МЕЧ и ТРОСТЬ

В.Черкасов – Георгиевский “На стрежне Угрюм-реки. Жизнь и книги писателя Вячеслава Шишкова”: начальные главы

Статьи / Литстраница
Послано Admin 06 Дек, 2006 г. - 23:39

Часть первая “ЛИСЁНОК”
1.
Будущий крупный русский писатель, будущий автор знаменитого романа «Угрюм-река» Вячеслав Яковлевич Шишков летом 1880 года, будучи худеньким светлоголовым шестилетним мальчиком, за общительный и любезный нрав дружно прозываемый близ­кими Вестенькой, ехал из города Бежецка на охапке сена в телеге с ба­бушкой в гости к своей крестьянской родне в село Шишково-Дуброво. Он думал о предстоящем двенадцативерстном путешествии поздней осенью, зи­мой и начал душевно готовиться с первыми лучами весеннего солнца, на этот раз бабушка твердо обещала сво­дить его к Святой сосне. Чудесная встреча обязательно будет, но от того, что больше самого праздника всегда чаще волнует его ожидание, Вестеньке, не замечающему толчков неровной до­роги, было радостно созерцать хлебно колосящуюся окрестную гладь, где изумруды перелесков -- заветными зна­ками всё близящегося исконного леса в игольчатой хвое и узорочье листвы дубов на холмах.


Самый первый, еще монохромный (черно-белый) компьютер в московском кабинете В.Черкасова-Георгиевского.

Причину именования этого уголка тверской зем­ли в Верхневолжье - Бежецкий Верх - вам откроют местные названия людских пристанищ - Кесова Гора, Моркины Горы, а их пейзаж - Забо­рье, Боры, Залесье, местной братвы нашей мень­шей - Бортники, Медвежья Гора, Лосиха, Берлоги. Слово же «Бежецкий» - от основанного здесь лет восемьсот назад поселения Бежичи (Бежицы) раз­досадованными беглецами после одной из рукопаш­ных на новгородском вече.

Вестенька отвлекается, потому что бабушка вдруг крепко сжимает его плечо. Мальчик повора­чивается и, следя за ее насторожившимся взглядом, видит быстро пылящую за резвым конем бричку им навстречу. Бабушка резко тянет за рукав деда Никиту, сидящего на передке с вожжами. Тот ос­танавливает лошадь, хмуро вглядываясь в нарас­тающее облако пыли. Бабушка, лишаясь обычной степенности, соскакивает наземь, увлекает за руку Вестеньку через обочину в поле, частя скороговор­кой:

- Пойдем, внучек, букеты нарвем.

Но прежде чем скрыться за стеной высокой ржи, мальчик успевает увидеть в приближающейся бричке красный околыш дворянской фуражки, очерк породистого лица седока.

Вестеньке невдомек, что то его родной дед Дмитрий Алексеевич Шишков, штаб-ротмистр в от­ставке, помещик, чья фамилия окрестила деревню Дуброво, где в крепостной крестьянской семье ро­дилась его бабушка Елизавета Даниловна. Никогда Вестенька, и став Вячеславом Яковлевичем, ни от кого не услышит худого слова о достойном выходце старого российского рода, своем деде, отечески от­носившемся к своим крестьянам и в крепостные времена. Мальчик не подозревает, что и сам он жи­вое свидетельство драмы: лишь гулко ударившее сердце будто подсказало, когда зорко выхватил это мелькнувшее над нивами лицо.

Бричка унеслась. Бабушка, склонив голову, си­дит на траве, держа в тяжелой ладони одинокий василек. Тот, кто скрылся за окоемом, еще не по­терявший стати старый человек, когда-то молод­цом-офицером безоглядно влюбился в нее - первую деревенскую красавицу, певунью и плясу­нью, и она отдала ему сердце. Он взял Лизу к себев дом, четверо детей родилось у них в согласии, хотя выжили двое - сын и дочь.

Да что ж, честь и совесть были, а не сумел Дмит­рий Шишков выдержать себя до конца. Не смог в веке девятнадцатом! - решиться на то, что уж совершали аристократы уровня князя Юсупова, графа Шереметева, а горячий царь Петр словно из­ваял свой еще один - пусть негласный - Указ, женившись на дочке литовского крестьянина Мар­те, сироте, побывавшей в няньках детей мариенбургского пастора, женой шведского драгуна, наложницей Шереметева, Меншикова и ставшей Императрицей всероссийской Екатериной I Алексе­евной. Даже в движении любовной страсти Петр был самобытен, будто и тут сознавая, сколь плодо­творно слияние крови голубой и крови простых ратников, пастухов, хлебопашцев. И разве интел­лигентная порода и полновесное дарование писате­ля Вячеслава Шишкова не явились очередным тому доказательством?

