(Впервые сей доклад произнесен 19 ноября 1923 года в Берлине на вечере, посвященном шестилетней годовщине основания Добровольческой армии)
Петру Бернгардовичу Струве
Одна из самых подлинных и духовно значительных побед, осуществившихся в истории человечества, есть победа русской Белой армии. Если из этой победы будет извлечено всё, что в ней заложено, то Россiя скоро возродится в силе и славе и явит небывалое ещё величие. И это величие будет живым назиданием и живою опорою для возрождения других народов. В этом основной смысл "белого" бытия, "белых" страданий.
Не стратегическая наивность, не историческое невежество, не инерция пристрастности и не реакционное упрямство заставляют нас утверждать это. Противники и враги наши могут быть уверены в том, что фактической осведомлённости, исторических познаний и политического реализма у нас вполне достаточно для того, чтобы понимать то элементарное и поверхностное, что они "понимают". Но дело в том, что судьбы народов и государств имеют ещё иное, более глубокое измерение, открытое религиозному духу и закрытое для безбожной души. И пребывание в этом измерении открывает особый смысл у всех стратегических, исторических и политических событий.
Русская Белая армия победила - и мы утверждаем эту победу, несмотря на оставление её национальной территории, на её переход в гражданское обличие, на длящиеся в Россiи злодеяния советского строя. Это есть победа, по внешности и для поверхностного ума облечённая в видимость стратегтческого поражения и политической неудачи. Но видимость для того и существует, чтобы ослеплять, и вводить в соблазн, и повергать в заблуждение непрозорливые души. И потому первая и основная задача наша состоит в том, чтобы оградить себя от этого ослепления, и соблазна, и заблуждения. Истинный политик невпечатлителен; настоящий историк не может быть поверхностен и близорук, только плохой стратег лишён государственного смысла и цепляется за видимость внешнего успеха.
Итак, в чём же победа Белой армии?
Установим прежде всего, что вся борьба русских (военных и гражданских) патриотов, пытавшихся не допустить Россiю до поражения в Великой войне и до полного разложения в революции, пытавшихся вооружённой рукой свергнуть власть интернациональных авантюристов, - не достигла своей прямой и непосредственной цели: война преждевременно закончилась открытием фронта; революция разлилась во всей стране и дошла по качеству и интенсивности - до самого дна. Всей русской культуре, всем русским людям, всей земле было суждено стать лицом к лицу с революционной одержимостью: с хулою безбожника, с нападением разбойника, с безстыдством помешанного, с покушением убийцы. Всем пришлось взглянуть или долго смотреть в глаза сатаны, искушающего последними соблазнами и пугающего последними страхами.
За всею внешнею видимостью революции - от анкеты до расстрела, от пайка до трибунала, от уплотнения до изгнания и эмиграции, от пытки голодом, холодом, унижением и страхом до награбленных богатств и посягания на мiровую власть - за всем этим вот уже шесть лет укрывается один смысл, единый, главный, по отношению к которому всё есть видоизменения, оболочка, наружный вид; этот смысл передаётся словами: духовное искушение и религиозное межевание.
Да, сокровенный и глубочайший смысл революции состоит в том. что она есть прежде всего - великое духовное искушение; суровое, жестокое испытание; до дна прожигающая души, пркаляющая их огненная проба.
Это испытание вдвинуло во все русские души один и тот же прямой вопрос: Кто ты? Чем ты живёшь? Чему служишь? Что любишь? И любишь ли ты то, что "любишь"? Где твоё главное? Где центр твоей жизни? И предан ли ты ему, и верен ли ты ему? Вот пробил час. Нет отсрочек и укрыться некуда. И не много путей перед тобою, а всего два: к Богу и против Бога. Встань и обнаружь себя. И если не встанешь и не обнаружишь себя, то тебя заставят встать и заставят обнаружиться: найдут тебя искушающие в поле и у домашнего очага, у станка и у алтаря, в имуществе и в детях, в произнесённом слове и в умолчании. Найдут и поставят на свет, - чтобы ты заявил о себе недвусмысленно: к Богу ты идёшь или против Бога.
И если ты против Бога, то оставят тебя жить; и не всё отнимут у тебя; и заставят тебя служить врагам Божиим; и будут кормить, ублажать; и наградят; и позволят обижать других, мучить других и отнимать у них имущество; и дадут власть, и наживу, и всю видимость позорящего почёта.
И если ты за Бога и к Богу, то отнимут у тебя имущество; и обездолят жену и детей; и будут томить тебя лишениями, унижениями, темницею, допросами и страхами; ты увидишь, как отец и мать, жена и дети медленно, как свечка, тают в голоде и боязнях, - и не поможешь им; ты увидишь, как упорство твоё не спасает ни родины от гибели, ни душ от растления, ни храмов от поругания; будешь скрежетать в безсилии и медленно гаснуть; и если прямо воспротивишься, то будешь убит в потаённом подвале и зарыт, неузнанный, в безвестной яме.
