РЕДАКЦИЯ МИТ: 6 декабря 2006 года нашему издателю, главному редактору портала 'Меч и Трость' В.Г.Черкасову-Георгиевскому исполнилось 60 лет. Поздравляем юбиляра и публикуем Пролог его документального романа 'На стрежне Угрюм-реки. Жизнь и книги писателя Вячеслава Шишкова', за который Владимир Георгиевич удостоен в 2003 году Всероссийской литературной премии Союза писателей России.
Переплет книги В.Черкасова-Георгиевского 'На стрежне Угрюм-реки', опубликованной московским издательством 'Терра' в 1996 году
ПРОЛОГ
115-ю годовщину со дня рождения писателя Вячеслава Яковлевича Шишкова в 1988 году я из Москвы поехал отмечать на его родину, в Бежецк, старый русский городок Тверской области.
Помимо судьбы героя будущей книги путешествие в Бежецк было для меня под двойным знаком памяти. В 1965 году я служил на аэродроме ПВО близ Бежецка. Жизнь на бежецкой земле - начальное звено моей солдатской биографии - всегда покоилась во мне благостным уголком памяти, несмотря на то, что здесь в реве форсажа срывались со взлетки истребители-перехватчики в верхотуру. И еще потому, что вековым простором дышали окрестные старорусские равнины, потому что по-российски недалеко, на запад, за Лихославлем, Тверью, Ржевом лежал городок Белый, известный в летописях под своим именем с 1359 года, стоял не случайно на линии Ржев - Великие Луки. Тверские, смоленские, псковские ратники одинаково лихо бились как луками, так и мечами, отстаивая свои белые города.
В десятке километров от раньше смоленского, ныне тверского Белого родина моей мамы. Следы деревни Азарово, где мать увидела свет, окончательно стерла последняя война, но послевоенным мальчишкой и позже подростком я в летние поры жил у своего деда Семена Киреевича в том же углу, в деревне Петелино, гостил у бабушкиной родни в Петухово, в других селах с многочисленными родственниками, среди коих не хуже отца В Я Шишкова был знаменит своим талантом охотника наш дядя Вася по прозвищу Ярпыль...
Мы, молодые солдаты 'Бежецких ВВС', заповедно мечтали об увольнениях в Бежецк, как москов-ские стиляги 1950-х годов -- прошвырнуться по 'плешке' - улице Горького, как 'оттепельные' пижоны 1960-х провести вечерок в центровых, вожделенных ломовой музыкой кафе 'Молодежное', 'Синяя птица', 'Аэлита'. Возможно, поэтому чаще всего в гарнизонных разговорах мы упоминали две бежецкие достопримечательности - ресторан и тюрьму, возведенную якобы еще при Екатерине Великой. И мне повезло так, что в бежецких пенатах я испытал могучее прикосновение именно к этим двум учреждениям.
В городские увольнения нас, 'салаг' первого года службы из тогдашних трех лет, не пускали. Раздобыв гражданскую одежду, мы с надежным товарищем Валерой, переодевшись, пошли в 'самоволку'. Ресторан, блистающий туманными огнями, звучащий примитивной музыкой со второго этажа старого здания в центре города в это вечернее время, мы отыскали сразу. И зловещая удача - за одним из его столиков сидела компания знакомых молодых, ненамного старше нас летчиков. Высоко оценившие появление наше, они, по природному экстерьеру л е т у н о в, как называются в аэродромной среде
воздушные пахари, всегда готовые на дерзкий вызов небу и начальству, напоили нас с товарищем до покачивающегося состояния. Екатерининской тюрьмы мы в Бежецке не искали, но она в тот же вечер нашла нас гарнизонной гауптвахтой...
В октябре 1988 года я покинул московский вагон, вышедший с Савеловского вокзала, так же многострадально отцепляемый и прицепляемый ночью в стародавней путанице железной дороги на станции Сонково, чтобы увидеть - нет, не забытое очертание вокзальчика с вывеской 'Бежецк', и с теплым, томительным чувством убедиться, - так же зарастает теперь тронутый осенней ветхостью и желтизной пристанционный пустырь-скверик. Ресторана, где удалось напиться в союзе с летчиками, уже не существовало, тюрьму не стал разыскивать и на этот раз. Совсем по-другому ожившие стрелы, глубинки города напоили мою армейскую память. Это был уже шишковский Бежецк.
