МЕЧ и ТРОСТЬ

Мирянин РосПЦ А.Кузнецов “Почему Белые проиграли Гражданскую войну”. Часть 1-я Первого письма.

Статьи / Белое Дело
Послано Admin 09 Фев, 2007 г. - 15:35

РЕДАКЦИЯ МИТ: В преддверии годовщины Февральской революции 1917 года (а сегодня – 89 лет 1-му Кубанскому, Ледяному походу белых добровольцев) продолжаем публикацию серии статей Антона Кузнецова, посвященных крушению Российской Империи, судьбам Белого Дела, Российской Православной Церкви, монархизма, которые написаны в 2001 – 2004 годах, с некоторой современной редакцией. Из имеющихся в портфеле МИТ статей в форме писем печатаем Письмо первое, адресованное в 2001 году автором о.Дионисию (Алферову) /тогда – иеромонаху РПЦЗ(В)/, пищущему на Белую тему. Самодеятельный историк Д.Алферов продолжает выступать по этим вопросам и поныне, декларируя февралистскую точку зрения, близкую демократическо-либеральной части Белой армии. А.Кузнецов в своем анализе проводит монархическую линию, которой руководствуется и наша редакция.

+ + +
Я с самого начала хотел бы определить свое отношение к Белому движению, чтобы не быть ошибочно причисленным к его противникам, с которыми у меня нет ничего общего.

Я считаю Белое Движение последней яркой вспышкой патриотизма русских людей, которого нам ныне так не хватает. Я с почтением отношусь к памяти павших в рядах Белых армий, ибо они не на словах, а на деле показали всем нам, что значит «жизнь свою положить за друзей своих», и как можно любить Россию ради неё самой. Я убежден, что при всех ошибках и неправдах Белого Движения историческими правопреемниками России могут считаться только белые, а никак не красные и их последыши, хотя бы уже по одному тому, что белые вели борьбу за Россию, а красные за ее уничтожение. Наконец, если бы Господь определил мне жить в то время, то я бы примкнул к белым, а не к красным, ибо другого выбора у честного человека тогда не было. И, тем не менее, я убежден (и надеюсь далее показать это), что Белое Движение не могло спасти Россию, и его историческое поражение закономерно.

Переходя к разбору Вашей статьи (обращение к Д.Алферову здесь и далее. -- Прим. МИТ), прежде всего, должен сделать два замечания относительно неточно описанных Вами исторических событий.[1] Первое из них связано с личностью ген. Краснова и его участием в Гражданской войне. Наступление на Петроград в октябре 1917 он начал вовсе не по собственной инициативе, а по приказу Керенского, который, кстати, постоянно находился при его отряде. Всё это сам же ген. Краснов и описал в очерке «На внутреннем фронте». Так что, не умаляя сделанного ген. Красновым, нужно признать, что здесь имело место действие именно по приказу «презренного» Керенского. И вообще установившийся взгляд на ген. Краснова, как на участника Белаго Движения, мне представляется неверным. Белый - это человек чести, верный своему слову.[2] Ген. же Краснов, в бытность на посту донского Атамана, принципу чести открыто противопоставил принцип пользы, подлаживаясь в зависимости от обстановки то к немцам, то к союзникам, то к гетману, то к Добровольческой армии. Его откровенная ставка на казачий сепаратизм, отвержение идеи «Единой, Неделимой России» ставят его скорее в ряды таких борцов с большевизмом как С. Петлюра и атаман Семёнов. Собственно к белым я бы ген. Краснова не причислял.

Второе замечание касается ноябрьского переворота 1918 г. в Омске. Переворот этот был совершен не против правительства (в котором было всего 2 с.-р. и не одного с.-д.), а против Директории. Правительство осталось на своем месте, и из его состава подверглись аресту лишь два члена (те самые с.-р. Роговский и Аргунов). Адм. Колчак к перевороту не имел никакого отношения: все было совершено возглавителями местного казачества при негласном участии многих офицеров Ставки и некоторых членов правительства, а адм. Колчак был поставлен перед фактом и лишь по настойчивой просьбе членов правительства и в согласии с ними в целях недопущения анархии принял на себя верховную власть и звание Верховнаго Правителя.

Теперь я хотел бы подробнее остановиться на более существенных ваших утверждениях и основанных на них выводах, которые, по моему мнению, искажают историческую действительность.

1. О роли генн. Алексеева и Корнилова в событиях февральской революции.
Роль эта, увы, неблаговидная. Утверждать, как Вы это делаете, что участие этих генералов в революции объясняется «чужой искусно сплетенной ложью, а не собственной злой волей» нельзя. И вот почему. Хорошо известно, что клевета и ложь просто так к душам не пристают. Они всегда падают на подготовленную почву. В человеке должна быть какая-то внутренняя предрасположенность к клевете для ее охотного принятия.