Выбирай и решай.
Скажем же, наконец, открыто и определительно: человеческая история не видела ещё ничего подобного этому - по злодейской обнажённости искушения, по всепроникающей планомерности, по бешеному напору, по объёму действия, по организованности и длительности. Мы помним языческие гонения на христиан; мы помним гонения инквизиции; мы помним французскую революцию; и, вспоминая эти чёрные страницы истории, мы с содроганием видим, что их чернота всемерно превзойдена. Уже по одному тому, что там было столкновение двух противоположных пониманий Бога или блага; уже по одному тому, что там не было этой всепроникающей, организованной планомерности; уже по одному тому, что те гонения бывали всегда местными и никогда не охватывали сразу и надолго одну шестую часть земной поверхности.
Мiр не видел ещё подобного по безстыдству, по глубине, по объёму, по сознательной организованности искушения, где видимость научного доказательства так соединялась бы планомерною ложью, где слагалось бы в единство и систему такое своекорыстие с такою злобою; такой подкуп с таким террором; такие биржевые затеи с такою проповедью общности имущества; такое лицемерие с таким цинизмом; такое упоённое кощунство с таким посягательством на мiровую власть. Злодеи всего мiра объединились для завладения нашей чудесной родиной, чтобы превратить её в пороховой погреб соблазна и взорывать из него мiр. И Россiя стала полем невиданного по качеству и объёму покушения и искушения; искушения - до наготы и до смерти, до последнего унижения, до людоедства, до животности...
О, мы, прожившие в Россiи пять революционных лет, знаем, что это не только слова и что слова для этой муки ещё не найдены на человеческом языке. Пусть не верит в личного сатану тот, которому не верится; но всею силою моего долгого и подлинного опыта и моей совести утверждаю и удостоверяю я, что эта стихия в душах и делах есть стихия сатанинская и что искушение, идущее от неё, сочетает соблазн и страх в небывалую ещё продуманную систему...
И вот избавить Россiю от этого искушения, от этого соблазняющего и пугающего напора Белой армии не удалось; и люди, видящие только эту видимость, давно уже провозгласили эту неудачу.
От этого искушения в Россiи не ушёл никто; это испытание настигло всех: от Государя - до солдата, от Святейшего Патриарха - до последнего атеиста, от богача - до нищего. И каждый должен был в этом небывалом испытании стать перед лицо Божие и заявить о себе: или словом, которое стало равносильно делу; или делом, которое стало равносильно смерти.
Проба же была огненная и глубинная; ибо начиналось и совершалось - и совершается ещё - не партийное и не классовое и не всенародное только, а мiровое, общечеловеческое межевание, духовное деление, религиозный отбор, религиозная дифференциация человечества. Эта дифференциация далеко ещё не кончилась, она только ещё началась; Европа, уже приобщённая ей, рано или поздно увидит ещё её, буйствующую в её собственных недрах; двадцатый век только ещё начал своё подводящее итоги и очистительное дело.
И победит в этом религиозном испытании, принмающем форму мiрового катаклизма, не тот, кто на срок захватит где-нибудь власть, и не тот, кто займёт какую-нибудь территорию, - ибо власть-то и может обнаружить, и скомпрометировать, и погубить захватчика; и и занятие территории может как раз оказаться роковым для занявшего, - а тот, кто устоит, и вот, уже устоял в этой буре; кто выдержал испытание и пребыл верным; кто нашёл в себе любовь и силу любви для выбора; кто нашёл в себе слово, равносильное делу, и совершил дело, равносильное решимости умереть.
Победил не тот, который временно, физически одолел, может быть, именно этим обрекая себя; не тот, кто оказался силён чужою слабостью, чужим ничтожеством, чужим недугом, низостью черни и темнотою массы, - ибо сильный силён собою, своим творчеством, своим творчеством, раскрывающим в нём всё новую силу из первоначального заряда жизни; нет, победил тот, кто противостал: противостал соблазну, не соблазняясь, противостал страху, не устрашаясь; кто в страшный миг выбора, миг великого одиночества, когда никто за тебя не решит, и никто тебя не заменит, и когда чужой совет не поможет, - в миг великого одиночества, когда человек стоит, тоскуя, перед выбором, выбирая между позорною жизнью и почётною смертью; когда человек запрашивает свою собственную последнюю темноту и глубину, и инстинкт молит о жизни, хотя бы позорной, а дух требует верности, хотя бы в смерти; так победил тот, кто в этот момент одиночества пред лицом Божиим не принял позора жизни.
И может быть, что смерть не придёт и что он останется жить; но именно тогда и потому жизнь его не будет позорна, а сам он будет победителем.