+ + +
На III научную конференцию 'Проблематика и поэтика творчества В.Я.Шишкова', посвященную 115-й годовщине со дня рождения писателя, съехались филологи, литературоведы, гости из Москвы, Калинина, Воронежа, Курска, Сыктывкара, Днепропетровска, Уфы, Донецка. Болгарская ученая М.Б.Райнова, изучающая типологию народного героя Болгарии и России в рассказах В. Шишкова и Елина Пелина, прислала для обсуждения свой доклад. Двадцать выступлений с прениями развернули грандиозную шишковиану, в которой под самыми различными углами зрения работали и в других, не только университетских и русских городах, например, в Ленинакане. Неувядаемость достижений В.Я.Шишкова была очевидна и в современном развитии русской литературы, о котором исследователи могли говорить, оценивая струи творчества нашей выдающейся плеяды писателей-сибиряков во главе с Валентином Распутиным, Виктором Астафьевым, отмечавшим значение Шишкова для начала своей литературной судьбы.
Конференция шла в Литературно-мемориальном музее В.Я.Шишкова, в том самом здании Бежецкого городского училища, где с 1882 по 1888 год учился Вестенька Шишков. Мы заседали на втором этаже, в бывших классных комнатах. Интерьером был уголок рабочего кабинета писателя с массивным, старой работы, какую любил Вячеслав Яковлевич, письменным столом, креслами, другой обстановкой, на коей белели лист, заправленный в пишyщyю машинку. Рукописи у письменного прибора под настольной лампой; книги и картины, сохранившиеся из прошлой жизни, украшали стены. Бродя по комнатам с экспозицией, можно постоять и хорошо рассмотреть натуральный тунгусский чум из звериных шкур, рядом с которым утварь и таежные лыжи на меху; можно присесть за парту, помнящую реалистов конца XIX века.
В фокусе внимания была вдова писателя, бежецкий завсегдатай Клавдия Михайловна Шишкова. До встречи здесь я не раз бывал у нее в гостях в Москве на улице Горького, в когда-то четырехкомнатной квартире, куда вселились они с Вячеславом Яковлевичем в 1944, а потом двухкомнатной, другую часть вдова отдала жить брату М.М.Шведову с его семейством. Клавдия Михайловна не горбилась, и так же в классической традиции XIX века была строго опрятна и неброско одета со вкусом, шyтлива искренне, учтива в беседах. С пониманием я знакомился с мемуарными восторгами посетителей довоенных шишковских детскосельско-nyшкинских 'пятниц', где стол был, по возможности, изыскан и обилен, талантливо приготовленный Клавдией Михайловной. Особенно хороши блинчики с разнообразной начинкой. Да, поварство - тоже искусство, и лишь природное дарование отмечает неведомую компьютеру, удивительную на взгляд и вкус комбинацию плодов земных.
Бывая в той столичной мемориальной квартире, я и мучился, и радовaлся явлением здесь напрочь искорененного современным московским обывателем тона хозяев, старавшихся принять гостя не как себе, - а как тому удобнее. Меня не заставляли переобуваться в тапочки в прихожей, предлагая смело ходить по дорогостоящему ковру, и всегда, подавая пепельницу, призывала меня некурящая и в прежнем преследовании пылинок живущая Клавдия Михайловна, не стесняясь, дымить.
Обо всех деталях уцелевшей 'любезной привычки к бытию', как любил говорить современник Вячеслава Яковлевича писатель Ю.Н.Тынянов, походя не скажешь, но тогдашнее ощущение, что я могу, набрав номер, услышать по телефону голос Клавдии Михайловны, а проехав пару остановок метро, войти в прихожую, где гремел ключами Вячеслав Яковлевич, - это ведь было редчайшее счастье для биографического романиста, из конца века рассказывающего о его преддверии и начале. Другое дело, что по напрочь изведенному тону уже нынешними московскими литераторами быть - при любой погоде и обстоятельствах - ц е р е м о н н ы м, критикуя-трактуя жизнь и творчество В.Я.Шишкова, я во многом неблагодарно плачу вдове писателя, хотя бы за блинчики. Такова уж моя Угрюм-река...
