(Окончание. Начало см. в Части 1-й Первого письма [1])
Теперь, подходя ближе к рассмотрению причин поражения белых, необходимо остановиться на мировоззрении участников Белого Движения, в особенности -- его вождей. Их взгляды, о которых мы знаем достаточно хорошо, имели определяющее значение, потому что в ходе Гражданской войны Белое Движение свелось к вооруженной борьбе с большевиками, решающая роль в которой принадлежала Армии. Но Армия по своей структуре глубоко иерархична, и позиция вождя Армии часто весомее желаний десятков и сотен тысяч его подчиненных[24] (разумеется, если в Армии сохраняется хоть какое-то подобие дисциплины).
При первом же самом беглом ознакомлении с воззрениями вождей Белого Движения становится ясно, что это движение было начато людьми, которые в глубине души примирились с Февралем. Падение православной монархии не воспринималось ими как нечто непоправимое, невосполнимое, без чего историческое бытие русского народа не может продолжаться. Они вполне искренно считали, что существование России просто продолжится в какой-то иной форме. А между тем, бесполезно начинать борьбу за Россию, не имея ввиду возстановить ее как Православное Царство.
Ни ген. Корнилов, ни ген. Алексеев, ни ген. Деникин, ни адм. Колчак, в значительной мере даже и ген. Врангель не понимали того, что только монархия (притом подлинная, а не показная, декоративная) построила Империю, что Россия может расти и развиваться только как Православное Царство, с падением которого неизбежно должна, не задерживаясь ни на каких промежуточных ступенях, скатиться в пропасть большевизма.
Практически такое мировоззрение проявлялось в следующем:
1) Все революционное зло приписывалось Октябрю, без понимания того, что Октябрь порожден Февралем.
2) Россия стала пониматься как самодостаточная, высшая ценность в отрыве от понятий о Вере и Монархии, без которых Россия немыслима.
3) Вопрос о государственном устройстве России после свержения большевиков сознательно обходился. Была выдвинута формула «непредрешенчества», согласно которой русский народ сам должен был определить будущую форму правления.
Рассмотрим подробнее эти три положения, последовательное применение которых погубило Белое Движение.
1. Крушение исторической России (и Вы правильно пишете об этом со ссылкой на Солженицына) произошло не в Октябре, а в Феврале. Причем свершилась не какая-нибудь, как пишут в советских учебниках, «смена общественно-политического строя», а произошло событие эпохального, апокалиптического масштаба - был «взят от среды Удерживающий». Тогда, конечно, осознать религиозный смысл совершающегося было трудно, и винить вождей Белого Движения за отсутствие духовной прозорливости нельзя.[25] Но понять, что Октябрь и Февраль это два звена одной цепи, и что никакая борьба с большевизмом, которая (хотя бы частично) признает Февраль, не будет иметь успеха, это, повторяю, понять было можно.[26] Белое Движение отрицало всю ложь революции, кроме самой главной: оно признавало падение православного Царства. Белое Движение - это попытка осуществить «чистый» Февраль - без керенщины, без совдепов, без грабежей и насилий, без «декларации прав солдата» и приказа №1, без «мира без аннексий и контрибуций», без подыгрывания сепаратизмам и национализмам, без нового стиля и новой орфографии, без красного знамени и, конечно, без красного Октября и его последствий. И неудача этой попытки доказала, что никакой другой альтернативы большевизму кроме Православной Самодержавной монархии не существует. Белое движение вовлекло в свою орбиту людей, которые никак не хотели признать, что февральская катастрофа неизбежно должна привести к большевизму. Свою борьбу против большевиков они не хотели распространить до борьбы с Февралем. Такую борьбу можно уподобить срезанию сорняков, с оставлением в земле их корней. Понятно, что таким путем очистить нашу родину от заполонившего её «красного» бурьяна было нельзя.
Всякий, принявший Февраль, неизбежно должен принять и Октябрь.[27] Утверждать иное - значит обманывать себя. Оставаясь в рамках Февраля, нет никаких оснований считать советскую власть незаконной.[28] Нет у нас в таком случае и никаких оснований осуждать генералов и офицеров, перебежавших к большевикам. Они в таком случае просто «исполняли свой долг», «служили Отечеству» при Царе ли, при Временном правительстве ли или при большевиках. Победить красных было возможно только в том случае, если бы их абсолютной лжи была бы противопоставлена полная правда, а не лукавая полуправда. Надо было покаяться в «февральском грехе», совершенном всеми вместе и каждым в отдельности, начиная от Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего ген. Алексеева[29] и Святейшего Синода, отменившего поминовение Государя, до унтера Волынского полка Кирпичникова и какого-нибудь деревенского попа, который вышеозначенное постановление исполнил. Этого сделано не было. В грехе Февраля не раскаялся никто.[30]
В крушении России многие были готовы винить кого-угодно: большевиков, немцев, чехов, эсеров, союзников, своих вождей, интеллигенцию, простой народ, Керенского, Распутина, Милюкова, Гучкова, Государыню и т. д., -- только не себя самих. Даже в 1922 г., после поражения и изгнания ген. Деникин записал в своих «Очерках…» о себе и других основателях Белого Движения: «то русское офицерство, с которым я был единомышлен, не хотело отнюдь отмены революции [февральской - А.К.]». Теперь можно только скорбеть о таком умонастроении наших вождей, которое полагает, что без покаяния за Февраль Господь будет помогать нам в борьбе с большевиками. Совершив отступничество в Феврале, и не раскаявшись в нём, белые были обречены на поражение в Гражданской войне. Образно говоря, тот уличный бой, который вел на Литейном проспекте 27 февраля 1917 г. полковник Кутепов, первый бой Гражданской войны, был в то же время и последним боем, в котором могла быть одержана победа над революцией.