Есть такой закон духа, что достоинство человека и его жизнь измеряются особым мерилом; живёт ли он тем, за что стоит умереть; стоит ли умереть за то, чем он живёт; и способен ли он умереть за то, чем ст'оит жить, за что стоит умереть и чем он в действительности живёт. И не то важно, чтобы он умер, а то важно, чтобы он предпочёл смерть позорной жизни, искренно и цельно избрал бы смерть; чтобы он решил: "лучше не жить мне, чем жить отступником и предателем"; чтобы он удостоверился в себе, о самом себе: "отступив и предав – всё равно жить не смогу" чтобы он понял правоту римлянина, сказавшего: "Победить необходимо, а жизнь без победы не нужна."
И вот этот миг избрания и самоутверждения есть тот таинственный миг, когда победа, ещё не наступившая во внешнем порядке вещей, уже состоялась и обеспечена в духовном основополагании человека; и ему остаётся словом и делом утвердиться на этой основе.
В этот миг, в эти миги, в этом делании он побеждает и победил страх, ибо добровольно избрал самое страшное. Здесь человек закладывает камень своего алтаря, своего жизненного храма и сам становится неодолимым для врат ада, посылающих соблазны и страхи. Человек уже победил, ещё не победивши, и останется победителем, даже умирая до внешней победы, и останется победителем, если даже умрёт, во внешней видимости, поражённый.
Побеждает тот, кто соглашается потерять всё своё для того, чтобы спасти что-то Божие.
Таинственный закон жизни и духа состсоит в том, что он одной своей решимостью, словом и делом сожигающею корабли, уже спас Божие дело, уже победил для него, вместе с ним, в нём: ибо он сделал себя орудием Божьего дела в мiре.Он стал больше себя самого, сильнее самого себя; он стал сопричастником Божьего дела на земле. Побеждает тот, кто сливает свою судьбу с судьбою Блага; кто в жизни закрывает глаза на себя и открывает их, обращаясь к Богу; кто наполняет свою волю Его делом, а себя вверяет Его воле; кто чувствует это дело настолько своим собственным, что любит его больше своей земной оболочки. Тогда, повторяю я, живя и умирая за это дело, он оказывается больше себя самого и сильнее самого себя: ибо его личное дело оказывается общенародным и общечеловеческим; и так как он сам есть прежде всего и по существу своё дело, то, умирая, он побеждает; и умирая, не умирает на земле - ибо уже при жизни он реально не исчерпывался своею особью, ибо ещё при жизни он жил в том особом измерении событий и дел, о котором близорукие эмпирики и не подозревают.
Неужели христианину надо ещё доказывать, что крестный путь, принимаемый во имя Божие, всегда ведёт к победе?
А помните ли вы надпись на могиле спартанского царя Леонида и его воинов, утверждающую, что "умершие герои не умерли"?
Из глубины этого опыта прозвучали когда-то слова великого русского Государя: "А о Петре ведайте: ему жизнь не дорога..." И не про миг опасности сказаны эти героические слова - на них строилась вся жизнь нашего царственного вождя, из них восставал "он весь, как Божия гроза..."
Довольно: есть на земле победы, которые остаются победами в самые часы своей видимой неудачи. Этих побед никто не умалит и не отнимет; ими строится жизнь народов и человечества; раз одержанные, они становятся историческим достоянием - не потому, что отходят в прошлое, а потому, что не становятся прошлым, но остаются навсегда живою основою настоящего и будущего.
И вот такова победа русской национальной Белой армии.
В наши дни в мiре действует некое великое веяло, предвиденное в Писании: "Лопата Его в руке Его, и он очистит гумно Свое и соберет пшеницу в житницу Свою, а солому сожжет огнем неугасимым"(От Луки, 3, 17).
Это великое веяло, отвеивающее зерно от мякины, этот великий отбор крепких и верных имел в Россiи историческое обличие гражданской войны. Эта гражданская война имела и доныне ещё имеет два различных вида. Первый вид: столкновение двух враждебных армий. Второй вид: невооружённое сопротивление на местах, распылённое по всей Россiи и выдерживающее людей в сатанинской, закаляющей характер плавильне, в лишениях, унижениях и угрозах, в заговорах и казнях.
Гражданская война первого вида вот уже три года как прервалась, не закончившись; о ней мы можем говорить сравнительно объективно и свободно.Это было движение белых армий, пытавшееся не проиграть Великую войну и пресечь революцию. Это была как бы героическая попытка спасти разлагающийся организм родины – отвратить надвинувшееся искушение и избавить Россiю "от лукавого". Таков был ближайший смысл движения, его действенный мотив, его осознанное задание; события показали, что глубокий, религиозно-государственный смысл его был иной.
(Продолжение на следующих стр.)
Но остановимся сначала на первом, действенном и сознательном мотиве движения.