Дворянин Дмитрий Шишков пошел под венец с невестой из своего круга, сдавшись настояниям своей матушки. Лиза вернулась с детьми в избу. Видеть и простить его до конца своих дней она не смогла, хотя бывший возлюбленный дал незакон­норожденным свою фамилию, помогал держаться на плаву сыну - отцу Вестеньки, - бежецкому купцу.

К вечеру Вестеньку встречает Шишково-Дубро­во -- три десятка домов среди высоких холмов в на­волочи леса, быстро темнеющего в сумерках. Купол церкви плывет над липами и яблонями барского са­да. Прогрохотала недалекая чугунка, мальчику чу­дится - колокола слабо, жалобно отозвались. Вот и покривившаяся, парой окошек вросшая в землю из­ба бабушки. Рядом добротный дом с трехоконьем высокой горницы, его рубил дед Никита, бабушкин брат. И все же о маленькой избушке как о светлом сказании вспоминал Вестенька, представляя Дубро­во, он и это лето непременно в ней жить будет.

Из двери теремка спешит старшая сестрица ба­бушки, высокая, костистая старуха Анна Даниловна. Сколько же она, любительница поворчать, посудачить, их ждала да отводила душу в одиноких стенах, поругивая своего кота! Дед Никита, лысый, широкобородый, крутоплечий, распрягает лошадь, густым басом покрикивая на молодых и старых своих хозяек, на детвору, уж кувыркающуюся на телеге с Вестенькой. Он только с виду грозен, а сколько раз осенью брал мальчишек к риге кар­тошку на костре печь и сказки им до утра сказы­вать.

В избушке ребята главными занимают широкие лавки по стенам, застолье с пыхтящим над конфе­тами самоваром. Приободрившийся кот бабушки Анны пружинит дымчатой дугой хвоста. Разве деревенская ребятня не первейшие гости бабушки Анны? Почитай, все закричали на белом свете в ее руках. Она, принимая от рожениц, опрыскивала карапузов с уголька, с окатных камушков. Земли-то своей у бабушки Анны нет, вот и кормит ее старинное повивальное рукомесло.

Когда в теплом бархате вечера над огородом прекращают роиться и сталкиваться стрекозы и за окошком совсем темно, Вестеньку моют с дороги в ровно пышущей русской печи. Она с полатями, большущая, в четверть избы. Бабушка Анна свежим веником трет с ног до головы; побуревшего окатывает водой с причетом, с заклинаниями от не­чистой силы.

Засыпая в этот удивительно длинный день, Вестенька не успевает подумать о Святой сосне.


США, Сан-Франциско, 1980-е годы, в храме Американской Православной Церкви. В.Черкасов-Георгиевский слева.

(Продолжение на следующих стр.)


Святая Земля, Иерусалим, Храм Гроба Господня на Голгофе, 1980-е годы. В.Черкасов-Георгиевский около Кувуклии – часовни, скрывающей пещеру Гроба Иисуса Христа, где ежегодно в субботу перед православной Пасхой происходит чудо схождения Благодатного огня.

2.
Да, это слякотной осенью, когда по еще не заставленному зимней оконной рамой, но уже потеюще­му от монотонных струй дождя стеклу, выводишь бессмысленные узоры, пережитое лето кажется яркой короткой вспышкой. А если задуматься, только интереснейшие занятия той жаркой поры попробовать перечесть, пальцев на руках не хватит. Одних игр сколько! «Палочка-выручалочка», неожиданный взлет которой поднебесен. «Разбой­ники», где победить можно, лишь выверив все перелазы в дepeвне. «Лунки» и «рюхи» - индейская проверка меткого глаза.

Неистощимы угодья грибов и ягод в лесных за­кромах. А все же набирали ребята как следует лишь под предводительством бабушек в их особен­ных местах. В своей компании скучно глядеть под ноги. Заметить и гнать по верхотуре ветвей белку, пуляя шапками; первым добраться к примеченному птичьему гнезду; взлетая на березу, по ее наклону определяя гибкость макушки-хлыста, ринуться, сги­бая вершину, вниз, - то ли не дела, в каких Вес­тенька не уступит деревенским.