Мы, гости шишковского праздника в Бежецке, жили в гостинице 'Ленок', заслуженно отразившей своим названием главную хозяйственную льноводческую отрасль этой земли. Внизу под окном, через дорогу от моего номера, в осыпающейся золотом извилистой шеренге старых деревьев текла река Остречина. За стеклами, в мглистом утре, разжигаемом рассветным солнцем, я смотрел на трепещущее под ветерком и пaдшее лиственное домино, видел в его прохудившиеся дыры сталь осенней реки и думал, как вот вскоре она заворачивает к бежецкой железнодорожной станции, семафорами которой хвалился Вестенька, а дальше по движению к центру города уж представлял себе Мологу, порабощаемую теперь осокой и камышом.
Бежецкий воздух, студеный по утрам, не пятнался запахами немногочисленных и сегодня здесь промышленных предприятий, и потому городские реки текли для меня, как встарь, упруго и полноводно. Этому чувству помогали близкие гостинице развалины женского монастыря, куда двоюродной сестре монахине Фавсте писал учительные письма из Сибири Вячеслав Шишков. Я шел стройно ухоженной аллеей в музей вдоль них и, чтобы убедиться в незыблемости для меня шишковского Бежецка, сворачивал на главную улицу мимо великолепной громады бывшего банковского здания, с колоннами как входа, так и вознесенными по фронтону бокового фасада. Дом причудлив балкончиками, прихотливо декорирован, в лепнине ампира и хорошо отреставрирован, потому что здесь трудились центральные городские власти.
(Продолжение на следующих стр.)
В этом дворе за этим столом и пишущей машинкой писателя В.Лихоносова в его дачном доме на Азовском побережье Тамани начинала писаться В.Черкасовым-Георгиевским в 1980-х годах книга 'На стрежне Угрюм-реки'.
+ + +
Все доклады, научные сообщения на конференции были для меня по тем или иным причинам интересны, как вдруг я услышал тему, потрясшую меня: 'Антирелигиозные мотивы в "Шутейных рассказах" В.Я.Шишкова'... И через десятки лет икнулось то, о чем предупреждал М. Горький Шишкова, советуя тому сжечь рукопись статьи, пропагандировавшей молодым литераторам сию 'шутейность'. Докладчик, правда, как я выяснил позже, с одинаковым рвением специализировался, например, и на такой проблеме, как 'Становление социалистического сознания советского человека в романе М.Шагинян "Гидроцентраль"', но в связи с тем, что носил он титул кандидата филологических наук и выступал на таком уважаемом форуме, мне стало не по себе. Одно название его доклада сокрушало действительный образ Шишкова, потому что 'антиклерикальными, антицерковными' мотивами еще могли диктоваться эти рассказы, но уж 'антирелигиозными' - ни в коем случае для автора, прожившего с Богом в душе свою жизнь.
Начал этот кандидат наук с упоминания путешествия Шишкова с отцом Иоанном Кронштадтским, тем подчеркнув истоки (!) 'полного неприятия религии' 'прозревшего' тогда будущего автора 'Шутейных рассказов'. Потом, авторитетно ссылаясь на достаточные примеры этой стороны творчества Шишкова, с чувством высказался о 'мнимом благочестии' священнослужителей, поповщине и других явлениях мракобесия, 'чуждых советскому обществу'.
Аудитория - уже в 1988 году! - восприняла все это совершенно спокойно. Я разговорился с кандидатом наедине. Во-первых, поинтересовался, как он представляет себе отца Иоанна Кронштадтского. Получил ответ:
- Иоанн Кронштадтский бабник был и пьяница. Целый уезд на свои деньги содержал. Умер благодетель, все мужики-бездельники поспивались...
Спрашивать дальше этого человека расхотелось. И все же я рассказал ему вкратце житие 'всероссийского батюшки', протоиерея Иоанна Кронштадтского, канонизированного святым в 1990 году. Видя, что таких можно бить лишь фактами, привел р е л и г и о з н ы е эпизоды из жизни Шишкова, из которых кандидата, конечно, больше всего взволновало то, что Шишков уже и в советское, и в сталинское время посещал церковь.