Поэтому бороться с большевиками, признавая правомочность совершившегося в Феврале, безнадежное дело. Это попытка совместить несовместимое: не отказываясь от революции, избежать «нежелательных» ее последствий, которые, однако, неизбежно должны наступить, как неизбежно появление трупных пятен на теле умершего человека.
Белое Движение убедительное свидетельство невозможности победы над революцией на путях признания последней. И здесь я опять не соглашусь с Вашим утверждением о том, что в ходе Гражданской войны Белое Движение постепенно изживало остатки «феврализма». Ваш пример о смене Уфимской директории правительством адм. Колчака, а его -- Земским Собором 1922 г. во Владивостоке как пример «поправения» Белого Движения представляется мне неубедительным. Сделанный Вами вывод был бы верен, если бы между этими тремя правительствами существовала внутренняя преемственность[31]. Этого не было.
Правильнее посмотреть за изменениями правительственного курса в один период белой борьбы. Тогда получится совершенно иная картина. Ген. Деникин начинал как единоличный правитель на Юге России, имевший при себе правительство, ответственное только перед ним, а в начале 1920 г., потерпев серьезные военные неудачи, стал сдавать позицию за позицией: сначала учредил «Совещание по законодательным предположениям», затем пошел на ряд поблажек самостийному казачеству (особенно жалко выглядевших после проявленной им твердости при обуздании большевиствующей Кубанской Рады в октябре-ноябре 1919 г.), в общем, вступил на погибельную дорожку «уступок», которая, в конце концов, привела к созданию «ответственного министерства» с фактическим самоупразднением диктатуры Главнокомандующего, в ведении которого оставались чисто военные вопросы.
Этот гибельный путь, естественно, ничего не спас, самостийников не умиротворил, развал фронта не предотвратил, а лишь уничтожил последние остатки доверия к ген. Деникину в армии. Подобно и адм. Колчак для исправления неудач на фронте прибег к ограничению диктатуры в тылу, объявил о созыве «Государственного Земского совещания» (та же Учредилка под благовидной вывеской), заменил премьер-министра Вологодского «левым» Пепеляевым (который по вступлении в должность начал переговоры с полубольшевицкой оппозицией о вхождении в кабинет), т. е. предпринял как раз те никуда негодные меры из демократического арсенала, которые могли лишь ускорить гибель. Неудачи в борьбе с большевиками вожди Белого Движения пытались исправить именно такими мерами, которые уже в свое время привели к воцарению большевизма. Это свидетельствует с одной стороны о непонимании ими причин и истоков охватившей Россию смуты, а с другой стороны подтверждают бессилие Февраля перед Октябрем[32].
Белое Движение это движение той части русского общества, которое искренно любило Россию, но при этом приняло (признало) революцию и Февраль, Россию собственно и погубивших. В этом я вижу главный источник всех неразрешимых противоречий Белого Движения и основную причину его поражения и трагического конца. Что же до ген. Врангеля, то он, как это не покажется Вам странным, пошел по этому пути ещё дальше. На его политику в 1920 г. у нас сложился очень благожелательный взгляд. Считается, что ген. Врангель предпринял как раз те меры, которые, будучи осуществлены вовремя, обеспечили бы победу над большевиками. В действительности же основная мысль ген. Врангеля лежала в неверной плоскости, и его реформы - это попытка перехватить в деле революционных преобразований инициативу у большевиков, лишив силы и привлекательности их заманчивые обещания, т.е. попытка действовать на путях признания революции. Но на путях признания революции спасти Россию было нельзя, поскольку гибель России как раз и принесла революция. Россию могла спасти только реставрация, понимаемая, конечно, не только внешне и формально, а и духовно.[33]
2.Русский народ имеет исключительную историю в том смысле, что свою государственность (и неразрывно связанный с нею патриотизм) он получил как итог принятия христианской веры и монархического образа правления. Собственно говоря, историческое русское государство, Историческая Россия основана Православной верой и самодержавной Монархией, и вне их она просто немыслима. Все это обобщенно выражено в нашей известной триаде «Православие, Самодержавие, Народность» и воинском призыве «За Веру, Царя и Отечество!», причем последовательность слагаемых этих призывов отнюдь не является случайной: во главу угла ставится Вера, естественным дополнением которой становится Монархия, и уже на их основе складывается Отечество и органически вырастает русский патриотизм («народность»).
Победить красных, восставших на Историческую Россию, могут только те, кто верен этой Исторической России, которая есть Самодержавная монархия, ограждающая Православную веру русского народа и способствующая его вхождению в Царство Небесное, а также его земному благоустройству, если последнее не противоречит первому.
