Начало "Второго письма" см. Часть 1-я Второго письма. [1]
+ + +
Во-вторых, непонятна сама постановка вопроса. Может ли военный человек в монархическом государстве (1) позволить своему «недовольству» разрастись до пассивной, тем более активной (как у ген. Крымова) измены своему Царю? Мыслимо ли представить, что за 100 лет до этого в 1812 г. русские офицеры -- от князя Голенищева--Кутузова до «капитана Тушина», -- «недовольные» падением Смоленска, огромными потерями и поражением в Бородинском сражении (по тогдашним военным воззрениям побежденным всегда считался отступивший), оставлением Москвы начали бы подкоп под своего Государя? Что вообще было бы с Россией в ее истории, если бы служилые люди позволяли себе капризно выражать свое «недовольство», появление которого уже есть свидетельство духовного перерождения.
/(1) Которое все-таки не республика, где каждый «сам себе царь» и может по любому вопросу иметь свое мнение и выражать «недовольство»./
Конечно, нельзя отрицать, что значительная доля вины за недостаток боеприпасов, вооружения и плохое снабжение, выявившиеся в 1915 г. и повлекшие колоссальные людские потери, лежит на правительстве (прежде всего на военном министре, лично ответственном за эти вопросы). Но не только деятельность правительства была причиной тяжелого положения Русской армии в Великую войну. Не генерал ли Брусилов устроил безсмысленную мясорубку на Стоходе в сентябре-октябре 1916 г., когда уже стало ясно, что наше летнее наступление выдохлось, что дальнейшие жертвы просто безполезны, они могут дать только ничтожное, стратегически (да и тактически) ничего не значащее приращение территории?(1) Не та же ли Ставка Вел. Кн. Николая Николаевича (столь почитаемого армейским офицерством) своей властью, помимо правительства, при отступлении 1915 г. устроила новое «переселение народов», насильно гоня от наступающего врага жителей западных губерний на восток и внося тем невообразимый хаос, как в жизнь внутренних губерний (где повсеместно вспыхивало недовольство против «пришлых», приход которых увеличивал дороговизну жизни, даже нес эпидемии заразных болезней), так и в тыл собственно действующей армии, нарушив ее снабжение (а пеняли, кстати, за все это правительству). Кто ответственен за то, (свидетельство ген. Деникина) что в первые военные месяцы роты уходили на фронт, на 50% (по штату положено 10%) укомплектованными унтер-офицерами (т. е. испытанными старыми солдатами); этот ценнейший кадр был истреблен в боях 1914-15 гг, а ведь унтер-офицерский состав это опорная сетка, на которой держится солдатская дисциплина всякой части; как бы они пригодились в феврале 1917-го для поддержания расшатавшейся дисциплины в тех же запасных батальонах?! (а приходилось спешно производить каких-то кирпичниковых).
/(1) И этот, стоивший столько крови, плацдарм в 10 км по фронту и 5 км в глубину был потерян «революционной» армией в марте 1917 г за 3(!) дня./
Неужели за это ответственны Щегловитов с Коковцовым, а не Генштаб с мобилизационными отделами округов? Кто, наконец, ответственен за катастрофу в Восточной Пруссии? Когда внимательно рассматриваешь ход военных операций, то просто поражаешься неумелостью ген. Ренненкампфа и Самсонова(1), которые (а вовсе не Председатель Совета министров И. Л. Горемыкин, тем более не Государь и монархия вообще) виновны в гибели целой армии. А вместе с ними виновны и Главноком. фронтом ген. Жилинский, не сумевший координировать действия своих армий, и Вел. Кн. Николай Николаевич, увлеченный «более перспективным» юго-западным направлением, где тогда били австрийцев, и забросивший направление северо-западное. И когда говорят, что войска из-за политических причин вступили на территорию Германии неподготовленными, то надо помнить, что военное поражение наступило раньше, чем сказалась эта неготовность (недоукомплектованность личным составом, плохой подвоз, неналаженный тыл и т. д.). Командный состав оказался не на высоте. Вел. Кн. Николай Николаевич был (по общему свидетельству) хорош на красносельских маневрах гвардейской кавалерии, но к ответственной должности Верховнаго он лично оказался не готов совершенно. И он же потом ругательски ругал правительство на неготовность в войне!