Я, мне кажется, хорошо понял этого человека, живущего и преподающего студентам в одном из старинных русских городов, за наши совместные бежецкие несколько дней. Этот еврей был первым по сальным и циничным анекдотам, неостановим в болтовне и обладал ходовым у подобных представителей литературно-филологической накипи горячим стремлением для всех быть рубахой-парнем, у которого душа нараспашку, хотя истинные свои чувства и пристрастия хранил он за многочисленными запорами.
О роли отца Иоанна Кронштадтского в российской истории я высказался в этой книге, но рад, что меня опередил писатель Виктор Лихоносов в своем романе 'Наш маленький Париж. Ненаписанные вос-поминания', где он излагает разговор в монастыре своего героя Д. Бурсака с монахом.
'- Много времени здесь?
- Суетен твой вопрос, брат мой. Мало ли я провел в обители лет или много, все будет не столько, сколько нужно. От дней рождения нас нужно заключать в сии святые стены. Пешком пришел. И к отцу Иоанну Кронштадтскому пешком ходил.
- Что ж он вам сказал?
- "Иди с миром, нагого увидишь - одень, босого - обуй, голодного - накорми. И тебя Господь пожалеет".
Бурсаку тотчас вспомнились городские сплетни о покойном о. Иоанне.
- Сам-то он, пишут, подарки брал...
Бурсак сказал и вспугнулся: не рассердил ли он монашка? Но монашек лишь сверкнул изумленно ласковыми глазами.
- Пишут, - продолжал Бурсак, - шкап открыли, а в нем девять тысяч рублей кредитками и ценными бумажками и две тысячи золотыми монетами. И мешок серебра, мешок старинных монет. Бриллианты, золотые путовицы, пятьсот штук для застежки подрясника, зачем пятьсот? А уж рубашек, полотенец, шелковых носовых платков, шуб - не счесть.
- Пишут и пускай пишут. А мы его знаем. Пишет кто? - с какой-то даже улыбкой, с прощением сказал монашек. - Злоба чужая сплела ему терно-вый венец: насмешки, издевательства, клеветы, хулы хищников печати, так? - Монашек опять улыбнулся. - А он был тих и покорен Богу. Похоти были в неведении его. Конец жизни какой? Кроткий, смиренный. В горнем мире ангелы Божии вечно поют ему херувимскую песнь. С Толстым сравнить? - Он ждал и не ждал ответа от Бурсака; помолчав, улыбнувшись, продолжал тем же тоном вопрошения, удивления: - Один, как лампада, угасал. Друг бедных и больных, скорбящих и обремененных. Кругом него слезы и молитвы, чудеса исцелений. Всё к нему сердцем стремилось. Он дитя Божие, надо уподобиться такому дитяти, чтоб войти в царство Божие. И апостол разумел то же. Толстой смирился? Кто к нему шел? Ненавидел Россию, святую веру, воровал, блудил, судился, убивал. Так? Самомнение, гордыня. Всё вокруг Толстого соединялось. - Монашек вгляделся, поколебал ли он Бурсака. - Вот вам один и другой... У одного детство на диком севере. Бедность, глухое село. Уединение дома, путешествие в Архангельск пешком, "идешь и сны на ходу видишь". А у другого? Приволье, богатство с пеленок, свет, кутежи, ссоры, опять кутежи. У отца Иоанна приход, дар молитвы, чудотворения, труд, труд без конца. Личной жизни нет? Нет. Хищники печати пи-шут, а мы знаем его духовные подвиги...'
+ + +
3 октября после юбилейных торжеств, посвященных писателю в Бежецке, мы, приехавшие из других городов, отмечали день рождения В.Я.Шишкова, засидевшись в банкетном зале ресторана 'Ленка' над бутылками вина. Да и не в них было дело, праздничная атмосфера уютно перешла в вечер, на котором участники наперебой читали стихи разных поэтов и пели песни допоздна.