Так ли белые понимали Россию? Ген. Врангель, наиболее трезвый из всех наших вождей, так объясняет задачи белой борьбы: «революция разорвала два прежде связанных понятия о родине и о монархизме, и нужна длительная работа, чтобы в народном сознании оба эти понятия вновь слились воедино. Пока этот неизбежный процесс не завершится, … пока оба эти понятия не станут вновь однородными, … Армия будет жить только идеей Родины, считая, что ее восстановление является реальной, первоочередной задачей. ... Идея служения родине сама по себе так велика, диктуемые задачи так многообразны, что в ней, в этой всем понятной идее, надо искать то начало, которое должно объединить Армию, народ и все государственно-мыспящие и любящие родину элементы [выделение везде мое - А.К.].»
Ген. Врангель сознательно или неосознанно из триединой формулы «За Веру, Царя и Отечество!» оставляет только последнее слагаемое[34]. Показательно, что и ген. Деникин, расходившийся с ген. Врангелем почти во всем, держался таких же взглядов на Белое Движение. Когда вопрос о целях борьбы остро встал в Добровольческой армии (май-июнь 1918 г.), ген. Деникин выразился кратко и четко: «Я веду борьбу только за Россию». Через 1,5 года, уже накануне крушения, на заседании Верховного Круга в Екатеринодаре он повторил: «Форма правления для меня вопрос второстепенный… Но нисколько не насилуя совесть, я считаю возможным честно служить России при монархии и при республике».[35] Ген. Врангель и ген. Деникин лишь словесно выразили то, что являлось подсознательным убеждением большинства белых вождей и воинов. И Вера, и Царь не воспринимались белыми как самодостаточные ценности, а рассматривались лишь как часть России, как ея составляющие.
(Продолжение на следующих стр.)
Промыслом Божиим в ходе Гражданской войны в России решался вопрос - можно ли бороться за Россию, оставляя в стороне ее православие и самодержавие. Можно ли из призыва «За Веру, Царя и Отечество!» оставить только последнее слагаемое? Ответ дан отрицательный. Россия без Царя Богу не нужна. Россия пусть и с царем, но без Христа Богу не нужна тоже. Борьба «просто за Россию», которая мыслится чем-то отличным от православного Царства, безнадежна. Победителями в такой борьбе будут большевики - последовательные безбожники, отвергнувшие власть царя и уже, как следствие, возненавидевшие Россию. Россия будет существовать только как христианское Православное Царство или не будет существовать вообще. Поэтому всякая борьба за Россию должна быть борьбой за Православную Монархию. Белое Движение предприняло попытку создать какую-то иную Россию и потерпело неудачу.[36] Никакое движение, какими бы искренними побуждениями оно не руководилось, не сможет возродить Россию, если оно будет отрицать безусловную необходимость для существования России православной самодержавной монархии, и трагический исход Белого Движения - одно из самых ярких доказательств того, что Россия может существовать только в такой форме, а иначе в ней воцаряется большевизм «красного», «желтого» или иных оттенков. И не революция, как считал ген. Врангель, разорвала понятия родины и монархии, а, наоборот, искусственный разрыв этих понятий в сердцах и душах русских людей (и в первую очередь нашего образованного слоя, к которому относились и военные) привел к катастрофической революции.
Этот отрыв понятия Отечества от понятий о Вере и Царе и даже какое-то противопоставление первого последним наиболее поразительное место белого мировоззрения. Ту окрыленность, которое русское офицерство испытало при первом известии о февральском перевороте в надежде, что он даст возможность успешно закончить войну[37], сейчас просто изумляет, ибо кажется совершенно безспорным и очевидным, что именно Февраль уничтожал все имевшиеся предпосылки для победоносного окончания войны. Сейчас у нас просто не вмещается в голове, как можно было возлагать надежды на то, что переворот, который нес России сущую гибель, послужит ей во благо. Но такой вывод является естественным следствием разрыва триады «За Веру, Царя и Отечество!» и совсем неудивителен для людей, которые искренно не понимают, что без Православного Царя не только война и победа утрачивают всякий смысл, но и само историческое бытие России становится невозможным.
И если даже в изгнании непонимание этого сохранил самый выдающийся из белых вождей, то становится ясным, что Белое Движение не могло излечить Россию потому, что страдало теми же болезнями, которые убивали её: слабой религиозностью и отсутствием настоящего монархического правосознания.
Отсюда и неправильное понимание народного патриотизма. Ген. Деникин жалуется на отсутствие народного патриотизма, которое якобы помешало ему, Деникину «победоносно закончить» Великую войну, а затем освободить Россию от большевиков. Но понимал ли он и его сподвижники, что патриотизм покоится на православной вере и монархическом правосознании и, что русский народ, лишенный Веры и Царя, неизбежно должен лишиться понятия о совести, чести и долге и, как следствие, любви к Родине? В возглавляемой им борьбе ген. Деникин эти понятия о Вере и Царе отнюдь не хотел ставить во главу угла. Он призывал «бороться просто за Россию». Но для простолюдина, который не может в отличие от образованного человека понимать Родину не только сердцем, но и рассудком, эти слова вне Веры и Царя ничего не значат.[38] Без Христа и Царя для русского человека Россия - отвлеченное понятие. Ген. Деникин «забыл», что в июле 1914 года тот самый народный патриотизм, на отсутствие которого он сетует, проявился глубоко и сильно (90 % подлежащих мобилизации явились к воинским начальникам добровольно, не дожидаясь повесток). Куда же он подевался 5 лет спустя? Русский человек знал Царя и шел за ним; на этом покоился и его патриотизм. Когда же при соучастии единомышленников ген. Деникина у нас Царя не стало, то за ген. Деникиным народ не пошел, потому что в его глазах никакой генерал, пусть и «царский» (хотя какой же ты «царский», если Царя больше нет?) Царя заменить не может.
