Часть первая “ЛИСЁНОК”
1.
Будущий крупный русский писатель, будущий автор знаменитого романа «Угрюм-река» Вячеслав Яковлевич Шишков летом 1880 года, будучи худеньким светлоголовым шестилетним мальчиком, за общительный и любезный нрав дружно прозываемый близкими Вестенькой, ехал из города Бежецка на охапке сена в телеге с бабушкой в гости к своей крестьянской родне в село Шишково-Дуброво. Он думал о предстоящем двенадцативерстном путешествии поздней осенью, зимой и начал душевно готовиться с первыми лучами весеннего солнца, на этот раз бабушка твердо обещала сводить его к Святой сосне. Чудесная встреча обязательно будет, но от того, что больше самого праздника всегда чаще волнует его ожидание, Вестеньке, не замечающему толчков неровной дороги, было радостно созерцать хлебно колосящуюся окрестную гладь, где изумруды перелесков -- заветными знаками всё близящегося исконного леса в игольчатой хвое и узорочье листвы дубов на холмах.
Самый первый, еще монохромный (черно-белый) компьютер в московском кабинете В.Черкасова-Георгиевского.
Причину именования этого уголка тверской земли в Верхневолжье - Бежецкий Верх - вам откроют местные названия людских пристанищ - Кесова Гора, Моркины Горы, а их пейзаж - Заборье, Боры, Залесье, местной братвы нашей меньшей - Бортники, Медвежья Гора, Лосиха, Берлоги. Слово же «Бежецкий» - от основанного здесь лет восемьсот назад поселения Бежичи (Бежицы) раздосадованными беглецами после одной из рукопашных на новгородском вече.
Вестенька отвлекается, потому что бабушка вдруг крепко сжимает его плечо. Мальчик поворачивается и, следя за ее насторожившимся взглядом, видит быстро пылящую за резвым конем бричку им навстречу. Бабушка резко тянет за рукав деда Никиту, сидящего на передке с вожжами. Тот останавливает лошадь, хмуро вглядываясь в нарастающее облако пыли. Бабушка, лишаясь обычной степенности, соскакивает наземь, увлекает за руку Вестеньку через обочину в поле, частя скороговоркой:
- Пойдем, внучек, букеты нарвем.
Но прежде чем скрыться за стеной высокой ржи, мальчик успевает увидеть в приближающейся бричке красный околыш дворянской фуражки, очерк породистого лица седока.
Вестеньке невдомек, что то его родной дед Дмитрий Алексеевич Шишков, штаб-ротмистр в отставке, помещик, чья фамилия окрестила деревню Дуброво, где в крепостной крестьянской семье родилась его бабушка Елизавета Даниловна. Никогда Вестенька, и став Вячеславом Яковлевичем, ни от кого не услышит худого слова о достойном выходце старого российского рода, своем деде, отечески относившемся к своим крестьянам и в крепостные времена. Мальчик не подозревает, что и сам он живое свидетельство драмы: лишь гулко ударившее сердце будто подсказало, когда зорко выхватил это мелькнувшее над нивами лицо.
Бричка унеслась. Бабушка, склонив голову, сидит на траве, держа в тяжелой ладони одинокий василек. Тот, кто скрылся за окоемом, еще не потерявший стати старый человек, когда-то молодцом-офицером безоглядно влюбился в нее - первую деревенскую красавицу, певунью и плясунью, и она отдала ему сердце. Он взял Лизу к себев дом, четверо детей родилось у них в согласии, хотя выжили двое - сын и дочь.
Да что ж, честь и совесть были, а не сумел Дмитрий Шишков выдержать себя до конца. Не смог в веке девятнадцатом! - решиться на то, что уж совершали аристократы уровня князя Юсупова, графа Шереметева, а горячий царь Петр словно изваял свой еще один - пусть негласный - Указ, женившись на дочке литовского крестьянина Марте, сироте, побывавшей в няньках детей мариенбургского пастора, женой шведского драгуна, наложницей Шереметева, Меншикова и ставшей Императрицей всероссийской Екатериной I Алексеевной. Даже в движении любовной страсти Петр был самобытен, будто и тут сознавая, сколь плодотворно слияние крови голубой и крови простых ратников, пастухов, хлебопашцев. И разве интеллигентная порода и полновесное дарование писателя Вячеслава Шишкова не явились очередным тому доказательством?