Ген. Алексеев испытывал давнюю неприязнь к Государю. При всяком удобном случае он давал понять Государю, что тот ему, Алексееву «не доверяет», что уже само по себе оскорбительно (кстати, февральские события показали, что Государь как раз слишком доверял Алексееву). Такие, например, вещи как переписка с заведомым врагом Государя Гучковым, открытое обсуждение с чинами Ставки всевозможных сплетен и клеветнических измышлений о Государыне, а также демонстративное уклонение (в угоду «общественности») под предлогом «болезни» от государевых обедов во время приездов в Ставку Государыни (которая, по словам Вырубовой, «мучилась, не зная, что предпринять»), ясно показывают нравственное перерождение души ген. Алексеева. Сознательным заговорщиком он, безусловно, не был. Но все его действия в февральские дни, нравится нам это или нет, однозначно подпадают под понятие измены Государю Императору, и совершенно непонятно, причем здесь чья-то искусно сплетенная ложь. Мне не хочется тратить время и перечислять все факты, которых к настоящему времени скопилось столь много, что отрицать измену ген. Алексеева в отношении своего Царя невозможно.

Если, наконец, учесть, что наш Государь отличался редким обаянием и располагал к себе людей часто после нескольких минут простой беседы, то неспособность ген. Алексеева после столь продолжительного общения с Государем в Ставке преодолеть своих предубеждений к нему свидетельствует именно о «сознательной злой воле». О каком-то несознательном введении в заблуждение в данном случае говорить не приходится [3]. «Исправить содеянное в Феврале» ген. Алексеев никогда не пытался. Например, на совместном заседании Временного Правительства, Главнокомандующих фронтами и верхушки Петроградского совдепа 4 мая (оно было посвящено обсуждению пресловутой «Декларации прав солдата») ген. Алексеев так определил свое отношению к Февралю: «Не думайте, что 5 человек, выступивших здесь [в их числе был и ген. Алексеев - А.К.] не присоединились к революции. Мы искренне присоединились». Вообще в период времени с Февраля по Октябрь он показывал полную лояльность к существующему правительству, ограничиваясь, самое большее, словесными и письменными протестами [4].

Что же до ген. Корнилова, то он при всех своих личных честности, мужестве и рыцарственности был, конечно же, чисто республиканским генералом. Он смотрел на Государя и Государыню не как на священных Особ, а как на Верховного правителя Государства и его супругу, которым подобает оказывать соответствующие честь и повиновение, но не более того. Участие его в аресте Государыни -- несомненный и самый позорный факт его биографии. Да, в этом грязном деле он был подставлен как крайний правительством и при аресте Императрицы вел себя достойно. Но его назначение на пост Главнокомандующего Петроградским военным округом 2 марта по настойчивому желанию Родзянки не было случайным. Родзянко искал решительного, волевого генерала, не монархиста, а республиканца, который помог бы зарождающемуся республиканскому правительству овладеть положением в столице в создавшейся революционной сумятице. В дальнейшем ген. Корнилов показывал полное повиновение правительству [5], взаимодействовал и с совдепом, посетив «военную» комиссию последнего, где заявил, что он против «старого режима».[6] По умонастроению он оставался республиканцем (не в узко-партийном смысле, конечно) до конца своих дней.

Его, как и ген. Деникина, можно с полным основанием отнести именно к «февралистам». Доказательство тому: служебный рост этих генералов после Февраля[7]. Ген. Корнилов после побега из плена получил в сентябре 1916 г. под свое командование 25-й армейский корпус в Особой армии, а Февраль возвышает его до Главнокомандующего Округом. После отставки с этого поста ген. Корнилов последовательно занимает должности командующего 8-й армией, Главнокомандующего Юго-Западным фронтом и, наконец, Верховного Главнокомандующего. Сходен путь и ген. Деникина: с должности армейского корпусного командира он сразу становится начальником Штаба при Верховном Главнокомандующем ген. Алексееве, а в дальнейшем занимает посты Главнокомандующего Западным и Главнокомандующего Юго-Западным фронтами. И другие перечисленные Вами генералы, участники корниловского выступления (Лукомский, Марков, Романовский) в служебном отношении только выиграли от Февраля. Например, Лукомский стал вместо генерал-квартирмейстера Ставки, начальником ея Штаба, а Марков, будучи «тенью» ген Деникина, был сначала 2-м генерал-квартирмейстером Ставки, а потом занимал должности Начальника Штаба Западного и Юго-Западного фронтов.