В сумерки решают идти на чугунку. Будто заду­мав ограбление поезда, крадутся, припадая за ство­лы околицы барского сада. Из полумрака через распахнутые окна отчетливы освещенные комнаты господского дома. Вон важно сидят за столом, свер­кающим чайной утварью. Беспечные, ничего несмыслящие в ночных походах! Железнодорожная станция рядом называется Константиново Рыбин­ско-Бологовской железной дороги. Бо-ло-го-о­вской... «Болого» - это ведь в устах старых стариков: добро, благо. А грезится сейчас, под за­жигающимися звездами, совсем иной смысл, слов­но зовут, влекут змеи рельс в неведомые болота.

Мальчишечья стайка не приближается к слабо светящейся редкими фонарями станции. Они ждут чудища паровоза в зарослях, придвинувшихся к на­сыпи полотна. Они уже слышат недалекое паровое придыханье и металлический постук колесно-коль­чужного хвоста. Вот и дракон - в искрах, с огненно­-немигающим глазом! Словно прижимаются чащи вокруг к земле. Но только вынырнувшим страшен паровоз. Он миновал, и кажутся сплошь веселыми пассажиры в розовых щелях вагонных коробков. Ре­бята выскакивают из засады, наперегонки с притор­маживающей колбасой бегут и машут руками.

Когда нарочно загогулиной, через поля, возвра­щаются домой, Вестенька много рассказывает. Однажды он провожал отца в Петербург и посидел вот в таком же, с портьерами на окнах, с панелями красного дерева, с тисненой кожей по стенам, с бархатными диванами, вагоне, ручки купе которых, возможно, из золота...

- Да что вагоны! - Вестенька впереди уже сбил­ся с тропинки и ведет их напропалую по щелкающе­му о ноги тугими головками льну. - На вокзале в Бежецке, право, есть семафоры выше деревьев...

Начнет Вестенька рассказывать, никто не пере­бьет, даже Алешка и Коля Морковины, поповичи, уже читающие по книжкам, или Никишка, сын дьячка...

На озеро за ржавыми полями водит ребят ку­паться бабушка Вестеньки, правда, там никакой управы на них нет. Утихомириваются, до синевы губ наплескавшись в воде. Лежат ничком вокруг бабушки Елизаветы, под гусиной кожей вздрагивая худобой. От нее, хотя давно живет в суетливом го­роде, всегда струится спокойствие.

- Бабушка, а ты была молодая? - спрашивает Вестенька.

- Да неужели, милый. Каждый человек бывает молодой...

Вестенька привскакивает, садясь:
- А ты красивая была? Ты плясала?

Бабушка глядит на близкие холмы, лицо ее в распрямившихся морщинках задорно:
- Ох, родной, еще как плясала. Бывало, к Дмитрию Алексеевичу наедет гостей-то - два зала полных. Нас позовут петь. Поем разные песни, а потом «Метелицу» или «По улице мостовой»... Я как взмахну платочком да пойду, так господа-то в ладошки да кричать: браво-браво! Аж сердце во мне от тех похвал взыграет... Наутро же барская ключница подносила мне кисейки на рукава к рубашке, а то платок шелковый цветистый. Вый­дешь, бывало, в таком на улицу - вся деревня сбежится поглазеть да ощупать...

Лицо бабушки меркнет, и Вестенька отводит гла­за. Он уже знает, что седой барин, встретившийся им на бричке, хозяин красивого дома в раскидистом саду-парке, - его дедушка, и все же не верится.


Россия, Барнаул, 1990-е годы, храм РПЦЗ, где настоятелем протоиерей Иоаким Лапкин. Справа налево: В.Черкасов-Георгиевский, его супруга Ирина, мирянка барнаульского прихода Мария Бауэр.

3.
Наступает долгожданное утро. Когда Вестенька пьет пузырящееся, теплое после дойки молоко, бабушка напоминает, что сеrодня идти к Святой сосне. Она повязывает на голову свежий платок, в движениях торжественна так же, как собираясь в церковь к заутрени. Вестенькины дружки, о том узнав, важно присмирели. Те, кто бывал уж в паломничестве, знают, что старшие у подножия ве­ликого дерева шутить не любят, как перед алтарем.

Они идут к вершине этого холма. Лес непросох­шей росой мочит ноги и кропит вихры, спины. Солнце, разгорающееся снизу, пятнит их путь, лу­чево пронзая корни, грибницы, корневища, чтобы истаять, разбившись о замурованные здесь валу­ны - следы ледника. Что же солнцу? Так же привычно оно открывало этот мир, светя и на плещущие тут когда-то, еще до рождения гряд и холмов, волны моря.