Дворянин Дмитрий Шишков пошел под венец с невестой из своего круга, сдавшись настояниям своей матушки. Лиза вернулась с детьми в избу. Видеть и простить его до конца своих дней она не смогла, хотя бывший возлюбленный дал незаконнорожденным свою фамилию, помогал держаться на плаву сыну - отцу Вестеньки, - бежецкому купцу.
К вечеру Вестеньку встречает Шишково-Дуброво -- три десятка домов среди высоких холмов в наволочи леса, быстро темнеющего в сумерках. Купол церкви плывет над липами и яблонями барского сада. Прогрохотала недалекая чугунка, мальчику чудится - колокола слабо, жалобно отозвались. Вот и покривившаяся, парой окошек вросшая в землю изба бабушки. Рядом добротный дом с трехоконьем высокой горницы, его рубил дед Никита, бабушкин брат. И все же о маленькой избушке как о светлом сказании вспоминал Вестенька, представляя Дуброво, он и это лето непременно в ней жить будет.
Из двери теремка спешит старшая сестрица бабушки, высокая, костистая старуха Анна Даниловна. Сколько же она, любительница поворчать, посудачить, их ждала да отводила душу в одиноких стенах, поругивая своего кота! Дед Никита, лысый, широкобородый, крутоплечий, распрягает лошадь, густым басом покрикивая на молодых и старых своих хозяек, на детвору, уж кувыркающуюся на телеге с Вестенькой. Он только с виду грозен, а сколько раз осенью брал мальчишек к риге картошку на костре печь и сказки им до утра сказывать.
В избушке ребята главными занимают широкие лавки по стенам, застолье с пыхтящим над конфетами самоваром. Приободрившийся кот бабушки Анны пружинит дымчатой дугой хвоста. Разве деревенская ребятня не первейшие гости бабушки Анны? Почитай, все закричали на белом свете в ее руках. Она, принимая от рожениц, опрыскивала карапузов с уголька, с окатных камушков. Земли-то своей у бабушки Анны нет, вот и кормит ее старинное повивальное рукомесло.
Когда в теплом бархате вечера над огородом прекращают роиться и сталкиваться стрекозы и за окошком совсем темно, Вестеньку моют с дороги в ровно пышущей русской печи. Она с полатями, большущая, в четверть избы. Бабушка Анна свежим веником трет с ног до головы; побуревшего окатывает водой с причетом, с заклинаниями от нечистой силы.
Засыпая в этот удивительно длинный день, Вестенька не успевает подумать о Святой сосне.
США, Сан-Франциско, 1980-е годы, в храме Американской Православной Церкви. В.Черкасов-Георгиевский слева.
(Продолжение на следующих стр.)
Святая Земля, Иерусалим, Храм Гроба Господня на Голгофе, 1980-е годы. В.Черкасов-Георгиевский около Кувуклии – часовни, скрывающей пещеру Гроба Иисуса Христа, где ежегодно в субботу перед православной Пасхой происходит чудо схождения Благодатного огня.
2.
Да, это слякотной осенью, когда по еще не заставленному зимней оконной рамой, но уже потеющему от монотонных струй дождя стеклу, выводишь бессмысленные узоры, пережитое лето кажется яркой короткой вспышкой. А если задуматься, только интереснейшие занятия той жаркой поры попробовать перечесть, пальцев на руках не хватит. Одних игр сколько! «Палочка-выручалочка», неожиданный взлет которой поднебесен. «Разбойники», где победить можно, лишь выверив все перелазы в дepeвне. «Лунки» и «рюхи» - индейская проверка меткого глаза.
Неистощимы угодья грибов и ягод в лесных закромах. А все же набирали ребята как следует лишь под предводительством бабушек в их особенных местах. В своей компании скучно глядеть под ноги. Заметить и гнать по верхотуре ветвей белку, пуляя шапками; первым добраться к примеченному птичьему гнезду; взлетая на березу, по ее наклону определяя гибкость макушки-хлыста, ринуться, сгибая вершину, вниз, - то ли не дела, в каких Вестенька не уступит деревенским.