Мне вообще очень непонятно это стремление основную вину за сатанинскую революцию возложить на русский народ. Вина народная в воцарении большевизма не очень-то велика и по-человечески вполне понятна. Да, народ развратился. Но ведь не сам, а его развращали. Да, народ забыл Бога и с удивительным равнодушием отнёсся к убиению Царя. Но не в толще народной рождались безбожные теории и «анекдоты» о Государе и Распутине, не в деревенских избах печатались газеты и пакостные книжонки, отравлявшие души людей и истреблявшие в них всё святое. Так что не в народной психологии причина победы большевизма.[39] В нас дело. Нас-то кто развращал? Нас-то кто вовлек в измену Государю? От кого ген. Алексеев научился так пренебрежительно смотреть на своих Государя и Государыню? Понимал ли он потом, уже в ходе Гражданской войны, что без покаяния за соделанное, дело им начатое не будет иметь божьего благословения, а потому потерпит поражение?
3.Теперь о «непредрешенчестве», которое, в общем-то, неизбежно вытекает из двух предыдущих положений. Если мы принимаем формулу «бороться просто за Россию», а Россия, как мы установили, не может быть ничем иным как Православным Царством (чего наши вожди принципиально не желали признавать), то найти ответ на вопрос: что же такое Россия? - становится чрезвычайно затруднительным. Единственным выходом остается принять формулу «непредрешенчества», в просторечии сводившегося к формуле «главное - сбросить большевиков»[40].
Здесь необходимо сделать одну очень существенную оговорку, без которой рассмотрение этого вопроса будет искаженным. Дело в том, что вопрос о возможном государственном устройстве России для бойцов на фронте, для тех, кто сражался, решающего значения не имел. Люди шли в бой и на смерть по зову сердца, а не под влиянием рассуждений о «форме правления». Необходимость освободить Россию от ее поработителей заслоняла для них все. И борьбу эту белые вели не «во имя победы», а для спасения чести России. Сражаться с большевизмом надо было не для победы, а потому, что против этого нельзя было не сражаться. Успех или неуспех движения стоял для этих бойцов на втором плане. Поэтому объективные основания для появления «непредрешенческой» формулы в Белом Движении были.
Но для человека, поставленного во главе движения и просто обязанного представлять не только во имя чего, но ради каких конечных целей он ведёт борьбу, формула «непредрешенчества» более чем странна. Я повторяюсь, но если отбросить все отговорки, то она ничто иное, как безсознательная готовность после победы в войне вручить судьбу России в руки людей, для которых Россия лишь удобное поле для проведения своих честолюбивых замыслов. Диктатор, который не знает какая конечная цель его борьбы - идеальный случай для деятельности разного рода политических проходимцев, способных войти в доверии к вождю и, прикрываясь его именем, проводить свои планы. Непредрешенчество - это добровольный отказ решать судьбу России, сделанный людьми, более всего имеющими на это право (ибо они проливали свою кровь), в пользу людей, совершенно равнодушных к России, если не прямых её врагов. И когда ген. Корнилов пишет в воззвании, что «русский народ сам решит свои судьбы и выберет уклад своей новой Государственной жизни», а ген. Деникин, -- что «[русский] народ сам скажет чего он хочет», то наивностью этих заявлений можно только поражаться. Теперь, прожив ХХ век, мы очень хорошо знаем, что стоит за всеми этими красивыми словами, как делаются все эти «народные волеизъявления», «плебисциты» и «референдумы». Вся их техника именно так и построена, чтобы не дать народу «выразить свою волю».
Уже в ходе борьбы стало ясно, что отказ определенно заявить о своих взглядах на будущую Россию приводит к тому, что обустройством внешних форм существования России начинает заниматься всякая либеральная, демократическая и околобольшевистская накипь, приставшая к Белому Движению.[41] Уже в ходе борьбы появились политические дельцы, проникшие на различные государственные посты и, в конце концов, набравшие огромный вес и силу (явную и тайную). Нет никакого сомнения, что именно эти люди определяли бы в случае победы белых облик России. Если же ещё учесть, что и мiровая закулиса не сидела бы сложа руки, то становится ясно, что плодами победы белых воспользовались бы вовсе не те, кто своею кровью и жертвенностью эту победу обеспечил. [42]
Противостоять этому захвату плодов нашей победы людьми, чуждыми России, при той духовной слабости и дряблости Белого Движения, не сумевшего даже распознать главный источник революционного зла, не было никакой возможности. Слишком слабы были наши материальные и главное духовные силы, чтобы в период начинающегося Отступления (Апостасии) противостоять мiровой системе зла, затратившей огромные усилия и средства на сокрушение Исторической России и не желавшей допустить даже намеков на ее возрождение.