Вплоть до корниловского выступления в августе 1917 все эти генералы сохраняли строгую лояльность к Временному Правительству, несмотря на то, что оно в результате кризисов уже дважды меняло свой состав, становясь все более левым. Поэтому когда Вы пишите, что «эти генералы попытались исправить содеянное [в Феврале] и выступили против революции», то это не соответствует действительности. Им незачем было выступать против Февраля, поскольку никакой трагедии в отречении Государя и приходе к власти ставленников «мировой закулисы» они не увидели. Ни разу потом и в ходе Гражданской войны, и даже после поражения в ней, ни один из них не сожалел о свершившимся в Феврале (по крайней мере, я не нашел ни одного свидетельства, кроме случайно обороненного ген. Алексеевым признания в том, что он не может себе простить, «что поверил в искренность некоторых людей, послушался их и послал телеграмму Главнокомандующим по вопросу отречения государя от Престола») и уж, тем более, не желал каяться в «февральском грехе», поскольку такого греха за собою не признавал. К этой упорной нераскаянности будущих вождей Белого движения я ещё вернусь, ибо в ней кроется один из источников поражения белых.

(Продолжение на следующих стр.)

2. Теперь же перейду к вашему описанию «корниловского мятежа». Вы ему придаете характер выступления «против февральского масонского Временного правительства». Это совершенно неверно.

Столкновение ген. Корнилова с Керенским, приведшее к столь печальным для России последствиям, было вызвано резким неприятием генералом «революционно-демократического» курса премьера и его советских сторонников, в котором Корнилов справедливо видел прямой путь к разрушению Армии и России. Это было чисто внутрифевральское, внутриреспубликанское столкновение по вопросу о допустимых пределах революционных преобразований.[8] Ген. Корнилов считал линию Керенского губительной. Но ни о каком отрицании политических последствий Февраля не было и речи. Контрреволюционером ген. Корнилов не был. После своего вступления в должность Верховного Главнокомандующего он в резкой, почти ультимативной форме потребовал от Временного Правительства принятия ряда мер для обуздания большевиков, восстановления боеспособности и самой элементарной дисциплины в Русской Армии, действовавшей на фронте, имея в виду возможность в дальнейшем распространения этих мер на всю территорию страны. Эту задачу ген. Корнилов собирался выполнять совместно с Правительством, а не в борьбе с ним. До самого последнего момента ген. Корнилов рассчитывал на поддержку министра-председателя Керенского. Введение военного положения в Петрограде и окрестностях было полностью согласовано с Правительством на переговорах ген. Корнилова с Савинковым в Ставке 24 августа, т.е. накануне событий.

Задача водворения порядка возлагалась на III-й конный корпус ген. Крымова, который подтягивался к столице опять же с согласия Правительства. В самый последний момент бесконечно ревнивый к своей власти Керенский потерял всякую способность разумно оценивать обстановку и, снедаемый непомерным честолюбием, опасениями утраты своего положения «вождя», и не знаю ещё какими недостойными побуждениями, пошел на разрыв с ген. Корниловым и, воспользовавшись первым подходящим случаем, объявил генерала «мятежником», тайно подготовлявшим свержение «законной власти», отрешил его от должности, чему ген. Корнилов не подчинился и т.д. Никакого «мятежа» ген. Корнилов не поднимал, а стал жертвой недостойных политических интриг Керенского. «Молниеносный» разгром его выступления лучше доказательство тому.

В связи с этим нужно коснуться роли ген. Крымова, которому Вы приписываете, чуть ли не сознательный срыв выступление ген. Корнилова. Неудача последнего связана вовсе не с предательством Крымова, а с полной неожиданностью обстановки, создавшейся после объявления «измены» ген. Корнилова, который был захвачен этим известием врасплох. Войска III-го Конного корпуса двигались на Петроград для защиты Временного правительства от большевиков, как это и разъяснялось чинам корпуса. После разрыва Керенского с Корниловым ген. Крымов призвал войска сохранять верность Верховному Главнокомандующему, но, убедившись в их неготовности и нежелании сражаться, а потом и выходе из повиновения, он в отчаянии покончил с собой, чего бы никогда не сделал, если бы действительно имел целью сорвать выступление ген. Корнилова.[9] Ему скорее было свойственно желание «переусердствовать», чем стремление препятствовать борьбе ген. Корнилова. Поэтому, не стоит отчислять ген. Крымова от Белого Движения. Напротив, он яркий представитель тех его участников, которые смотрели на русскую государственность без всякого понимания того, что в ея основе должны лежать Вера и Самодержавие.