В сумерки решают идти на чугунку. Будто задумав ограбление поезда, крадутся, припадая за стволы околицы барского сада. Из полумрака через распахнутые окна отчетливы освещенные комнаты господского дома. Вон важно сидят за столом, сверкающим чайной утварью. Беспечные, ничего несмыслящие в ночных походах! Железнодорожная станция рядом называется Константиново Рыбинско-Бологовской железной дороги. Бо-ло-го-овской... «Болого» - это ведь в устах старых стариков: добро, благо. А грезится сейчас, под зажигающимися звездами, совсем иной смысл, словно зовут, влекут змеи рельс в неведомые болота.
Мальчишечья стайка не приближается к слабо светящейся редкими фонарями станции. Они ждут чудища паровоза в зарослях, придвинувшихся к насыпи полотна. Они уже слышат недалекое паровое придыханье и металлический постук колесно-кольчужного хвоста. Вот и дракон - в искрах, с огненно-немигающим глазом! Словно прижимаются чащи вокруг к земле. Но только вынырнувшим страшен паровоз. Он миновал, и кажутся сплошь веселыми пассажиры в розовых щелях вагонных коробков. Ребята выскакивают из засады, наперегонки с притормаживающей колбасой бегут и машут руками.
Когда нарочно загогулиной, через поля, возвращаются домой, Вестенька много рассказывает. Однажды он провожал отца в Петербург и посидел вот в таком же, с портьерами на окнах, с панелями красного дерева, с тисненой кожей по стенам, с бархатными диванами, вагоне, ручки купе которых, возможно, из золота...
- Да что вагоны! - Вестенька впереди уже сбился с тропинки и ведет их напропалую по щелкающему о ноги тугими головками льну. - На вокзале в Бежецке, право, есть семафоры выше деревьев...
Начнет Вестенька рассказывать, никто не перебьет, даже Алешка и Коля Морковины, поповичи, уже читающие по книжкам, или Никишка, сын дьячка...
На озеро за ржавыми полями водит ребят купаться бабушка Вестеньки, правда, там никакой управы на них нет. Утихомириваются, до синевы губ наплескавшись в воде. Лежат ничком вокруг бабушки Елизаветы, под гусиной кожей вздрагивая худобой. От нее, хотя давно живет в суетливом городе, всегда струится спокойствие.
- Бабушка, а ты была молодая? - спрашивает Вестенька.
- Да неужели, милый. Каждый человек бывает молодой...
Вестенька привскакивает, садясь:
- А ты красивая была? Ты плясала?
Бабушка глядит на близкие холмы, лицо ее в распрямившихся морщинках задорно:
- Ох, родной, еще как плясала. Бывало, к Дмитрию Алексеевичу наедет гостей-то - два зала полных. Нас позовут петь. Поем разные песни, а потом «Метелицу» или «По улице мостовой»... Я как взмахну платочком да пойду, так господа-то в ладошки да кричать: браво-браво! Аж сердце во мне от тех похвал взыграет... Наутро же барская ключница подносила мне кисейки на рукава к рубашке, а то платок шелковый цветистый. Выйдешь, бывало, в таком на улицу - вся деревня сбежится поглазеть да ощупать...
Лицо бабушки меркнет, и Вестенька отводит глаза. Он уже знает, что седой барин, встретившийся им на бричке, хозяин красивого дома в раскидистом саду-парке, - его дедушка, и все же не верится.
Россия, Барнаул, 1990-е годы, храм РПЦЗ, где настоятелем протоиерей Иоаким Лапкин. Справа налево: В.Черкасов-Георгиевский, его супруга Ирина, мирянка барнаульского прихода Мария Бауэр.
3.
Наступает долгожданное утро. Когда Вестенька пьет пузырящееся, теплое после дойки молоко, бабушка напоминает, что сеrодня идти к Святой сосне. Она повязывает на голову свежий платок, в движениях торжественна так же, как собираясь в церковь к заутрени. Вестенькины дружки, о том узнав, важно присмирели. Те, кто бывал уж в паломничестве, знают, что старшие у подножия великого дерева шутить не любят, как перед алтарем.
Они идут к вершине этого холма. Лес непросохшей росой мочит ноги и кропит вихры, спины. Солнце, разгорающееся снизу, пятнит их путь, лучево пронзая корни, грибницы, корневища, чтобы истаять, разбившись о замурованные здесь валуны - следы ледника. Что же солнцу? Так же привычно оно открывало этот мир, светя и на плещущие тут когда-то, еще до рождения гряд и холмов, волны моря.