/(1)Последний, например, постоянно перемещаясь и снимая свою радиостанцию, полностью лишил командиров корпусов возможности выходить с ним на связь, чем совершенно дезорганизовал управление войсками//
Наше офицерство искало виноватых только в Правительстве, а себя виновным в плохой подготовке к войне не считало (как и потом многие из них считали виновными в революции других, но не себя). Поэтому всё это показное недовольство «бездарным» правительством в военной среде имело те же корни, что и в общественности, и сильно отдавало лицемерием. Деятельность правительства в ходе войны я склонен оценивать скорее положительно. Уже то, что вплоть до февраля 1917 г. Россия, единственная из воющих держав, обходилась без карточной системы, а накопление денежной массы (инфляция) в 1916 было таким же, как и в 2001 г. в РФ (и это при том, что гучковские ВПК безудержно спекулировали, выполняя государственные заказы на вооружения по ценам в 3-4 раза завышенным, а деятельность этих комитетов была выведена из под надзора правительства), говорит в его пользу.
Теперь я должен перейти к важнейшему вопросу, который непосредственно к Белому движению не относится, и потому я не рассматривал его в статье, но который в свете Ваших замечаний нужно исследовать. Речь идет об отречении Государя, об отношении к этому отречению военных (и не только) людей и о явлениях, со всем этим связанных. А также о политике Государя вообще, влиянии Распутина и т. п.
Сначала о политике Государя. Политика эта была очень разумная и взвешенная. Она казалась непоследовательной, «безвольной» и «преступной» только духовно слепым людям того времени, привыкшим судить все с точки зрения «здравого смысла». Конечно, если посмотреть человеческим, обывательским взглядом, то «ошибок» действительно было немало. Но все замечания об «ошибках» государственной политики императора Николая II сразу же обезсмысливаются, если мы поймем, что духовному взору Государя (недоступному нам, грешным) открывалась вся та бездна зла, уготованного мiру в ХХ столетии и уже властно вступившего в жизнь человечества с началом Мiровой войны. Тогда станет ясно, что ни соответствующая кадровая политика, ни ужесточение борьбы со смутьянами и крамолой, ни хозяйственные (экономические) и политические преобразования не решали вопроса и не могли предотвратить начавшейся Мiровой Революции, как невозможно никакими человеческими средствами предотвратить попущение Божие. Здесь корни того странного «равнодушия» Государя к тем «замечательным и практичным» с человеческой точки зрения проектам П. А. Столыпина. Государь видел и понимал, что разворачиваются события, имеющие духовное, а не материальное измерение, соответственно, и средства противодействия (или содействия) им должны избираться духовные. Кроме него этого не видел и не понимал никто (кроме, м. б., Государыни).
Это особенно ярко сказалось (я несколько забегаю вперед) в отречении Государя. В те дни Государь, оставаясь правителем и отдавая человеческие распоряжения, мыслил и чувствовал в категориях греха, искупления и жертвы. И, уподобляясь Сыну Божию, себя был готов принести в эту жертву в последней надежде образумить русский народ, ибо если и такая жертва не встряхнет его, то исторически этот народ конченый. Так видел и чувствовал Государь. Он понимал, перед какой бездной стоит Россия, он понимал, что ещё шаг, и она рухнет в нее, и возврата не будет. А ему несли какие-то (простите за грубость) дурацкие телеграммы от пустого и подлинно «бездарного» Родзянки о необходимости «немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство»… А ему Гучков и Шульгин нашептывали ничтожные и близорукие советы, в чью пользу отрекаться и кого назначить премьером… А ген. Рузский даже дошел до дерзости, прикрикнув своему Царю, как какому-то (не знаю, сами подберите сравнение): «Ну, решайтесь!!».