Как вдруг из угла поднялся незнакомый человек, за пятьдесят этак лет, со смоляной сбившейся шевелюрой, в потертом пиджаке, плотно сидевшим на его грузной фигуре, и вышел на пятачок между столиками. Он читал свое, и по обыкновению профессиональных поэтов больше заботился не о модуляциях голоса, а старался подчеркнуть стихотворный ритм. Стихи его были лиричны, по-российски напевны и раздумчивы. Как видно, со всегда присущей ему невозмутимостью прочел он и такое стихотворение:
Я в жизни Маркса не читал,
Я вольным парнем рос.
Я брал объемный 'Капитал'
И дома печку растоплял,
Когда от стужи мерз.
Но ни черта он не горел,
Подмочен был водою.
С обложки на меня смотрел
Дед с пышной бородою.
В висках седины, словно дым,
В жилете, при часах.
И мне казался дед святым,
И страх рябил в глазах.
Но в дверь стучались беды, снег,
И я страницы жег.
И бабушка сказала мне:
"Накажет тебя Бог".
Но холод за душу хватал -
Я Бога не виню, -
Я рвал объемный 'Капитал'
И предавал огню.
С тех пор прошло немало лет,
Живу, судьбу кляня.
И счастья нет, и денег нет
Сегодня у меня.
С человеком, который ни в юности, ни в зре-лости Карла Маркса не читал и в старости, очевидно, тоже не собирается, надо было познакомиться. Это был поэт Николай Александрович Дружков, потомственный бежечанин, уроженец деревни Ромачево, что рядом с Шишково-Дуброво, живущий последние годы в Туле, много лет работавший в среднеазиатских геологических экспедициях, на воркутинских шахтах. Он сразу задал мне вопрос:
- С Левой Морозом, племянником Шишкова, виделись?
Я чуть не вскрикнул:
- Да разве он жив и живет здесь?
- А то как же? - усмехнулся Дружков.
- Да почему же мне до сих пор никто о нем словом не обмолвился?
Он взглянул на меня, как на младенца:
- На конференции люди у ч е н ы е... Одно время крепко выпивал Лева, скандалил, не хуже деда своего Якова Дмитриевича Шишкова. Ну, что было, то прошло, в последние годы в рот не берет ни капли спиртного. Бросил, как отрезал.
Мне ли было не помнить о Леве Морозе, герое эмоциональных пассажей в шишковских письмах, подростком жившим со своим дядей в Пушкине под одной крышей... Биографические параллели вспыхивали во мне:
- Полная трезвость в пожилом возрасте. Это ведь тоже, возможно, по дедовскому примеру?
- Все возможно. Да вот мы пойдем к нему. Я Леву хорошо знаю, он с моим братом в одной футбольной команде играл.
И следующим днем мы отправились с мягко окающим своим верхневолжским говорком Нико-лаем Дружковым, самим Провидением посланным мне в товарищи. Шли через базарную площадь, где крестьянская торговля сузилась до нескольких до-щатых рядов. Пошли по той самой Воздвиженке, где мальчишкой носился Шишков, среди ныне покосившихся, осевших, но еще мощных, хотя и почерневших, бывших купеческих домов. Эта улица была имени В.Я.Шишкова, и в угловом ее доме, перестроенном в 1912 году, так увековечен-ном Вячеславом Яковлевичем, одним изк вартирных жильцов проживал как ни в чем не бывало 59-летний племянник писателя, единственный из живых близких тому родственников, дорога которому в академические кулуары конференции, посвященной дяде Вячеславу, была заказана.
Россия, Москва, 2000-е годы, книжный магазин 'Библио-Глобус', презентация дилогии романов В.Черкасова-Георгиевского 'Рулетка господина Орловского', 'Орловский и ВЧК'. Слева направо: В.Черкасов-Георгиевский, главный редактор издательства 'Терра' Т.В.Михайлова, писательница Е.Дворецкая.
Дом шишковский был еще крепок, хотя выби-тыми стеклами зияли оконца фигурных получердаков. Мы прошли с Дружковым через неровную калитку во двор, и я с сердечной болью всматривался в редкие кусты около дома, все, что осталось от былого сада. Когда-то была и терраса на улицу, Вячеслав Яковлевич собирался надстроить мезонин, чтобы жить в нем... В прихожей и в высоком коридоре было не веселее, так пропитались запахами запустения и кухни эти былые покои, располагавшие вторым этажом.