Душа Вестеньки необычайно напряжена. Тихие шаги в этих чертогах совсем другое, чем вступать на церковную паперть. Там строили, поплевывая на ладони, с прищуром глаз под потным лбом, здесь, как и полеты шарика Земли, печки-Солнца, -- не люди, а творил Некто, невероятными и точными размахами. Святая сосна, быть может, уцелевшая и опознанная людьми искорка от высочайшей работы?
Они на лужайке горной макушки. Приостанавливаются, надо же взором охватить ее центр, будто бы статую, древнее Дерево. Оно скульптурно двухобхватным извивом полузасохшего, полированного ветрами и дождем ствола. Короной – зеленая шапка во главе.
Они приближаются и бродят вокруг уступов стволовой колонны, раздвоенной дуплом почти в рост человека. Сухие сучья над головой обломаны и изрезаны, много кусочков Святой сосны хранится в крестьянских домах за божницами. Как листьями, образками и крестами усеяно тело древа.
Бабушка крестится и подходит к дуплу. Она хватается за морщины коры и примеривается к проему. Разве она туда пролезет? Но бабушка вжимается в дупло, кряхтит, протискивается рывком и облегченно вздыхает. Она крестится и целует свисающие образки.
- А вы что же, дети? - говорит она с просветленным лицом. - От всех болезней, всем увечным помогает.
- И от зубов? - спрашивает дьячков Никишка.
- Да это для нее совсем пустяки.
К дуплу ребят дважды звать не надо. Они толкаются, по несколько раз шныряют в развилку. Бабушка прикрикивает.
Солнце раздольно сверкает, крона Святой сосны шелестит.
А Никишке, Коле и Алешке поповым за то, что это дерево целовали, может от отцов попасть. Это же идолопоклонство, язычество.
Почти девятьсот лет как крещена Русь, а вот и в исконной России, бывшей Руси 3алесской, неискоренимо старинное верование, наивно смешанное с символами христианства.
Спустя век после этой сцены на лужайке холма, когда в лихолетье русские почти утратят великолепие своих православных храмов и, тем более, напрочь забудут тропинки к подобным «святым местам», в сердце страны, на землях “чуди и мери”, называемых Мордовской АССР, среди потомков племени мокша опять научатся матери объяснять своим малышам на родном языке, почему надо молиться деревьям. Мой товарищ, мордовский писатель, однажды после застолья доверительно скажет мне:
- Дерево моего рода - вяз, и я поклоняюсь ему.
Мое сердце сжалось тогда, возможно, так же, как и у Вестеньки перед засыхающим деревом с короной, но в отличие от меня дало моему герою в начале двадцатого века, уже бородатому, идущему в сибирской тайге, стремление чутко, едва ли не родственно слушать шаманов, глубоко задумываться над их обрядами и написать о том хорошие рассказы.
+
Миновало Успение, блестят изножьем убранные поля. Вот-вот дед Никита запряжет кобылу – и прощай еще на год Дуброво. В ребячьей ватаге Вестенька возвращается из лесу, которому тоже грустно ронять уж хрустящий на земле убор.
- Барин, барин едет! - кричат ребята.
Навстречу по наезженной летом колее стучат знакомые Вестеньке беговушки. Ребята почему-то дружно соскакивают с дороги, Вестенька остается стоять. Повозка останавливается рядом. Конь, как и замолчавшие друзья поодаль, любопытно глядит на Вестеньку.
Дмитрий Алексеевич Шишков выпрямился: приподнят подбородок, кончики усов тщательно подкручены. Он сходит и, не сводя вдруг влажно блеснувших глаз с лица мальчика, останавливается перед ним. Горячо выталкивает:
- Вячеслав, это ты?
Вестенька молчит, откинув голову до боли в шее. Дед склоняется, крепко обнимает за плечи, едва не отрывая от земли. Целует твердыми, сухими губами. То ли треплет, то ли гладит рукой по щеке.
Какая тишина! Только конь глухо переступил копытами. Вестенька чувствует сладковатый табачный запах сюртука этого человека, тускла серебряная цепочка часов на жилетке. Дед сгорбился и полез в карманы. С робким лицом протянул яблоко, такое же, что недавно воровали в его саду.
Старик и мальчик будто бы одни на отдавшей, отдающей свою зеленую победоносную плоть земле.
|