Я не могу и не хочу вдаваться ныне и здесь в вопрос о том, следовало Россiи или не следовало ей втягиваться в великую международную войну 1914 года. Был факт, что война была начата, велась уже три года, имела огромные жертвы и грозила великими опасностями. И был ещё факт, что с отречением всеми покинутого Государя и водворения временного республиканского строя Россiя закипела самочинством и безпутством, самовластием при безвластии, агитацией пораженцев и социалистическою проповедью захвата.
Те, кто взялись за власть, те не понимали её природы, не хотели и не умели ею пользоваться, заражённые духом безвольного непротивленчества и в то же время тайно сочувствующие революционному захвату; заражённые духом сентиментального "отрицания войны вообще" и в то же время тайно сочувствующие пораженческому миру, заключаемому якобы массами. А между тем превращение международной войны в гражданскую было провозглашено коммунистами в марте 1917 года, подготовлялось 7 месяцев и началось в октябре.
При таком положении дела каждый русский человек имел только три пути перед собою: или идти с коммунистами; или заползти в свою нору и трусливо выжидать; или встать добровольно на защиту Родины. Первые два пути - каждый по-своему позорный и по-своему предательский; и третий путь - единственный путь патриотизма и чести.
Не первый раз в истории всколыхнулась и разлилась смута на Руси; не первый раз наметились и сложились три пути. Опять появились на Руси "воры", которые "душою кривые" и "сатанинским наущением ведомые" начали "Русь нести розно"; опять запрятались по щелям (но теперь уже и русским, и заграничным) осторожные и тепло-прохладные "хороняки"; и опять восстали на защиту Родины "прямые", те, что хотели "дело Царёво нести честно", те, что, по слову летописца, "дал Богу души свои" и "не пощадили себя ни в чём"; и вожди их были: "стоявшие в твёрдости разума своего, крепко и непоколебимо безо всякия шатости"; "смелые дерзновением" и "зоровавельски болевшие душою" о гибнущей родине.
Спросите себя: думали ли вы когда-нибудь, чт'о было бы, если бы на Руси остались одни воры и хороняки? Если бы совсем не оказалось "прямых", готовых "служить и прямить" родине так, как в старину служили и прямили царям? Если бы совсем не нашлось людей, способных сложить свои головы за целость родины, за национальную свободу, за честь Россiи и армии. за неподчинение полуворам и ворам? Если бы никто не принял на свои плечи судьбу распадающегося отечества?
Думали ли вы об этом? Что означало бы тогда слово Россiи? Предательство и трусость...Злодейство и ничтожество...Чем явилось бы наше прошлое? Самовырождением, саморазвращением, самопогребением великого народа...Чт'о сказали бы мы нашим детям? Что мы были рабами, безхарактерными и безвольными холопами...что мы завещаем им о нас памяти не хранить и забыть наши могилы...
Что ответили бы мы Тому, Кто одним бичом погнал кощунственную толпу из храма?
Но не случилось этого - на Руси встали "прямые"; они "дали Богу души свои" и "не пощадили себя ни в чём"...
Дело русской Добровольческой Армии, возникшей в 1917-1918 годах и связанной с именами Корнилова, Алексеева, Каледина, Дроздовского, Колчака и их сотрудников и преемников, есть дело русской национальной чести, русского патриотического горения, русского народного характера, русской православной религиозности.
В этом глубоко безкорыстном, до безрассудства трудном и героическом сопротивлении Россiя утверждала своё волевое бытие,Россiя свидетельствовала о здоровых корнях своего духа, Россiя обороняла своё достоинство и честь, она обнаружила героические основы своего характера, она доказывала свою гражданственность, она сверкала своим прошлым и закладывала фундамент своего будущего.
Об этих походах, которые будут любовно изучаться русскими историками и стратегами; об этих решениях и подвигах, на которых мы построим новую русскую этику; об этих именах, которые станут легендарными, - мы скажем нашим детям и внукам, чтобы они учились по этим заветам жить и умирать за нашу Россiю.
+ + +
Во всей духовной и исторически-внешней обстановке этой борьбы, в её мотивах и в её судьбах заложен ещё более глубокий, религиозно-государственный смысл Белой Армии. Этот смысл и составляет её идею.
Белое движение отнюдь не надо идеализировать: с одной стороны, всегда и всюду могут оказаться люди слабые, неустойчивые и даже порочные и наделать неподобающее; особенно после перенапряжений такой войны, которая велась недовооружённой армией; особенно когда вся страна болела смутою; особенно при подъятии такого исключительного по размерам и напряжению подвига. С другой стороны, самые лучшие люди могут совершать ошибки, недосмотры - да ещё при таких потрясениях, сдвигах и во всеобщем замешательстве и переосложнении.
Однако только "воры" и "полуворы" заинтересованы в том, чтобы вводить отдельные эксцессы или ошибки в самую идею Белой Армии, сознательно извращая её.