Поучительно в этой связи сопоставить Россию с Испанией, где в отличие от нас в сходных условиях победили белые патриоты во главе с ген. Франко. [43] Последний, в общем-то, выполнил нашу белую политическую программу: установил на переходный период национальную диктатуру, провел необходимые политические и социальные реформы, уничтожившие возможность повторения революционного взрыва, создал предпосылки восстановления монархии, наконец, передал власть королю, который до настоящего времени в христианском мiре является единственным монархом, обладающим хоть какой-то настоящей властью (имеет, например, право объявления войны и роспуска парламента). Но, несмотря на это, современная Испания прочно вовлечена в Новый Мiровой Порядок и стала одной из его шестеренок. Ген. Франко спас Испанию от Красного ГУЛАГа и не спас от Нового Мiрового Порядка. При всех необходимых оговорках (о разном духовно-историческом призвании России и Испании, об ущербности католичества в сравнении с Православием, о многоплеменном составе России и т.д.) такая же судьба после победы белых ждала бы и Россию. Было бы воссоздано государство, которое в основе своей разительно бы отличалось от советского ада и в то же время не имело бы духовной преемственности с Исторической Россией. Это государство оказалось бы неспособным защитить Россию от Нового Мiрового Порядка и в конечном итоге привело бы Россию к тому же жалкому состоянию, до которого ныне довел Россию большевизм.
Если это сравнение кажется неубедительным, то давайте тогда просто попытаемся представить на основании всего вышеизложенного, каков был бы облик России после победы белых. С учетом того, что вождями Белого Движения Февраль и его последствия принимались, а возрожденная Россия мыслилась в отрыве от Православия и Самодержавия, как нечто отвлеченное, не имеющее четких границ и форм, каковые и должны были быть установлены «самим народом» на основе неизвестно каким образом организованного волеизъявления. Ген. Деникин уверен (Статья «Кто спас Советскую власть от гибели») что при таких условиях «после неизбежной кратковременной борьбы разных политических течений, в России установился бы нормальный строй, основанный на началах права, свободы и частной собственности». Не знаю, что имел ввиду ген. Деникин под «нормальным строем». Но теперь, с высоты исторического опыта мы и сами можем довольно точно описать состояние России после свержения большевиков, или, как пишут современным казенным языком, «нормализации положения»:
Политическая жизнь страны попала бы в руки повылезавших из разных щелей политиканов, которые, прикрываясь «волей народа», приводили в действие свои закулисные планы, губительные для России. Эти политиканы к тому же были бы несамостоятельными, а зависели бы от зарубежных кругов и тайных сообществ. Скорее всего, Россия превратилась бы в какую-нибудь либерально-демократическую республику, наподобие США или западноевропейских стран (может быть, и с опереточным «монархом» во главе), в которой бы соблюдались «все права и свободы человека», живущего бездуховной жизнью, в сытую, довольную, материально обеспеченную страну - готовый кирпичик для грандиозного здания Нового Мiрового Порядка.
С точки зрения хозяйственного уклада мы имели бы капиталистическую экономику, в значительной мере подчиненную мировому финансовому капиталу, главным образом еврейскому.
В международном отношении мы оказались бы в сильной зависимости от ведущих мiровых держав и закулисных сил, когда русское имя стояло бы очень низко[44]. Не исключена была возможность отторжения от России целых областей (Прибалтийского края, Приморья, Закавказья, м.б., Белоруссии, Молдавии).
Во внутренней жизни страна была бы раздираема межнациональными противоречиями и племенной враждой, ибо межнациональный мир в России возможен только под властью христианского монарха.
Короче говоря, та «эволюция», которая проделана «Российской Федерацией» за 1992-1999 гг. была бы проделана не за 8, а за 80 лет - вот и вся разница. Такая Россия Богу не нужна. Она Ему может быть не менее отвратительна, чем большевистская ленинско-сталинская Совдепия. Поэтому Господь и попустил большевикам взять верх.
Таким путем, может быть, открывалась перед русским народом последняя возможность - пройдя через ад коммунизма и вынеся из перенесенных испытаний духовные уроки - вернуться на свой исторический путь, на который он был позван Господом 1000 лет назад. Белая победа, видимо, означала возвращение от Октября к Февралю, а это был бы путь через постепенное разложение и гниение к окончательной духовной смерти русского народа и исторической России. На этом пути, видимо, для белых никаких надежд на спасение не было, а большевистский путь - путь Голгофы – давал хоть какую-то надежду.[45]
Русский народ в своей истории был призван Богом совершить нечто большее, чем просто создать «Единую, Великую, Неделимую Россию!» к которой звали белые. Историческое бытие России надломилось в Феврале, именно тогда русский народ (и в первую очередь его ведущий слой) отказался от своего божественного призвания, и в этих условиях попытка белых бороться «просто за Россию» - это стремление сохранить оболочку, из которой вынуто содержание. На тех принципах («неискаженный» Февраль), на которых Белое Движение собиралось возродить Россию, последняя ни развиваться, ни стоять не может. И то, что эти принципы несравненно выше принципов, проповедуемых красными, ничего не меняет по существу.
Поэтому в историческом смысле нет никаких оснований противопоставлять большевизму Белое Движение. И не потому, конечно, что между ними нет, якобы, никакой разницы, как утверждают «монархисты»-сталинисты. Разница есть и весьма существенная. Состоит она в том, что красные ненавидели Россию и стремились к ее уничтожению, а белые любили Россию и предпочитали, как писал ген. Корнилов в своем воззвании, «умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама русской земли». Ясно также, что победа белых привела бы к установлению такого режима, который выгодно бы отличался от большевистского, ибо не может быть сомнения в том, что с человеческой точки зрения рыночная экономика лучше плановой, свободное землепользование предпочтительнее колхозного рабства, свобода вероисповеданий - гонений на веру, а русское трехцветное знамя - красных звезд и красных тряпок над Кремлем. Их нельзя противопоставлять потому, что Белое Движение не могло вернуть Россию на ее исторический путь.