И вот если мы сумеем с этой духовной точки зрения взглянуть на Государя, то все жалкие обвинения в «плохой» политике падут и святой его облик засияет во всей славе безо всяких оговорок об «ошибках». Будет ясно, что дело не в том, чтобы «вместо Саблера был назначен Самарин» (о. Г. Шавельский), а Распутин был удален от Двора. Легковесность суждений об «ошибочной» политике станет очевидной.
Государя мы действительно почитаем как св. мученика. Но почитаем в неразрывной связи с его служением как христианского монарха, которое переплетено (никуда от этого не деться) с этой пресловутой «политикой», бывшей непосредственным воплощением этого служения. Мы имели Государя, который желал и по мере сил стремился проводить истинно христианскую политику (а во всякой такой политике, конечно, всегда будет что-то не от мiра сего), и если она не удалась, то ответственны за это не Государь, не «Царица-немка», не Распутин, не Горемыкин или Штюрмер, а все мы, оказавшиеся недостойными своего христианского Царя, потому что желали жить не как христиане, а как язычники или безбожники.
Я отнюдь не считаю Распутина святым и не хочу оправдывать безнравственное поведение этого человека, но нельзя не видеть, что из него создали огородное пугало, вокруг него и про него (и тогда, и сейчас) искусственно и сознательно раздувались неправдоподобные сплетни и всевозможные слухи, и все это с единственной целью опорочить Государя. Я убежден, что при любом мало-мальски уважительном отношении к Царю (здесь не нужно даже никакого развитого монархического правосознания) распутинская история заглохла бы, не успев толком и развернуться. И одно дело недовольство истинных монархистов как упоминаемые Вами митр. Антоний (Храповицкий) и Лев Тихомиров (надо, однако, сказать, что и митр. Антоний и Л. Тихомиров непосредственно доступа к Царской семье не имели. Поэтому о Распутине они могли судить только по слухам, распространявшимся в их среде -- среде православного духовенства (митр. Антоний) и консервативной общественности (Л. Тихомиров). Их оценки вследствие этого односторонни. Они справедливо могли негодовать против вещей, которых в действительности не было), а другое дело показное «недовольство» врагов России и монархии.
Не надо, наконец, забывать, что в круг Августейшей семьи Распутина ввели как раз те, кто потом «возмущенно» негодовал и гневно «обличал» Государя за потакание распущенному авантюристу. Клевета достигла таких чудовищных размеров(1), что, право, мы не сильно погрешим против истины, если скажем, что не было вообще ничего. Можно только утверждать, что Распутин имел доступ к Царской семье и что на государственную политику он никакого влияния не оказывал. Все остальное это выдумки и ложь. В общении Государя с простым человеком из народа нет ничего зазорного, и оно понятно любому человеку православной традиции, но оно, конечно, совершенно «возмутительно» для тех, кто давно порвал и с верой, и с царем, и с отечеством, а на народ привык посматривать свысока. Это тот же самый случай, когда недовольство, порожденное совсем-совсем другими причинами, ищет себе удобного прикрытия и оправдания. Недовольны были не Распутиным, а тем, что во главе России стоит христианский Государь, и это обстоятельство обязывает всякого его подданного к соответствующему поведению, а именно: христианскому служению своему Государю за совесть, что было непереносимо для некоторых. Поэтому я считаю, что всякий честный историк может поднимать вопрос о Распутине только с единственной целью -- показать каких размеров может достигать клевета у людей, одержимых злобой и ненавистью.