Идея Белой армии, которой армия всегда была и будет верна, есть иидея духовно чистая и государственно великая. И её необходимо вскрыть и утвердить.
Эта идея не имела философической формы и не являлась тогда осознанной всеми идеологией: армия жила, борясь и страдая, непосредственно погружаясь в тёмные воды новых опасностей и событий; она принимала эти события как великое, трагическое наследие больной Россiи, состоявшее почти сплошь из долгов,- принимала и смертью изживала его; она носила свою идею в чувстве, в любви, в молитве и в деянии, творя и не теоретизируя.
Однако ныне давно уже пришла пора осознать эту идею и утвердить её.
Это есть идея автономного патриотического правосознания, основанного на достоинстве и служении; правосознания, имеющего возродить русскую государственность и по-новому осмыслить и утвердить её драгоценную монархическую форму.
Тот, кто хочет верно и мудро постигнуть сущность переживаемой революции, тот прежде всего не должен искать виноватых и мечтать о возмездии. Это наивно и поверхностно; это ослепляет. это распыляет великую беду на мелочи. А воры и полуворы и без этих поисков не уйдут от своей судьбы.
Организм болеет потому, что он слаб и не может сопротивляться. а не потому, что есть единичные виновники. Россiя, религиозно горящая, Россiя, патриотически преданная, Россiя с верным монархическим правосознанием, сильною волею и твёрдым характером не имела бы оснований опасаться "коммунистов", "революционеров", "евреев", "латышей", "китайцев", "поляков" и других недоброжелателей. Беда не в их силе - а в нашей слабости; не в их предательстве - а в нашей неверности; не в их агитации - а в нашей удобоискушаемости и нестойкости. Это мы - плохо верили, мало любили, глупо думали, двоились в желаниях, тянулись к бесу.
И вследствие всего этого русский человек как участник великого государственного дела, как гражданин не стоял на своих ногах; не умел отличить добро от зла; не имел ни в мысли, ни в чувстве - ни нерушимой преданности, ни крепких убеждений; не имел воли, характера, инициативы, выдержки. Русский гражданский атом был подобен слабому, но испорченному ребёнку, который по-детски ищет удовлетворения желаний, по-детски верит потатчику, по-детски хитрит с воспитателем, по-детски своевольничает и по-детски лишён чувства ответственности и чувства собственного достоинства.
И всё это как будто появляется, если дисциплинирующая волна властно идёт сверху, и всё это оказывается призрачным и исчезает, как только волна сверху ослабевает или прекращается.
Правосознание русского человека в неинтеллигентной и в интеллигентной массе - не самостоятельно, не самобытно, не автономно и поэтому слабо, неустойчиво, ненадёжно. Но нельзя "стоять человека" или "ходить человека". Стоять и ходить можно только самому. Кто сам, один, предоставленный себе, не стоит и не ходит, тот и при чужой помощи имеет только вид стоящего, только вид идущего. На слепом, запуганном, покорном, несамостоятельном правосознании, на гетерономном правосознании государство наших дней существовать не может и не будет. Кто этого не понимает, тот ничего, кроме вреда, не принесёт своей стране и своему государству.
И вот всё великое революционное крушение нашей родины есть крушение исторически сложившегося в Россiи гетерономного правосознания.
Государственным и национальным центром дореволюционной Россiи был Императорский Престол. Но этот центр правил народом, поддерживая и закрепляя в нём гетерономное правосознание. Гетерономно правящий центр всегда впадает в иллюзию и ошибку, будто его изволение, налагаемое на народ, и есть изволение самого народа; на самом же деле не всякое такое изволение, и не всегда, и всегда лишь отчасти становится гетерономно приннятым поведением, не изволением народа; так что гетерономное правосознание народа влечётся за его собственным гетерономным поведением. И только при наличности религиозного, патриотического и государственно-сверхклассового единения Царя и народа гетерономный приказ вызывает в душах взрыв автономного сочувствия, признания, любви и благодарности. И тогда обнаруживается и осуществляется подлинная и священная природа монархического начала.
Трагедия Россiи состояла в том, что этого единения, в котором гетерономная форма государственности покрывается автономным приятием, не было; хотя наверху считалось, что есть. Назревал и слагался раскол и разъединение между монархическою формою государства и монархически не горящим правосознанием в стране. И когда отречение систематически и искусно изолированного Государя погасило и саму монархическую форму, - то народ не рванулся к её восстановлению и не проявил автономного правосознания в новой форме; а, подождав новой гетерономии и встретив сверху волну принципиального безвластия и другую волну принципиального призыва к самоправству, - поколебался и рухнул в автономную вседозволенность. Но это-то и означало осуществление революционного распада государства: всякий стал творить произвол и посягать.
Внезапно поставленный на свои собственные ноги, русский гражданин, по-детски покорявшийся и хитривший, начал по-детски верить потатчику, своевольничать, хватать, расправляться так, как если бы ему никогда не было присуще ни чувство собственного достоинства, ни чувство ответственности.