За сохранившейся огромной дверью, в комнате, суженной перегородкой в пенал, недосягаемой и потому, видимо, оставшейся роскошью были декора-тивные переплеты потолка, простиравшегося когда-то над залой... Лев Семенович Мороз, плотный, широкоплечий, с сильно поредевшими, но несплошь седыми волосами на массивной голове, си-дел за столом, по шишковской вечной ухватке, с папиросой в руке, в ожидании ужина, над созданием какого гремела плошками жена на сумрачной кухне.
И сразу мой взгляд притянули пестрящие, плот-но увешанные многочисленными картинами стены. Без рам, выполненные, безусловно, рукой не профессионального, технически грамотного живописца, а самодеятельного художника, они были только на две темы: церкви и безвестные обнаженные женщины. Лишь певицу Аллу Пугачеву их автор Лев Мороз изобразил в одеянии.
От ужина мы отказались, а чай пили долго.
- Да, многое помню, - говорил с подвижной мимикой своего лица и стремительных глаз Лев Семенович, - одним словом, жил у дяди под Ленинградом как у Христа за пазухой. Народу тьма бывала. И стояла в ванной бутыль-четверть с зеленой какой-то жидкостью. 'Керосин, что ли?' - сначала думаю. Попробовал - сладкая настойка. Вот и пробовал, по-ка не заметили и не убрали. С тех пор, может, любовь к выпивке-то и пошла... Строг был дядя-то. Варенье еще любил я есть из банок. Торопился, тай-ком, расплескивал, пятна на полу и оставались. Дядя как-то взял меня за ухо и к ним подвел: 'А это кто сделал?'... Максим Горький, длинный он был, приезжал -- ему чай из отдельного сервиза подавали, чахоточный же. Федин все трубку курил, Толстой с детьми приходил... Сидит, помню, в застолье жена генерала, красавица-грузинка с вуалеткой на глазах. Мне под разговор тоже едва вина не плеснули. дядя кричит: 'Мал, не наливать!' А красавица-то эта: 'Мал, а с меня глаз не сводит'. Федин смеется: 'Весь в дядю'... В Пушкине маленькая церковь была. Хорошо помню, как на Пасху с дядей в храме, это на заутре-ни-то. Стоим и зажженные свечи в руках держим...
Лев Семенович родился от брака родной сестры Шишкова Марии Яковлевны с бывшим акцизным чиновником-белорусом Морозом. Акцизный, это ведь тоже из ряда невозвратных слов... Мы - другие. Стертее были черты лица нашего собеседника, расплывчатей, нежели чеховской удлиненности внеш-ности дяди; да и то сказать, если Горький, после его 'университетов', длинным казался, то Шишков, как и Чехов, по врожденной стати были в ы с о к и м и.
- Видел? - спросил меня Дружков на улице. И продолжил, вроде бы в шутку: - Вот тебе живой Шишков.
- Да, - подхватил я ему в тон, - церкви и женщины.
- Это у Левы, племянника, на виду. А почем ты знаешь, что у дяди-то на сердце было?
Тогда я промолчал, а теперь, удостоверив мно-гое, вспоминаю, как 'вздохнул и страдальчески--блаженно покачал головой' 'старец' Шишков при расспросах о написанной 'с натуры' Анфисе. Вспоминаю и думаю, что ведь л ю б и т ь женщин, женское тело - это еще не значит обязательно быть распутником.
+ + +
Мы шли от шишковского дома по Пушкинскому, ранее Кладбищенскому переулку, упирающемуся в ограду единственной работающей из былых бежецких сорока храмов Спасо-Кладбищенской церкви. Рядом тянулась окраина, называвшаяся Всполье, на какой запускал змеев и где разбивали нос в кулачных боях Вячеславу. Уже смеркалось, но очертания высокого дальнего храма в Княжево проступали через пустынное поле. Неподалеку чернело облепленное пристройками здание бывшей семинарии, построенной в форме креста. А в бывшей богадельне, с другой от церкви с кладбищем стороны, зажегся свет, тут больница и школа для неполноценных детей.