/(1) Так, например, следственная комиссия Временного правительства настолько была убеждена в любовной связи Распутина с А. Вырубовой, что когда медицинское освидетельствование показало девственность последней, то комиссия никак не хотела этому верить и несколько раз повторяла освидетельствование./
Теперь об отречении и событиях, с ним связанных. Династия наша действительно похоронила саму себя заживо. Впрочем, ведь и задолго до Февраля стало ясно, что все держится на одном Государе, а потому так и вожделенно было его ниспровержение для многих врагов России, понимавших, что заменить Государя некем, и после его отречения «наследство его будет наше». Но проф. И. А. Ильин, когда пишет в своей статье «Почему сокрушился в России монархический строй» о том, что вся династия отказалась от борьбы за престол, чем и обезоружила даже искренних сторонников монархии, вольно или невольно допускает передержку и, как мне думается, переставляет следствия и причины. Последовательность событий была не такая. Не сначала Государь отрекся, чем и лишил всех монархистов каких-либо оснований для борьбы за трон. Нет, Государь потому и отрекся, что положительно изнемог в этой удушливой атмосфере предательства, измены, трусости и обмана так называемых «монархистов», думающих не о том, как служить Царю, а о своем прибытке, частном успехе и благополучии.
(К выводам Ильина надо относится с известной осторожностью, помня, что он тоже не избежал соблазнов того времени, и глубину и значение февральской катастрофы оценил далеко не сразу. Если вы прочтете написанное им в с февраля по октябрь, то, даже с учетом поправок на «революционную» цензуру, когда стало невозможным открыто высказывать воззрения правее кадетских, ясно это увидите).
Далее, мне не совсем понятно, что значит Ваше утверждение, что «Особенно важным было отречение Имп. Николая II и передача власти Временному правительству, что было отмечено и в приказе по армии», и это «парализовало монархистов».
Отречение Государя последовало в пользу Брата, а не какого-то там Временного правительства. Об этом «благоверном» (по словам Синода) Временном правительстве в Акте об отречении нет ни слова. Если же речь идет о прощальном приказе Государя по армии, в котором действительно есть призыв подчиняться Временному Правительству (ВП) и поставленным им начальникам, то приказ этот, благодаря запрету ВП на его обнародование и стараниям ген. Алексеева, проявившего в этом (и не только в этом) вопросе удивительное послушание ВП, не везде дошел даже и до армейских штабов. О его существовании не знал практически никто, а потому ссылаться на него для оправдания своего отступничества и бездействия недобросовестно, нечестно.(1) «Легализация» переворота, придание ему видимости законности было заветным желанием наших февралистов-конституционалистов. Сделать им этого не удалось. Милюков, виднейший их представитель, вынужден был признать, что, несмотря на все старания по легализации, «в общем сознании современников … новая власть … вела свое преемство не от актов 2 и 3 марта, а от событий 27 февраля». Эти слова, я думаю, достаточно изобличают всех желавших «законностью» отречения прикрыть свои «измену или трусость или (само)обман».
/(1) Третий документ этого рода - «отказ» от власти Вел. Кн. Михаила Александровича ещё менее пригоден для оправдания. В этом акте после краткого вступления Михаил пишет, что твердо решил «в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великаго Народа нашего …», что означало не больше, не меньше как отказ принять власть. После этих слов всё остальное в этом «заявлении», включая и призывание благословения Божия, и «просьбу» (хорош, кстати, Царь, который не повелевает, а «просит»!) «подчиниться Временному правительству» это просто частное пожелание частного лица, которое столь же обязательно для исполнения, как и любая другая частная просьба любого из «граждан державы Российской», которых Михаил «просит» подчиниться ВП./
(Окончание на следующей стр.)
Я возьмусь утверждать, что отречение Государя, вся совокупность обстоятельств, ему предшествовавших и его сопровождавших, не только не должны были «парализовать» настоящих, непоказных монархистов, но напротив? должны были толкнуть их на решительные действия. Отречение Государя произошло при весьма сомнительных обстоятельствах. Официального манифеста об отречении не было. Последовала загадочная телеграмма на имя Начальника Штаба (лишь позднее сфальсифицированная в революционных газетах под манифест). Сам акт отречения состоялся под явным нажимом в каком-то Пскове, где царские поезда оказались не по свое воле, а в результате не менее загадочным образом возникших «беспорядков» на железных дорогах. Все это вкупе с распространившимися известиями о петроградском бунте, об изменнической деятельности Думы и ея Председателя должно было насторожить любого, хоть сколько-нибудь преданного своему Государю человека. И если какой-нибудь командир полка на Румынском фронте и мог отговориться неведением, то вся Ставка, все Главнокомандующие фронтами (и их штабы), флотами (и их штабы), командующие армиями (и их штабы), внутренними военными округами такого оправдания не имеют(1). Примеры генн. Келлера и хана Нахичеванского(2) показывают, что даже на уровне корпусных командиров не на словах, а на деле преданные своему монарху вполне могли всё сообразить и принять соответствующее решение. Но не сообразили. Потому что были «парализованы» отречением? Нет, потому что давно изменили в сердце своему Царю.