Это означает, что революционно свалившаяся на голову русского человека "свобода", т.е., точнее выражаясь, автономность сознания оказалась ему не по силам.
+ + +
Установим теперь, что человеческий дух живёт и творит на высоте только тогда, когда в его жизни и деяниях сочетаются и взаимно пропитываются автономность и предметность. Это закон, это критерий - универсальный, не меняющийся в веках, и притом потому, что он выражает самую основную природу человеческого духа и духовной культуры.
Так, религиозность человека стоит на высоте не тогда, когда слепа, запугана, покорна, несамостоятельна, неавтономна; но и не тогда, когда она произвольна, фантастична, суеверна, еретична, непредметна; а тогда, когда она самостоятельна, зряча, дышит преданностью, цельностью и искренностью - автономна; и в этой автономности заполнена подлинным Откровением Божественным - предметна. Так обстоит и в нравственности, и в науке, и в художественном творчестве: дух тогда на высоте, когда он сам служит Предмету, самому; когда в с'амом лютом одиночестве пустыни, моря, снегов или тюрьмы он внемлет голосу Божию и правитсобою по Его слову.
Так обстоит дело и в правосознании: оно тогда, и только тогда, на высоте, когда оно автономно и предметно. Правосознание автономно тогда, когда оно без внешнего побуждения открывает человеку верный путь, правоту дела, право и обязанность, честь и достоинство, благо и долг; и открывает с такою определённостью и силою, что само оказывается жизненаправляющею силою души. Правосознание предметно тогда, когда оно наполняет чувство, волю и мысль и деяние человека верным, справедливым правом, сверхклассовою природою государства, благом родины и её спасением.
Да, начало родины соответствует в жизни правосознания тому, что есть истина в научном знании, красота в исскустве, добро в нравственном делании, Божество в религии. Ибо родина - это не земля, и не природа, и не хозяйство страны, и не эти единичные люди; родина - это национальная обращённость к Богу, национальное служение Его зову и Его делу; это и земля, и природа, и хозяйство, и люди, но всё сие - пред лицом Божиим, Его зовом и Его делом измеренное, овеянное, осмысленное и свящённое; родина - это весь государственно оформленный и спаянный народ со всем его земным достоянием, народ как духовное единство, связанное однородностью, совместностью, взаимодействием и общностью пред лицом Божиим и на Его путях. В этом значении своём родина есть начало священное и составляет предмет правосознания.
Настоящее, здоровое правосознание, то, которое делает народы неодолимыми и государства неразрушимыми, есть правосознание автономное и предметное, т.е. добровольно свободное патриотически религиозное.
Теперь уже выясняются перед нами события последних лет. Большинство русских людей умело блюсти предметность своего правосознания только в гетерономности. С отпадением гетерономности в 1917 году большинство большинство русских людей восприняло автономию как вседозволенность. Внутреннего само-стояния, само-верховодства - Царя в душе и в духе - не оказалось; и автономия наполнилась противопредметным, противопатриотическим произволом и разложением - предательством и расхищением страны.
В этом сущность революции и красноты как исторического пути.
Но к чести и к счастью Россiи, нашлись кадры людей, которые в труднейшую эпоху переутомления и запутанности сумели наполнить свою автономию предметным патриотическим содержанием и направлением; которые восприняли безвластие вверху как величайшую опасность для страны; как величайшее бремя падающей на них ответственности; как призыв к патриотической самодеятельности; как жизненный долг и смертный призыв; которые "дали Богу души свои" и "не пощадили себя ни в чём".
И в этом сущность белой контр-революции как исторического пути.
Первый путь есть долгий, обходный, трагический путь: в душах восторжествовал "раб", раб определил себя как "хама" и узаконил себя как "товарища". Тем, кто пошли этим путём, суждено было изжить в себе "хама" и "товарища", провалиться из "товарища" в обнищавшего и измученного обывателя и только потом выстрадать в себе проблеск личности и попытаться раздуть эту искру в огонёк автономного гражданина. Повторяю: этот путь долгий и трагический, не закончившийся ещё и поныне.
Второй путь был путь прямой и героический: в белых душах восторжествовал патриот и гражданин. Белые не были рабами и не стали ни товарищами, ни обывателями; они восстали в личность, в автономного гражданина и автономного воина.
Знаем, что не все это выдержали и не всем оказалось это по силам. Но именно внешние, стратегические и политические неудачи имели значение фильтрующего и очищающего отбора. Каждое крушение отвевало и отцеживало неустойчивых и слабых: одни отпадали, утомлённые или неверующие, другие соблазнялись "на воровскую прелесть" или впадали в "шатость" и измену. И всё это не только не губило идеи и дела, но, наоборот, выкристаллизовывало, выдифференцировывало идейно верный и чистый персональный состав.