3. О монархизме участников Белого Движения.
Этот монархизм следует признать весьма условным. Чаще всего, увы, он не шел дальше публичного распевания Национального Гимна «Боже, Царя храни!» с одновременным распиванием спиртных напитков в трактирах и ресторанах. Подлинных, непоказных монархистов (опять же не в узко-партийном смысле) в Белом Движении очень незначительный процент. Среди генералитета их число ограничивается тем списком, который Вы приводите в своей статье. К нему можно добавит ещё 5-6 имен, едва ли более. При этом монархизм, скажем ген. Иванова, заявившего после ареста в Киеве в середине марта «о своей готовности служить и впредь отечеству, ныне усугубляемой сознанием и ожиданием тех благ, которые может дать новый государственный строй», лично мне представляется весьма сомнительным.[10] Среди же офицерства старшего, а также младшего (между последними немалую долю составляли прапорщики выпуска 1916-17 гг., а это почти сплошь выходцы из семей либеральной и социалистической интеллигенции) и рядовых бойцов монархистов было ещё меньше. Это едва ли не поголовно «республиканцы». Возьмите воспоминания рядовых участников Белой борьбы[11], во множестве опубликованные в последние годы, в которых нет глубокомысленных политических рассуждений и обобщений, а просто описывается служба, быт, бои, фронтовые и тыловые будни добровольцев, где есть масса живых, невыдуманных зарисовок, и вам сразу станет ясно, что монархизм, как сердечный и душевный уклад, как умонастроение в Белой армии отсутствовал. [12]

Конечно, о монархизме белых писали многие, например ген. Деникин в своих «Очерках русской смуты» говорит о том, что «громадное большинство командного состава [Добровольческой армии - А.К.] было монархистами». Но это с его, ген. Деникина точки зрения, понимавшего монархизм весьма по-либеральному. В тех же «Очерках…», написанных не в 1917-м году, когда у людей всё помутилось в головах, а 5 лет спустя, он безответственно пишет о «липкой паутине грязи, распутства, преступлений», которая «ткалась в Царском Селе», о «грязи, которая покрыла министерские палаты и интимные царские покои, куда имел доступ грязный, циничный «возжигатель лампад», который «доспевал» министров», о том, что «Государь под влиянием кругов императрицы и Распутина решил принять на себя верховное Командование армией», т.е. повторяет все те расхожие либеральные штампы, которые сейчас просто больно и стыдно читать. О мученической кончине Государя ген. Деникин пишет, что ею он «заплатил за все вольные или невольные прегрешения против русского народа».

Естественно, что для человека с такими взглядами «монархистами» оказываются какие-нибудь Гучков, Пуришкевич или Шульгин. Поэтому очень важно понимать, что когда в воспоминаниях участников Белого Движения упоминается о том или другом человеке, что он «монархист», то это может совершенно не соответствовать действительности, поскольку сам автор воспоминаний очень часто о подлинной монархии имеет очень смутное представление.[13] Вообще, «республиканское» мировоззрение участников Белого Движения и добровольческий характер последнего тесно связаны, ибо способность самостоятельно, не ожидая указания сверху, принять ответственное решение и добровольно его выполнять, за редкими исключениями свойственна республиканской, а не монархической психологии, для которой немыслимо что-либо творить по своей воле, если на то есть (или пока ещё нет) ясно выраженная воля Государя.[14]

Конечно, в изгнании, в 1920-30-е годы многое было переосмыслено, и монархизм для многих стал сознательным, в подлинном, а не в опошленном революцией значении этого слова. Но вряд ли стоит переоценивать размах этого явления. Посмотрите безпристрастно на ту жалкую суету, которая велась вокруг «Императора» Вел. Кн. Кирилла Владимировича и «Вождя» Вел. Кн. Николая Николаевича. О первом неприятно даже и говорить. Его приход в Думу 1-го марта во главе подчиненного ему Гвардейского Флотского экипажа с красным бантом на груди, это не просто акт открытой измены, а нравственно низкий, безчестный поступок, которой должен был оттолкнуть от него любого порядочного человека. Однако в Зарубежье Кирилл Владимирович имел массу сторонников, которые искренно его поддерживали. Какова цена их монархизма? Я бы смело сказал - нулевая.

Ну, а что до Вел. Кн. Николая Николаевича … Теперь, когда становится доступным все больше и больше исторических материалов, с горечью приходится признавать, что в государственных делах этим человеком ничего кроме непомерного честолюбия не руководило. Его отношение к Государыне иначе как безчестным назвать нельзя.[15] Его поступки в отношении Государя, мягко говоря, верноподданническими также не назовешь. В отречении Николая II Вел. Кн. сыграл роль недостойную. Судя по всему, в тот момент он увидел возможность вновь вернуть себе утерянный им пост Верховного Главнокомандующего, и только этим соображением и руководствовался, подталкивая Государя к отречению. Главное - ни разу после он не раскаивался и не сожалел о содеянном. И вдвойне горько, что лучшие наши люди (например, ген. Врангель, проф. И.А. Ильин), уже находясь в эмиграции, «ориентировались» на Великого Князя, почитая его каким-то столпом монархизма. Нашло тогда, видимо, на всех русских людей какое-то помрачение. Поэтому приводимые Вами 85 % сочувствующих монархии, едва ли отражают совершившийся в душах людей поворот к монархическому правосознанию. Цифра эта должна быть уменьшена раз в 10.