Здесь, в квартале от базара, - тихий, умиротворенный мир в репейнике, сирени и осыпающихся камнях. На кладбище лежат отец и мать В.Я.Шишкова, тут же бабушка и дед, мать, дядья Николая Дружкова. Мы стоим, глядя на медленно расходящихся после вечерней службы старух. Николай серьезен:
- Постарайся проникнуть в тайны духа русско-го, что дано не каждому. Люди, идущие от артистизма, это люди, предсказывающие и ускоряющие движение времени катастрофического. А мне природа открылась с другой стороны, что жертвы будут, и большие, но русский дух, идущий от земли, будет жить...
Он молчит, потом продолжает:
- Слушай: однажды в марте я шел здесь. И вдруг подлетели три голубя, они вели себя странно. А через несколько минут десятки голубей слете-лись ко мне. Они окружили меня плотным веером, я поднял руки, и птицы касались моих рук, головы, ласкаясь... Это было загадочно... Я стал вспоминать. И вспомнил, что в Туле встретил раненного мальчишками голубя -- выстрелили из трубки в него спицей, засевшей в груди. Я не смог поймать птицу и помочь. Позже приехал в Бежецк, стою на автовокзале и вижу, что здешние мальчишки так же пуляют металлическими спицами в голубей. Один из них увидел меня и закричал: 'Вот он!' - другие сразу же врассыпную, бегут и оглядываются. А я ведь ни слова не сказал... А окончательно концы я свел, когда местный священник, уже спустя несколько месяцев после мартовского пришествия ко мне голубей, рассказал - раненный спицей голубь пришел в эту церковь на алтарь. Женщина, прислуживающая здесь, вынула из груди у него спицу, и голубь ушел...
Я слушал его и вспоминал стихи Николая:
Проходили люди стороною, мимо,
Ублажая сына или дочь.
Улыбались равнодушно лица,
А под ними, будто тень Христа,
Билась в муках раненая птица,
Словно руки, крылья распластав...
Быстро стемнело в этот октябрьский день. Пустынно за кладбищенской оградой, повешен замок на церковных вратах, но над нами оживает небо. Дружков смотрит ввысь:
- У каждого есть своя - полночная звезда. У Шишкова она была ясной, и он, очевидно, видел ее. Только как-то не сумел этому придать особое значение. Я эту звезду вижу, и об этом заявляю.
+ + +
В Бежецке все, что связано с именем В.Я.Шишкова, в бронзе сидящего в городском парке на стуле, подперев кистью руки голову, свято. Я сошелся на конференции и с другим местным уроженцем, А.В.Бахтюковым, по морской своей профессии живущим в Севастополе, он помогал мне добывать мате-риалы, нужные для этой книги. По родине бабушки Шишкова, и ныне деревне Шишково-Дуброво, где подолгу жил Вестенька, я бродил вместе со здешним старым учителем К.Л.Леоновым. Зная досконально, он указывал и едва заметные следы минувшего. Вы-ступающие из земли в молоденькой роще старые могильные камни, остатки прудов... В остов здания церкви, где после войны была школа, я зашел сам.
О, привычная нынешним русским мерзость запустения... И не было давно вокруг, конечно, яблоневого сада деда Шишкова, как и его барского дома. А в избе Булычевых, потомков Вячеслава Яковлевича по бабушкиной линии, я посидел в гостях. Старый Михаил Александрович рассказывал о приездах писателя сюда и после революции.
Трудно было представить, что густой лес обнимал когда-то эту деревню, сегодня - поля до горизонта. По ним я и возвращался на трясучем автобусе обратно в Бежецк, вспоминая напутственные мне сюда слова Н.А.Дружкова:
- Мне очень жаль и обидно за то, что не су-мели сберечь добротные строения с церковью, в которых креп душой Вячеслав Яковлевич Шишков. Мне бы хотелось для начала кое-что восстановить из наследия умнейшего человека нашей округи то-го времени, его деда, у которого юный Шишков учился жизни и умению вести хозяйство. Это-то ему очень и пригодилось на чужбине, в Сибири. Поскольку я сам родился на этой земле, то могу смело утверждать о шишковской любви к жизни, к порядочности и широте души. В наших местах жили добрые обычаи - гостеприимство, хлебосольство, веселье в праздники, шумные свадьбы и уменье работать. Не случайно бежецкая земля дала большие имена в литературе, а кроме Шишкова, это Н.С.Гумилев, тут одухотворялась А.А.Ахма-това. Наш земляк В.В.Андреев был великий му-зыкант и всемирный пропагандист русских струнных инструментов, также прославивший отечественную культуру...