И вот на наших глазах весь путь Белой армии приобретал единый и великий государственный смысл. Смысл, обращённый не к свержению настоящего, хотя и прникнутый этим отвержением; смысл не стратегический и не политический, хотя оформленный и стратегически, и политически. Смысл, обращённый к будущему, к основам возрождающейся в будущем новой, великой и неодолимой Россiи.
Весь путь Белой армии был выстрадыванием и закреплением нового духовного уклада, нового способа гражданского бытия, нового строения души у воина и гражданина. Все опасности, все неудачи, все успехи, все испытания делали одно дело: они выделяли, воспитывали, закаляли и спаивали - кровью и любовью, бедою и подвигом - гражданские кадры для новой Россiи.
Самое бытие белого воина - всё претерпевшего и утвердившегося - уже содержит в себе духовно-государственную идею новой Россiи; эта идея автономного патриотизма; идея добровольной субординации; идея насмерть отстаиваемой чести; идея о том, что родина выше имущества, семьи и жизни; идея государственной ответственности личного атома за общее дело; идея о том, что государство строится не только приказом и законом, но любовью и долгом, сросшимися в живой подвиг; идея о том, что истинный гражданин живёт не страхом и не алчностью, а силою убеждённостии общим, единым для всех интересом; идея о том, что гражданин призван активно и вооружённо бороться с предателем и врагом своей родины; идея о том, что публичная дееспособность гражданина измеряется его способностью к самоотречению и верности...
Мы, русские, можем сказать открыто: за последние пять лет наша Россiя явила не только последнюю низину разложения, но и жгучий идейно-водительный подъём.
Не праздным словом, а долгим, верным и смертным деланием Россiя в лице своей Белой армии выдвинула в осуществлённом виде, не в воображении, а в бытии, облик верного государственного правосознания и характера в русских национальных чертах, в русских людях, но в мiровойзначительности и показательности. Эта идея стала сначала актом, реальностью, действием и бытием; она возникла сначала в опыте и деянии; и в этом её сила, её подлинность; её доказательность - в её показательности, в её действенной наличности. Из величайшего, невиданного в истории крушения, из неизреченной муки и скорби, из огненной любви Россiя выстрадала, выделила, откристаллизовала, из самых недр своих подняла эту идею, воплощённую в лицах и характерах, эту идею как обновлённый маяк человечеству.
Не впервые в своей истории Русь выдвигает - делом и словом - эту идею: идею самопочинного служения родине как сосуду духа Божия, служения вдохновенного, непосягающего; служения общему делу во имя Божие.
Эта идея искони и всегда жила на Руси; но не ценилась в должную меру, не разумелась достаточно национальною властью и не воспитывалась в народе в качестве живой основы государственности.
Таковой была прежде всего государственная идея Православной церкви, осуществлявшаяся монастырями, подвижниками и высшим духовенством.
Вспомним: никем не заставляемые, без приказа и понуждения, по вдохновению боголюбивого ума и сердца - какие вклады внесли в пути и судьбу русской государственности Киевская Лавра, Троице-Сергиева Лавра, Соловецкий монастырь, Оптина Пустынь и другие безчисленные обители! Вспомним, что пишет Ключевский о государственном значении деятельности св. Сергия Радонежского и Стефана Пермского... Вспомним эту мудрую, не посягающую на власть, авторитетную свободу допетровской церкви! Вспомним подвиги святителей Петра, Алексия, Ионы, Филиппа, Гермогена и Филарета.
Вспомним, далее, дела Иулиании Милостивой; вспомним Минина и Пожарского; вспомним государственное значение южных и восточных казачьих походов и поселений; вспомним Ордына-Нащокина и его "красный крест", вспомним историю Земских Соборов, думающих вместе с Царём великую русскую государственную думу, вспомним добровольцев славянской войны; вспомним помещиков, отпускающих на волю крепостных; вспомним мiровых посредников; вспомним лучшую нереволюционную, государственную традицию русского города, посада и земства; вспомним историю московских клиник; - и скажем: всегда была на Руси, в Православии зародившаяся (хотя за XIX век своё родство забывшая), благодарная рыцарственно мотивированная традиция - выступать в жизни патриотическим добровольцем общественного дела и публичного тягла; ещё в то время, когда служилые люди называли себя "холопами" Государя, а весь остальной народ – государевыми "сиротами", наряду с "холопами" и "сиротами" третий слой, "богомольцы", творили и растили в душах автономное, патриотическое воспитание.
И вот, в наши дни Белая армия с её центральным ядром добровольчества, то превращавшегося в организационный принцип (при Корнилове, при эвакуации, в Галлиполи), то сохранявшегося в духе и настроении, - Белая армия движется в этой древней и здоровой русской традиции.