Душа Вестеньки необычайно напряжена. Тихие шаги в этих чертогах совсем другое, чем вступать на церковную паперть. Там строили, поплевывая на ладони, с прищуром глаз под потным лбом, здесь, как и полеты шарика Земли, печки-Солн­ца, -- не люди, а творил Некто, невероятными и точными размахами. Святая сосна, быть может, уцелевшая и опознанная людьми искорка от высо­чайшей работы?

Они на лужайке горной макушки. Приостанав­ливаются, надо же взором охватить ее центр, будто бы статую, древнее Дерево. Оно скульптурно двухобхватным извивом полузасохшего, полирован­ного ветрами и дождем ствола. Короной – зеленая шапка во главе.

Они приближаются и бродят вокруг уступов стволовой колонны, раздвоенной дуплом почти в рост человека. Сухие сучья над головой облома­ны и изрезаны, много кусочков Святой сосны хранится в крестьянских домах за божницами. Как листьями, образками и крестами усеяно тело древа.

Бабушка крестится и подходит к дуплу. Она хва­тается за морщины коры и примеривается к про­ему. Разве она туда пролезет? Но бабушка вжимается в дупло, кряхтит, протискивается рывком и облегченно вздыхает. Она крестится и целует свисающие образки.

- А вы что же, дети? - говорит она с просвет­ленным лицом. - От всех болезней, всем увечным помогает.

- И от зубов? - спрашивает дьячков Никишка.

- Да это для нее совсем пустяки.

К дуплу ребят дважды звать не надо. Они толкаются, по несколько раз шныряют в развилку. Ба­бушка прикрикивает.

Солнце раздольно сверкает, крона Святой сосны шелестит.

А Никишке, Коле и Алешке поповым за то, что это дерево целовали, может от отцов попасть. Это же идолопоклонство, язычество.

Почти девятьсот лет как крещена Русь, а вот и в исконной России, бывшей Руси 3алесской, неис­коренимо старинное верование, наивно смешанное с символами христианства.

Спустя век после этой сцены на лужайке холма, когда в лихолетье русские почти утратят великоле­пие своих православных храмов и, тем более, на­прочь забудут тропинки к подобным «святым местам», в сердце страны, на землях “чуди и мери”, называемых Мордовской АССР, среди потомков племени мокша опять научатся матери объяснять своим малышам на родном языке, почему надо мо­литься деревьям. Мой товарищ, мордовский писа­тель, однажды после застолья доверительно скажет мне:

- Дерево моего рода - вяз, и я поклоняюсь ему.

Мое сердце сжалось тогда, возможно, так же, как и у Вестеньки перед засыхающим деревом с короной, но в отличие от меня дало моему герою в начале двадцатого века, уже бородатому, идуще­му в сибирской тайге, стремление чутко, едва ли не родственно слушать шаманов, глубоко задумываться над их обрядами и написать о том хорошие рассказы.

+
Миновало Успение, блестят изножьем убранные поля. Вот-вот дед Никита запряжет кобылу – и прощай еще на год Дуброво. В ребячьей ватаге Вес­тенька возвращается из лесу, которому тоже гру­стно ронять уж хрустящий на земле убор.

- Барин, барин едет! - кричат ребята.

Навстречу по наезженной летом колее стучат знакомые Вестеньке беговушки. Ребята почему-то дружно со­скакивают с дороги, Вестенька остается стоять. По­возка останавливается рядом. Конь, как и замолчавшие друзья поодаль, любопытно глядит на Вестеньку.

Дмитрий Алексеевич Шишков выпрямился: приподнят подбородок, кончики усов тщательно подкручены. Он сходит и, не сводя вдруг влажно блеснувших глаз с лица мальчика, останавливается перед ним. Горячо выталкивает:

- Вячеслав, это ты?

Вестенька молчит, откинув голову до боли в шее. Дед склоняется, крепко обнимает за плечи, едва не отрывая от земли. Целует твердыми, сухими губами. То ли треплет, то ли гладит рукой по щеке.

Какая тишина! Только конь глухо переступил копытами. Вестенька чувствует сладковатый табачный запах сюртука этого человека, тускла серебряная цепочка часов на жилетке. Дед сгорбился и полез в карманы. С робким лицом протянул яблоко, такое же, что недавно воровали в его саду.

Старик и мальчик будто бы одни на отдавшей, отдающей свою зеленую победоносную плоть земле.

Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ
  http://archive.archive.apologetika.eu/

URL этой статьи:
  http://archive.archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=664