4. О стихийности в революции и отношении народа к белым.
Я не могу согласиться с Вашей постановкой вопроса, заключающейся в том, что русский народ, соблазненный «свободами» и возможностью безнаказанно грешить, не поддержал белых, в чем и была главная причина поражения Белого Движения и даже, как Вы пишете «всей русской трагедии ХХ века».

Революционная стихия это, конечно, страшная сила. Но стихия или, проще говоря, толпа никогда ничего не решала и не могла решить в исторических событиях. В истории решающую роль всегда играет активное меньшинство, составляющее едва ли более 5 % населения страны, а толпа просто следует за тем, кто кажется ей более привлекательным, а часто просто за более сильным, за тем, кто одолевает. И в этом смысле Гражданскую войну мы должны воспринимать как вооруженную борьбу русских патриотов (белых) с марксистами-интернационалистами (красными) на фоне разбушевавшегося океана народной стихии, по отношению к которой обе борющиеся группировки составляли численно очень незначительную величину. Эта народная толпа в зависимости от обстановки примыкала то к нам, то к большевикам, но ни мы, ни они не могли рассчитывать на ея твердую поддержку. Это верно, что развращенной революцией толпе очень нравилась большевистская вседозволенность и возможность жить, удовлетворяя свои самые низменные страсти. Но с другой стороны ей очень не нравились ЧК, насильственная мобилизация в РККА, повсеместный голод, тиф и отбор «излишков» хлеба продотрядами, что сопровождалось непрерывными восстаниями с 1918 по 1922 год. Во всех этих случаях «стихия» оборачивалась против красных.

Вообще, когда большевики занимались разрушением Русского Государства, «стихия» была за них, но когда в ходе той же Гражданской войны они стали организовывать свое собственное тоталитарное государство, которое тоже предусматривает известную дисциплину, подчинение и повиновение начальству, то «красную стихию», якобы сочувствовавшую большевизму, приходилось приводить к порядку самым безчеловечным, жесточайшим террором, не виданным дотоле в истории. То, что ставку нельзя делать на «стихию», красные поняли очень рано. Именно поражения, наносимые малочисленными, но дисциплинированными белыми отрядами, превосходящим их численно на порядок разнузданным красногвардейским бандам (зимой 1917/18 гг. на Дону и в 1-м Кубанском походе), вынудили большевиков отказаться от ставки на «стихию». Она просто несовместима с тоталитарным государством, которое не допускает не только никакого своеволия, но даже и самостоятельной мысли. Поэтому Ленин и Троцкий очень быстро поняли, что «стихийность» хороша, когда она направлена на разрушение, и совершенно нетерпима в грядущем коммунизме.

С другой стороны приход белых сопровождался не только возвращением нетерпимого для толпы «начальства».[16] Белые приносили нормальные суд, школу, медицинскую помощь и возможность беспрепятственно торговать теми же «излишками» на городских базарах. Голод на занятых нами местностях отсутствовал. Денежное обращение и транспорт при всех недостатках стояли гораздо выше большевицких. Все эти явления не могли не быть привлекательны толпе.[17] Поэтому исход вооруженной борьбы белых с красными определили не стихийные шатания народной толпы. Вооруженным воплощением последней были, конечно, не белые и не красные, а зелёные. Гораздо правильнее утверждать, что борьба белых с красными протекала при полном равнодушии или расчетливом ожидании подавляющего большинства населения России, желающего только примкнуть к победителю и продолжать свою «спокойную» жизнь. Поэтому неверен Ваш вывод, что красное дело «обращалось к низменным человеческим страстям и соблазняло земным раем в случае победы». Все это очень вожделенно для толпы, но сражаться за это она никогда не будет,[18] предпочитая всё это получить даром, а если такой возможности нет, то будет дезертировать. Самое большее, на что можно рассчитывать, это соблазнить эту толпу на однократный вооруженный грабеж, но никакими посулами (ни самыми возвышенными, ни самыми низменными) ее нельзя убедить воевать (т.е. нести ежедневную тяжёлую боевую службу). Мне представляется что ген. Деникин близок к истине, когда пишет, что «мы слишком злоупотребляем элементом стихийности как оправданием многих явлений революции…».