Наконец, даже в духовном смысле Белое Движение было ущербным. Лежащая в его основе Белая Идея, (которую ярко и убедительно обосновал, а главное придал ей религиозное звучание проф. И.А. Ильин), по сравнению с красной «идеей» обладает неотразимой привлекательностью. Эта идея бескорыстного служения своей родине-России с готовностью отдать жизнь за нее бесконечно выше большевицкого «идеала» о «светлом будущем», в котором находят полное удовлетворение «всё более растущие» человеческие потребности. Но по сравнение с Идеей (если это слово вообще здесь применимо) «Святой Руси», которой Россия жила веками, Белая Идея являет собою явный шаг назад, ибо понятие России сводит на чисто национальный уровень. В Белой Идее из триединого призыва «за Веру, Царя и Отечество!» исключаются первые два слагаемых. Они, конечно, полностью не исчезают, но умаляются настолько, что являются приложением, в лучшем случае следствием третьего слагаемого «За Отечество!». Можно выразиться так, что в Белой Идее «Святое» заменяется «Священным».
Исход белой борьбы показал, что одной любви к России, даже самой искренней и жертвенной для спасения России недостаточно. Если мы желаем возрождения России, то должны найти в себе решимость признать ограниченность и недостаточность Белой Идеи и вернуться к нашему исконному идеалу «Святой Руси», так емко выраженного призывом «за Веру, Царя и Отечество!», и который гораздо шире и основательнее идеала «Единой, Великой, Неделимой России», который был начертан на знамени Белого Движения.
И если восстановление России вообще будет ещё возможным, то произойдет оно не на основе Белой Идеи. Эта идея способна исцелить тех, чье сознание отравлено красным дурманом, но служить основой для возрождения России она не может. Я говорю это как человек, отношение которого к Белому Движению в свое время определялось одним словом - восхищение, и юношеской мечтой которого было, так сказать, прибыть в Новочеркасск к ген. Корнилову и записаться в Добровольческую Армию.
Мы должны иметь мужество сделать следующий вывод: после февральской катастрофы спасти Россию могло только чудо, только божественное вмешательство. Но для этой божественной помощи необходимо было всенародное покаяние в «февральском грехе», и в первую голову -- образованного слоя нации, составившего опору Белого Движения и более всего виновного в крушении России. Но, повторяю, сделано этого не было. При таких условиях возникло бы вооруженное сопротивление большевизму или нет, Россия неизбежно должна была подпасть под власть большевиков.
Только в последнем случае без борьбы мы, русские покрыли бы себя несмываемым позором, показав всему мiру, что по заслугам попали во власть этих людей и как нация, не имеем права не только на историческое существование, но даже просто на существование. Поднятая белыми борьба спасла честь России, а души всех честно павших в этой войне -- для Царства Небесного.[46] Моральное значение этой борьбы непререкаемо. Но спасти саму Россию она не могла.
СНОСКИ:
[24] Взгляды же рядовых участников борьбы были весьма неопределенны и либо сводились, как у бойцов на фронте, к простой формуле: «главное - сбросить большевиков, а там разберемся», либо, как у среднего обывателя, принимали форму расплывчатых мечтаний о России, в которой «не будет большевизма…будет свобода…никого не будут мучить и убивать в ЧК…можно будет молиться Богу открыто… будет наше национальное правительство и наша национальная Армия».
[25] Тем более что даже церковное сознание в лице православных иерархов оказалось неспособным это постичь.
[26] В значительной степени этого понимания нет и до сих пор. Иначе не возникло бы в Зарубежье такое явление как «День непримиримости», приуроченный именно к годовщине большевицкого, а не февральского переворота. «День непримиримости» - это до наших дней сохранившееся свидетельство слепоты и непонимания того, что не Октябрь, а Февраль является исходной точкой падения России в бездну. Да, мы не можем примириться с кровавым, грязным большевизмом, нам отвратителен организованный нынешними последышами большевиков «День согласия и примирения» (во лжи), но делать вид, что в России с Февраля по Октябрь продолжалось какое-никакое, но национальное бытие, и лишь с воцарением большевиков Россия лишилась исторического лица, это значит -- сознательно поддерживать революционную ложь. Если мы «примирились» с Февралем, то кричать о нашей «непримиримости» с красными – лицемерие.
[27] Показательное место мы находим в Протоколах допроса адм. Колчака в январе-феврале (н. ст.) 1920 г. в иркутской тюрьме. На вопрос председателя об его политических взглядах во время февральской революции адм. Колчак ответил: «Я не могу сказать, что монархия - это единственная форма[правления], которую я признаю … Когда совершился переворот … этот факт я приветствовал всецело… Присягу [Временному правительству] я принял по совести… Я считал себя совершенно свободным от всяких обязательств по отношению к монархии и … стал на точку зрения, на которой я стоял всегда, что я в конце концов служу родине своей, которую ставлю выше всего и считаю необходимым признать то правительство, которое объявило себя тогда во главе Российской власти (Протокол допроса 23 января 1920 г.). Правомочно спросить (и чекист не преминул это сделать), почему же адм. Колчак, следуя своей же логике, не пожелал признать ленинское правительство, которое в октябре 1917-го «объявило себя во главе Российской власти», а начал против него борьбу. И, по сути, следует признать, что удовлетворительного ответа на этот вопрос нет.