Это сорганизованные и дисциплинированные кадры патриотических добровольцев русского государственного тягла. Это - утвердившиеся в духе древних русских богомольцев слуги и строители родины, будущие слуги Царя, но уже не "холопы" и не "сироты", а "не пощадившие себя ни в чём" строители Россiи.
Это продолжатели старого и основоположники нового автономного и патриотического правосознания на Руси.
В эти последние годы Россiя как бы держала великий экзамен на гражданскую зрелость и публичную дееспособность. И одни не выдерживали, а другие выдерживали. Не выдержали те, кто подкопались под престол и водворили безвластие, не выдержали те, кто рвались к власти - и постыдно разбежались от крика пьяного матроса; не выдержали те, кто хоронились по русским и заграничным щелям; не выдержали те, кто примкнули к ворам и помогали им "Русь нести розно". Но выдержали те, кто делом доказали, что чувствуют и понимают различие между частно-правовым и публично-правовым началом жизни; те, которые смотрели на власть как на бремя смертной ответственности и от этого бремени не бежали. Они подлинным делом доказали свою публичную дееспособность.
Эти основы, этот дух - не безпримерны; и в мiровой истории они имеют свою традицию так же, как и в русской истории.
Истинною и живою опорою государства и государственной власти всегда были те люди, те слой, те группы, которые воспринимали общественное делание как сверхклассовое служение родине; котрые в этом служении видели долг чести и бремя ответственности; которые стремились именно служить земле, а не властвовать над нею.
Это есть рыцарская и дворянская традиция в мiровой истории. Не всякий, родившийся дворянином, есть рыцарь по духу; но всякий дворянин, не таящий в себе рыцаря, есть дворянин только по видимости. Но мало этого; верно и обратное. Всякий, не родившийся дворянином, но таящий в себе рыцаря и несущий рыцарственное служение родине, - уже есть подлинный дворянин, хотя бы он формально таковым не считался.
Кто же был на самом деле в духовном дворянстве: полувор ли дворянин Заруцкий, подсылавший убийц к князю Пожарскому? Или те бояре и князья, что "припадали на всякие стороны" и сами "подыскивались на царство"? Или же посадский староста Кузьма Минин Сухорук? Да посадский же "бесстрашный человек" Родион Макеев, всё время носивший народу грамоту от заточенного в Кремле Патриарха Гермогена? Да "мужик" Иван Сусанин?...
Сомнений нет. И когда Царь Михаил Фёдорович пожаловал Минину думное дворянство, то он просто констатировал его достоинство и честь.
Весь кризис, переживаемый ныне Россiей и мiром, есть кризис по существу своему духовный. В основе его - оскудение религиозности, т.е. целостной, жизненно-смертной преданности Богу и Божьему делу на земле. Отсюда возникает всё остальное: измельчание духовного характера, утрата духовного измерения жизни, омеление и прозаизация человеческого бытия, торжество пошлости в духовной культуре, отмирание рыцарственности и вырождение гражданственности.
В наши дни всё колеблется и рушится именно от отсутствия рыцарственности в душах. И именно в наши дни Россiя сомкнула организованный кадр рыцарственных душ, реально постигших правду древнего руцарского девиза "блаженство в верности" и до конца пребывающих, по слову князя Пожарского, "в неподвижной правде и в соединении."
Шесть лет тому назад, немедленно после октябрьского переворота в Москве, я напечатал статью, обращённую к павшим в борьбе белогвардейцам, "Ушедшим победителям". "Вы победили, друзья и братья. И завещали нам довести вашу победу до конца. Верьте нам, мы исполним завещанное..."
Я утверждал тогда победу духа над соблазном и страхом; победы чести над чернью; верности над предательством; патриотизма над безродностью; прямоты над хоронячеством; добровольчества над покорностью; гражданина над холопом.
И вот прошло шесть лет. Я вспоминаю, что я высказал тогда, - и всемерно поддерживаю и подкрепляю сказанное.
Да, Россiя запомнит эти дела и эти имена и передаст их детям и внукам; и они услышат этот голос и поймут этот подвиг; и будут учиться этой любви и этой смерти. Ибо белые герои были глашатаями грядущего русского правосознания; и пока Россiя будет жить, наши потомки будут гордиться ими и идти за их зовом.
Пройдёт время, исполнятся сроки. В страданиях и покаянии очистится от смуты наша Россiя. И снова будет у нас единая, братски спаянная воинская сила, ведомая духом чести и патриотизма, духом рыцарственным, духом белого служения.
Этому духу принадлежит будущее; верю, что светлое, верю, что b>монархическое будущее Россiи. Кадры испытанных и верных слуг родины найдёт будущий законный Государь под единым белым стягом армии. И на этих кадрах, как на камне нерушимом, он будет строить национальный религиозно-государственный храм новой Россiи!
(Публикуется по изданию: И.А. Ильин. Собрание сочинений. Том 9-10. Москва, "Русская книга", 1999.)
|