Коммунизм и ГУЛАГ - это действительно Божья кара русскому народу, но бедствие это постигло нас вовсе не за отказ «отозваться на призыв Белого Движения», а за Февраль, за отказ от своего исторического призвания. Что же до отношения народа к белым, то она весьма точно описывается формулой сочувствие, но не содействие. К красным же народ не имел ни малейшего сочувствия и подавно не желал им содействовать. А иначе из 3,5-миллионной Красной армии (осень 1919 г.) не находилось бы в тылу «для поддержания революционного порядка» 2,5 млн. солдат.[19] Иначе не работали бы на полную мощь ЧК и ЧОН, уничтожая русских людей тысячами ежедневно.[20] Иначе не потребовалось красным заводить в Москве Комитет по борьбе с дезертирством, которое всегда было повальным, и за которое этот комитет беспощадно карал смертью, взятием в заложники семьи дезертира (или разстрелом ее, если человек бежал не в тыл, а по ту сторону фронта). И если при всех зверствах большевиков народное сочувствие к белым не перешло в содействие, то не только и даже не столько разнузданность народной толпы тому причиной.

В конце концов, в условиях Гражданской войны более чем на сочувствие ни одна из противоборствующих сторон рассчитывать не имеет права [21]. Гражданская война, что бы там ни говорить, это братоубийство, т.е. состояние противоестественное, поэтому огромное большинство населения инстинктивно стремиться уклониться от этой борьбы. Для добровольного участия в такой войне требуется либо высочайшее чувство патриотизма и ответственности за судьбу своей Родины (как у белых), либо полное порабощение души сатанинскими началами (как у красных, нашедшее свое высшее воплощение у палачей ЧК). Ясно, что этими качествами будет обладать заведомое меньшинство населения. Поэтому когда тот же ген. Деникин в оправдание поражения ссылается на отсутствие патриотизма у простого народа, то это недостойный приём, и позднее я покажу, почему это так.

Мне также представляется неправильным, противопоставляя белых красным, говорить о борьбе идеи и стихии. «Красное» движение это отнюдь не стихийное, а очень продуманное, организованное движение, имевшее свою «идею», программу и политическую партию задолго до революции и Гражданской войны. Белое же Движение было борьбой не за идею, а просто за Россию, было скорее совестным порывом сердца, и осмыслило идейные основы своей борьбы уже в изгнании, многие годы спустя.

5. О роли масонства в Белом Движении и вообще о зависимости последнего от закулисных сил.
Вы пишите, что «масонство, внедрившееся в Белое Движение … не смогло поставить его под свой контроль». Это утверждение является ошибочным, уже хотя бы только потому, что по масонским понятиям - внедриться, это уже и значит, в определенной мере поставить под контроль. Наша зависимость от иноземных и нерусских сил в ходе Гражданской войны была слишком явной, чтобы ее не замечать. [22] Прежде всего, это касается поставок иностранными державами вооружения и военного имущества, которые мы могли получить только от них по причине того, что наши военные склады и подавляющее большинство военных заводов остались на территориях, занятых большевиками. Но любая военная помощь (от танков до солдатских подштанников) оказывалась союзниками под условием громогласных заявлений о «демократическом курсе» белых правительств. Заявления эти делались постоянно всеми нашими правительствами, они содержали полный набор «либерально-демократических» принципов, выполнение которых обеспечило бы гибель исторической России гарантированно. В некоторых случаях мiровая закулиса требовала не только словесных заверений, но и осуществления их на деле. Фактически военными поставками «союзники» и стоявшие за их спинами мiровые силы зла (среди которых виднейшая роль принадлежала масонству), держали нас за горло.

Та же картина наблюдалась и в вопросе о международном признании белых правительств. Ни один из белых вождей не нашел в себе мужества отвергнуть домогательства иностранных держав, обусловливавших свое признание изданием разного рода деклараций о «народоправстве», соблюдении в будущей России «прав национальных меньшинств» и т.п. либеральной галиматье, а наоборот шел навстречу этим домогательствам. Если это и не есть полный контроль, то и независимостью назвать это никак нельзя. Во всяком случае, это та несамостоятельность, больше которой мiровой закулисе часто и не нужно. Полного контроля и подчинения она ищет очень редко.

Но кроме этой косвенной зависимости нельзя не видеть, что и на деле белые правительства сплошь состояли из «февралистов» (в том числе и масонов), т.е. людей для которых борьба с большевиками при всех обстоятельствах не должна была привести к отмене «завоеваний» Февраля. Вы пишите, что роль правительств была вспомогательной, и не они определяли направление и цели борьбы. Во-первых, это верно лишь отчасти, потому что в руках этих правительств находилась организация жизни в тылу, а в Гражданской войне тыл имеет ничуть не меньшее значение, чем фронт. А во-вторых, и это главное, кто как не эти полумасонские-полуфевральские правительства должны были бы заняться обустройством русского государства после освобождения России от большевиков. Наши вожди от этой задачи отказались сознательно («непредрешенчество»[23]). Ген. Деникин, например, в полушутливой форме так говорил посетившим его представителям к.-д. партии, которые требовали от него объявить свою «программу»: «моя программа сводится к тому, что восстановить Россию, а потом сажать капусту».