Все так. И я отыскал невдалеке от главной улицы города, на перекрестке узких улочек, дом, где жила вдова Николая Степановича Гумилева А.А.Ахматова со своим сыном Левой, отсюда он бегал в школу. Этот двухэтажный деревянный дом с развороченными внутренностями то ли ремонтировать собирались, то ли обрекли на снос. По заваленной хламом лестнице я поднялся в верхние квартиры, зашел в комнату Ахматовой.
Ветер свистал в разбитые окна, белели осколки изразцовой печи... Какую же память я мог отсюда унести? Прошел в соседнюю комнатушку и выбрал из мусора старую фотографию, наклеенную на пожухлый от старости картон по старорежимной привычке к качественности. Пара усатых мужчин смотрела на меня. Тот, что сидел на резном стуле, в форменной чиновничьей шинели, ульбался с досто-инством. Стоявший, в кителе без погон, в дворян-ском картузе, смотрел в объектив сдержанно.
- Ну, что? - сказал я им. - Просрали Россию?
Я уезжал из Бежецка с того самого автовокзала, где напугал охотников за голубями Дружков, с воз-вышения которого распахивается город. Базарная площадь передо мной, лишившаяся собора, все же продолжала поражать могучими чертами оставшихся старинных зданий, взгляд вдоль по улице цеплялся за музей Шишкова, за вальяжные контуры домов около бывшего банка, помнившего Рябушинских, взор искал и находил церковные кресты над низкой панорамой.
Я смотрел на реку Мологу. Здесь вместе с ба-бушкой переезжал сидящий на охапке сена в те-леге, едущий под сень Дубровы светлоголовый Вестенька. И я чувствовал, как захватывает у мальчика дыхание...
Меня ведь тоже сладостно манили дороги во льну и ржи, уходящие из очень похожего на этот очертаниями городка Белого, также стоящего на тверской земле. Меня тоже сердечно влекло в де-ревню под липами деда и бабушки, где, правда, не было церкви, барской усадьбы, а в лесу Святой сосны. Зато на большой пасеке моего деда жили в ульях рои добрых, редко кусающихся пчел, а в реке Наче под уклоном петелинского холма на отмелях вились крупные крапчатые пескари...
Как это у Коли Дружкова?
Деревни малые кругом.
Мала и станция Шишково.
В деревне малой светлый дом
Стоит один под крышей новой.
А рядом с домом - старый пруд,
На берегу пасутся гуси.
Деревья старые, как гусли,
О времени своем поют.
Хозяин дома любит труд,
Хранить умеет дух былинный,
А рядом с домом - огород
И сад с аллеей тополиной.
Укропом пахнет, луком, тмином.
С полей доносит ветер хлебом,
А из раскрытого окна
Видны и озеро, и небо,
И церковь старая видна,
Видна родная сторона...
Ныне 1996 год (ныне - 2006 год. -- Прим. МИТ). Минул и 120-й (130-й уже! -- Прим. МИТ) юбилей В.Я.Шишкова, а его роман 'Угрюм-река' и сего-дня не сходит с прилавков. (Это правда и в 2006 году. -- МИТ)
Несколько лет назад ушла из жизни вдова писателя Клавдия Михайловна. Долго уже нет мне писем от поэта Николая Дружкова. Но совсем недавно ра-но утром, прямо с поезда из Севастополя пришел комне старый бежечанин и моряк Бахтюков.
Капитан в поношенном черном кителе с поблекшими золотыми нашивками отказался и от кофе, и от молока из-за болезни желудка. Он слушал мой рассказ о московском житье, вяло шевеля седыми усами. Потом коротко и расстроенно сказал о делах в Севастополе.
На прощанье Бахтюков снова замолчал и долго стоял в дверях, глядя на меня выцветшими от мор-ских ветров глазами.
- Не бросайте роман о Шишкове. Нашего Вя-чеслава Яковлевича не бросайте.
(См. также: Презентация книги "На стрежне Угрюм-реки" В.Черкасова-Георгиевского в городе Бежецк Тверской области [1])
|