[28] Любопытное место мы находим в тех же «Очерках…» ген. Деникина, когда он, защищая дело ген. Корнилова, пишет: «почему свержение негодной власти старого правительства есть подвиг, во славу которого Временное правительство предполагало соорудить в столице монумент, а попытка свержения негодной власти Керенского, предпринятая Корниловым … есть мятеж?», -- не понимая, что этот вопрос оборачивается против него самого, если вместо «Корнилова» поставить «большевиков». Большевики насильники, захватчики власти - это сущая правда, но дело в том, что теми же самыми словами мы можем охарактеризовать и февральскую власть.
[29] К такому покаянию звал ген. Алексеева ген. гр. Келлер, когда писал ему в 1918-м году: «верую, что Вам, Михаил Васильевич, тяжело признаться в своем заблуждении, но для пользы и спасения Родины … Вы обязаны на это пойти, покаяться откровенно и открыто в своей ошибке (которую я лично все же приписываю любви Вашей к России и отчаянию в возможности победоносно закончить войну) и объявить всенародно, что Вы идёте за законного Царя …». Этого, как известно, ген. Алексеев так и не сделал. В целом, в его лице мы имеем прекрасный пример того, как нераскаянный грех связывает грешника и обессиливает его даже самые благородные намерения, ибо Добровольческая армия потерпела поражение, также и потому, что ее организатором был человек, виновный в гибели России и не сумевший принести покаяние за свой грех.
[30] Покаяние было особенно важно также и потому, что после взятие Удерживающего безудержный разлив сил зла невозможно остановить никакими человеческими средствами. Только с Божией помощью, которая никогда не подается нераскаянным грешникам, можно в этих условиях бороться с распоясавшимся злом.
[31] Сравнение же правительства ген. Врангеля с Кубанской Радой неверно и по существу. Краевая Рада никоим образом Главнокомандующему подчинена не была, напротив, будучи законодательным органом сама избирала свое собственное кубанское правительство, ответственное перед нею, а Главнокомандующий составлял свое правительство (при ген. Деникине – «Особое Совещание»), ответственное перед ним, а не перед Радой. Если же говорить о Раде, то она быстрыми шагами развивалась в сторону большевизма, дойдя к концу 1919 г до открытой измены Белой борьбе.
[32] Вручение ген. Корниловым «за заслуги перед революцией» Георгиевского креста унтеру Кирпичникову, зачинателю солдатского бунта в февральские дни, которому место в арестантских ротах (и ген. Корнилов это понимал!!), в надежде на то, что поощренный этой наградой Кирпичников поднимет дисциплину в запасном батальоне - это ли не яркий символ бессилия Белого Движения, надеявшегося остановить революцию с помощью сил, ею же порожденных. (Однако в 1919 году задержанного в расположении Белой армии Кирпичникова генерал-монархист Кутепов приказал расстрелять. -- Прим. МИТ)
[33] Нельзя в связи с этим не отметить и опасный уклон в сторону прагматизма и утилитаризма, наблюдавшийся в деятельности ген. Врангеля. Например, его попытки для более успешной борьбы с красными сотрудничать с Махно и другими атаманами разбойничьих банд в Малороссии - это явное отпадение от принципов Белого Движения, которое ставило своей целью беспощадную борьбу с любыми антигосударственными течениями. В этом смысле ген. Деникин, никогда не признававший петлюровских самостийников, и адм. Колчак, отказавшийся получить военную помощь финнов при наступлении на Петроград в обмен на признание независимости Финляндии, заслуживают большего уважения, как люди, понимающие, что кроме сиюминутных выгод есть ещё и незыблемые принципы, отступление от которых и морально недопустимо и практически всегда приводит к последствиям, ущерб от которых многократно превосходит достигнутые выгоды.
[34] Показательно, что цитированные мною строки, взяты из письма ген. Врангеля к ген. Краснову, в котором он отвергает предложение Краснова вернуться к исходному призыву Русской Армии «За Веру, Царя и Отечество!»
[35] Сходное место мы находим в Протоколах допроса адм. Колчака. На вопрос Чудновского об отношении адмирала к монархии Верховный Правитель ответил: «Для меня было ясно, что монархия не в состоянии довести войну до конца и должна быть какая-то другая форма правления … и думал, что, вероятно, будет установлен какой-нибудь республиканский способ правления, и этот республиканский способ правления я считал отвечающим потребностям страны» и далее «я …стал на точку зрения, на которой я стоял всегда, что я, в конце концов, служу родине своей, которую ставлю выше всего [выделение мое - А.К.]».
[36] Вторая такая попытка - если только она хоть сколько-нибудь была искренней - была предпринята в 1991-93 гг. Итог тот же самый.
[37] Ген. Деникин считал, что переворот означает «конец немецкому засилью и победоносное окончание войны».
Ген. Алексееву казалось, что «Революция даст нам подъем духа, порыв и, следовательно, победу».
Адм. Колчак показал, что «для меня было ясно, что монархия не в состоянии довести войну до конца и должна быть какая-то другая форма правления, которая может закончить войну… Переворот… я приветствовал как средство довести войну до счастливого конца… Я приветствовал революцию, как возможность закончить победоносно войну, которую я считал самым главным и самым важным делом, стоящим выше всего».