Шутки шутками, но в этих словах содержится не что иное, как сознательная готовность отдать плоды победы над красными кому угодно, хотя бы и закулисным политиканам, чья деятельность уже однажды погубила Россию. Будущие судьбы страны спокойно отдавались в руки людей, которые либо прямо действовали по указке врагов России, либо искренне полагали, что «неискаженный» Февраль - это и есть высшее благо для нее. И тот факт, что эти правительства оказались «февралистскими», несмотря на то, что их персональный состав лично подбирался ген. Деникиным, адм. Колчаком и бар. Врангелем, как раз и доказывает политическую близорукость наших вождей. Обмануть-то их (вопреки тому, что Вы утверждаете) как раз и было легко, и именно в силу их принадлежности к военной среде, которая очень плохо разбиралась в закулисных политических комбинациях. У наших вождей была острая неприязнь к социалистам левого толка. Их «нажиму и посулам», как Вы пишите, они действительно не поддавались. Но согласитесь, что кроме социалистов у России достаточно врагов и других оттенков, которых белые не умели распознавать.

И в связи с этим к вопросу о том на кого: на красных или на белых сделало в Гражданской войне ставку мiровое масонство. Ответ здесь может быть один: мiровое масонство однозначно сделало ставку на сокрушение Русской Монархии. Эта цель была достигнута ещё в ходе Мiровой войны. После этого, после взятия «Удерживающего» мiровую закулису в принципе устраивал и «красный», и «белый» вариант, лишь бы не один из них не привел к восстановлению русского Православного Царства. И далее я покажу, почему с этой точки зрения мiровому масонству нечего было опасаться победы белых. Поэтому оно расчетливо поддерживало то нас, то большевиков, имея главной целью нанести России как можно больший ущерб.

6. Наконец о связи Белого Движения с Русской Церковью.
В этом вопросе я разбираюсь слабо. Но, по моему мнению, Белое Движение в лице его вождей союза с Церковью не искало. Считалось, что Россия, за которую ведется борьба, сама по себе, а Церковь сама по себе. Собственно, христианские идеи в основу Белого Движения никогда не клались. Но и Церковь наша, как мне кажется, в те годы была безнадежно больна «феврализмом» и потому фундаментом борьбы с красными едва ли смогла бы послужить. Отношение наших иерархов и даже Поместного Собора (а это уже голос всей полноты Церкви) к февральской катастрофе, аресту и гибели Государя ныне уже хорошо известно. Не хочется вновь приводить известные факты или высказывания церковных деятелей, которые показывают, что при тогдашней духовной незрячести и немощи Церкви благословение ею Белого Движения вряд ли бы помогло последнему.

СНОСКИ:
[1] Попутно отмечу две ошибочно указанные Вами даты: ген. Корнилов бежал из плена, не в ноябре, а в августе 1916 г; Троцкий стал председателем Петроградского совдепа лишь в сентябре 1917 г., после освобождения из тюрьмы, в которой он и находился во время корниловского выступления.

[2] Этим, кстати, в значительной степени объясняется противоестественная верность белых вождей западным союзникам, даже тогда, когда всем стало ясно, что Европе сильная национальная Россия не нужна и прямо опасна.

[3] В этом отношении особенно показательно обращение ген. Алексеев с Государем после отречения последнего. Например, запрет на распространение прощального приказа Государя по Армии или сокрытие от Государя готовящегося его ареста, заранее известного ген. Алексееву, показывают невозможность объяснения его поступков одним только заблуждением и «доверчивостью».

[4] Иной раз эта лояльность принимала весьма двусмысленные формы, как, например, участие ген. Алексеева в «ликвидации» корниловского выступления, когда он согласился принять должность начальника Штаба Ставки Керенского.

[5] Его отставка последовала лишь после того, как совдеп своим постановлением лишил Командующего округом права распоряжаться войсками, чего ген. Корнилов перенести, естественно, не мог.

[6] Невозможно представить, чтобы ген. Корнилов унизился до лицемерия и притворства и говорил не то, что думал.

[7] Подлинные противники февральского режима (как ген. гр. Келлер) или хотя бы просто неугодные ему (ген. Лечицкий, ген. Гурко, ген. Каледин, адм. Русин, Вел. Кн. Ник. Николаевич и др.) вынуждены были подать в отставку или были выставлены Гучковым из армии вскоре после Февраля.

[8] Само же корниловское движение представляло собой республиканское движение той части русского офицерства и общества, которая ясно видела, что политическая деятельность Керенского и его советского окружения явно ведет русскую армию к поражению в войне, а Россию к гибели. Оно не было противофевральским, а представляло собой попытку, не отрекаясь от Февраля, изменить гибельный политический курс правительства на правильный. Это важно подчеркнуть, потому что Белое Движение имеет своим истоком и неразрывно связано с корниловским движением лета-осени 1917.

