаться не приходится. Возьмём хотя бы писательницу и представительницу советской власти за границей члена ЦК партии А. Колонтай. Первая в мiре женщина-посол агитировала за «свободнуую любовь» и проповедовала идею «стакана воды» (совершить половой акт – всё равно что выпить стакан воды). Разве могла бы она без одобрения или указания сверху проповедовать эти гнусные идеи?
Разрушать семью большевики старались и иными способами. Под лозунгом раскрепощения женщин закрепощали их по-иному, заманивая в клубы, обязывая присутствовать на разных собраниях, приглашая на увеселения, создавая для них целый ряд должностных мест председательниц, делегаток, депутаток, женорганизаторш разных степеней, уполномоченых, выборных, просто состоящих в комиссиях, тройках – всего не перечесть. Жаль, что женский митинг в начале революции невозможно было увековечить в кинокартине. Как-то в президиум притащили горшки, которые в знак «раскрепощения» под визг, вой и крики «Долой горшки!» разбила исступлённая женская толпа. Кто из этих активисток мог предпологать, что горшки останутся горшками, но варить в них будет нечего? Из-за перегрузок «общественными нагрузками» женщин в семьях возникали ссоры. Мужей, протестовавших против постоянного отсутствия жён, вызывали в совет, в комитет, где им делали внушения, упрекали их в консервантизме и собственничестве.
Некоторое отрезвление властей наступило ещё в предшествовавшие коллективизации годы. Начался подлинный матриархат, когда фамилия отца была неизвестна и юридическим лицом становилась мать. Немалый страх нагнало широкое распространение венерических заболеваний.
Александр Трушнович. Воспоминания корниловца 1914 – 1934. Москва -- Франфуркт, «Посев», 2004.
Полный текст книги в интернете: http://www.dk1868.ru/history/zap_korn.htm
|