[38] Отсюда так поражавшие белых генералов объяснения нежелавших воевать солдат «Мы, самарские (тамбовские, саратовские …), до нас немец не дойдет».
[39] В защиту простого народа можно сказать также и то, что он оказался проницательнее некоторых и вполне способным разобраться в сути Белого Движения, усвоив его бойцам наименование «кадетов». В этом, хотя и не без влияния большевистской пропаганды распространившимся, определении очень точно отражается трагическая раздвоенность Белого Движения, в котором жертвенная борьба за родину русской молодежи (образом которой стали юные кадеты) оказалась на службе февральского «кадетизма», родину-то и погубившего.
[40] От которого, кстати, недалеко до пресловутого «Хоть с чертом, но против большевиков». Молва приписывает это выражение, чуть ли не самому ген. Врангелю. Не соглашаясь с этим, все же отмечу близость взглядов ген. Врангеля к этой мысли, которые он выразил перед представителями печати 10 апреля 1920 г так: «для меня нет ни монархистов, ни республиканцев, а есть лишь люди знания и труда … С кем хочешь но за Россию - вот мой лозунг».
[41] Например, «монархист» Шульгин, который, погубил вместе с прочими «прогрессивными» деятелями Россию в Феврале, прибыв на Юг России, ничтоже сумняшеся, брался за ее «возрождение», и понятно, без малейшего стремления к покаянию за свое подлое вымогательство с Гучковым отречения у Государя. Или Е. Н. Трубецкой, в марте 1917-го восхвалявший революцию как красивое праздничное деяние, а 2 года спустя, в марте 19-го перекрасившийся и писавший в южно-русских газетах проникновенные статьи о подвиге добровольцев, чем заслужил полное доверие добровольческого командования, готового было видеть в нем искреннего патриота. Посмотрите, далее на руководство Отдела Пропаганды («Осваг») при правительстве ген. Деникина, учреждения призванного нести идеи Белого командования в народ. Кто все эти Гриммы, Энгельгардты, Парамоновы? Какую бы Россию они возродили? Уж во всяком случае, не Историческую. Наконец, поучительно взглянуть на состав городских самоуправлений Киева, Харькова и Одессы, выборы в которые успели состояться осенью 1919 г. до крушения власти ген. Деникина и дали, по словам последнего, «преобладание национально-демократическим элементам». Эти самые «национально-демократические элементы» не что иное, как деятели февралисткого толка, работа которых могла принести России только безусловный вред, что и доказал Февраль. Если уж в ходе войны они сумели попасть в органы власти, то как бы они развернулись после победы!
[42] В этом не может быть ни малейших сомнений, и это также стало ясно уже в ходе самой борьбы. Посмотрите, например, кто облепил ген. Корнилова в бытность его Верховным Главнокомандующим, на всех этих Завойко, Филоненко, Савинковых, Аладьиных, в истинных намерениях которых ген. Корнилов совершенно не умел разобраться. Белые вожди обладали поразительной духовной незрячестью в отношении закулисных течений, не понимали огромной опасности, исходившей для России от тайных мiровых сил зла. Какие же у нас основания надеяться на то, что они после победы оказались бы настольно духовно (да и просто политически) зрячими, чтобы суметь воспрепятствовать этим силам зла овладеть Россией? Надо прямо сказать, нет на это никакой надежды. Кстати, уже в наше время все мы могли наблюдать, как плодами крушения коммунизма воспользовались вовсе не те, кто это крушение обеспечил.
[43] Почти полное совпадение целей, характера и условий борьбы с красными в Испании и России многократно отмечалось. (Вплоть до совпадения призывов «За Единую, Великую, Свободную Испанию!» - у них и «За Единую, Великую, Неделимую Россию!» - у нас). При всем, однако, сходстве есть и одно существенное отличие - ген. Франко сумел придать движению религиозный характер, призвав к «Краусаде» (Крестовому походу) против безбожных сил коммунизма. Не в этом ли один из источников его успеха?
[44] Кстати, и это стало ясно уже в ходе самой борьбы. Достаточно посмотреть в чьи руки мы добровольно отдали представительство русского имени на международной арене. Эти всевозможные политические Совещания, начиная от парижского во главе со Львовым-Маклаковым-Сазоновым и кончая разного рода «комитетами» местного значения, которые сплошь были наполнены февральско-масонской публикой, у которой Россия стояла на 10-м месте. Представлять Россию зарубежом мы поручили тем, кто давно и прочно поставил себя на службу силам и организациям, сознательно стремившимся к уничтожению России. Теперь это совершенно очевидно.
[45] Ныне, правда, приходится признать, что эта надежда упущена, и возрождение России кажется немыслимым.
[46] Для всех же прочих участников Белого Движения предназначен был Богом крест изгнанничества, который должен рассматриваться как милость божия, дававшая возможность не в советском аду, а в «свободном» мiре осмыслить и понять причины русской катастрофы, и, покаявшись в грехах, извлечь уроки из пережитого. Насколько это русским изгнанникам удалось сделать, мне лично судить очень трудно.
Россия, Москва
Октябрь 2001 года
(Продолжение этой серии статей см. А.Кузнецов (РосПЦ) “Февраль 1917 -- требовалось исповедничество, которое опоздало потом”. Второе письмо. [2]
|