[9] Вообще, ген. Крымов был одним из самых решительных «февралистов» (в смысле готовности к активным действиям) он подготовлял дворцовый переворот против Государя, он же и предлагал в марте 1917 ген. Корнилову «расчистить» распоясавшийся Петроград «одной дивизией», что более осторожный ген. Корнилов отклонил.

[10] Солженицын в «Красном колесе» весьма нелестно описывает деятельность ген. Иванова во время февральских событий, не знаю насколько он прав. Вообще, монархизм очень многих наших военных весьма точно определил адм. Колчак, отвечая во время допросов в Иркутской тюрьме, что он «до Революции 1917 года» был монархистом и не мог быть республиканцем «потому что такого не существовало в природе». Только и всего.

[11] Для примера сошлюсь на «Дроздовцы в огне» Туркула, «Последние юнкера» Ларионова, «Русская судьба» Жадана, «Не судимы будем» Мамонтова, «Девятнадцатый год» Кривошеина (сын знаменитого А.В. Кривошеина, позднее советский «архиепископ» в Западной Европе), «Ледяной поход» Р. Гуля, «17 месяцев с дроздовцами» Венуса (два последних, правда, являются попутчиками Белого Движения, совершенно чуждыми его духу).

[12] Попутно эти воспоминания обнаруживают и другую несколько неожиданную сторону Белого Движения: очень неглубокую религиозность его участников, которую не может обострить даже постоянная близость смерти.

[13] Это несколько напоминает положение дел в МП, где каждый гордо называет себя Православным, но где действительно православных христиан ещё надо поискать.

[14] Отмечу, что отрицательными чертами «добровольческой» психологии являются именно своеволие, нежелание признавать над собою авторитетов, самонадеянность. Это часто вредило Белой борьбе, когда некоторые ее участники воевали по правилу: «иду в армию добровольно, служить буду в той части, в которой желаю, подчиняюсь начальникам постольку-поскольку, снабжаюсь, как и где хочу, веду бой, как нахожу нужным, по своему разумению».

[15] Имею ввиду все эти намеки и угрозы Распутина повесить, Императрицу заточить в монастырь и т.д.

[16] Вспомните, например, с каким неподдельным ликованием встречало население Харькова, Царицына, Екатеринослава, Киева, Одессы, Курска вступление в эти города наших войск! Люди приветствовали друг друга возгласами «Христос Воскресе!». А в деревнях наш приход сопровождался тем самым колокольным звоном, за который большевики зверски расправлялись с духовенством. Укажите мне хотя бы один пример, когда праздничным колокольным звоном встречали красных! Это ли не свидетельства именно «стихийного» неприятие красного владычества?!

[17] Очень показательна в этом смысле статистика, например, о дезертирстве из рядов воющих армий, о добыче угля в Донецком бассейне при белых и при красных, об инфляции денежной массы и т.п., которая показывает, что решительно по всем показателям (кроме расстрелов) красный режим и сравниться не мог с белым.

[18] Оставляю в данном случае в стороне вопрос о принуждении, в отношении которого белые с красными находились в неравных условиях: у них всегда под рукой был «безпощадный массовый террор» (Ленин), а у белых угроза … законом.

[19] Ген. Деникин на территории с населением до 40 млн. человек обходился Государственной Стражей (полицией) численностью … 100 тыс. человек.

[20] За первые 5 лет большевизма уничтожалось ежегодно до 1,5 млн. человек.

[21] Да и сочувствие или несочувствие народное весят всё-таки не очень много. Не перед людьми, а перед Богом даем мы ответ за всё. Были бы правы перед Богом - одолели бы большевистскую рвань, хотя бы и при полном (чего никогда не было) несочувствии народном, потому что Христа бы имели своим помощником.

[22] Самый, по-моему, яркий пример - требование английского ген. Марша сформировать за 6 часов из числа лиц им самим подобранных правительство Северо-западной области и признать «полную независимость Эстонии» под угрозой немедленного прекращения снабжения Северо-западной армии, что в тех условиях было равносильно ее уничтожению. Как известно, ген. Юденич, ввиду полной безысходности положения, это требование принял.

[23] Государственно-политическая неопределенность вождей Белого Движения, нашедшее свое выражение в пресловутой формуле «непредрешенчества», губительно сказалась на результатах вооруженной борьбы с большевиками. Итогом такой идейной неопределенности неизбежно должно стать положение, когда воля «непредрешенца» оказывается в сильной зависимости от воли окружающих его людей и организаций, которые давно и вполне определились со своими целями и планами. О «непредрешенчестве» я ещё буду говорить отдельно.

(Окончание в Части 2-й Первого письма [1])

Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ
  http://archive.archive.apologetika.eu/

URL этой статьи:
  http://archive.archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=731

Ссылки в этой статье
  [1] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=732