/(1)Как не имеют никакого оправдания и те, кто был тогда в Петрограде и своими глазами видел, что происходит.
(2) Есть, кстати, что-то промыслительное в том, что поддержку православному Царю оказали … лютеранин Келлер и магометанин хан Нахичеванский./
Позволю себе одно очень смелое сравнение из нашего настоящего. 27 июня (10 июля) 2001 г. из недр канцелярии архиерейского Синода РПЦЗ вышли очень загадочный «Акт» и не менее загадочное «Определение». Сообщалось, что «Высокопреосвященнейший Митрополит Виталий … ввиду его преклонного возраста и болезненнаго состояния здоровия …уходит на покой», и что это «свое заявление Высокопреосвященнейший Митрополит Виталий указал запротоколировать, что и было исполнено». Далее сообщалось о «назначении Архиепископа Лавра заместителем Председателя» Синода, о необходимости «возносить на всех богослужениях вслед за именем Первоиерарха … Господина нашего Преосвященнейшего Лавра, Архиепископа Сиракузскаго и Троицкого»; любые официальные документы, исходящие из Синода, объявлялись «без подписи заместителя Первоиерарха Архиепископа Лавра» недействительными, а «для обеспечения преемства возглавления» РПЦЗ намечалось «Созвать Архиерейский Собор … в г. Нью Йорке, сроком от 10/23 октября до 18/31 октября» «с главной целью избрать нового Первоиерарха». И «Акт», и «Определение» были подписаны всеми членами Синода во главе с митр. Виталием.
Все верные чада РПЦЗ, уже давно с настороженностью следившие за деятельностью Архиерейского Синода, сразу заподозрили, что дело не чисто. Было слишком очевидно, что митр. Виталия заставили уйти на покой силой. Раздались голоса протеста, и в том числе последовало «Открытое письмо М. В Назарову», авторы которого иером. Дионисий и иерей Тимофей Алферовы, несмотря на то, что оба синодальных документа были скреплены подписями самого вл. Виталия (это, казалось бы, должно было «парализовать» протестующих и «выбить из их рук всякое оружие») и, не взирая на заповеданное послушание священноначалию, писали (цитирую по присланной Вами брошюре): «Наш владыка Митрополит изгнан на покой. Известно, что сам он никак не желал уходить. Изгнан … в самой грубой форме. … Мы признаем законным священноначалием нашего изгнанного Первоиерарха, а его увольнение законным не признаем. По сути дела, совершен церковный переворот, революция, признать которую мы считаем грехом» (выделено в оригинале. -- А. К.).
Золотые слова! Вот такими бы словами нашему Синоду в марте 1917 г. и обратиться к православному народу и написать черным по белому: «Наш Государь низложен. Известно, что сам он никак не желал уходить. Мы признаем законным нашего изгнанного Государя, а его отречение законным не признаем. По сути дела, совершен государственный переворот, революция, признать которую мы считаем грехом». Но не такое послание выпустил Синод. Вместо него вышло это, тошнотворно-унылое: «Свершилась воля Божия … Доверьтесь Временному правительству все вместе и каждый в отдельности .. чтобы подвигами, молитвою и повиновением облегчить ему великое дело … Да благословит Господь труды и начинания Временного Российского правительства».
Теперь представьте себя, о. Дионисий, сидящего за письменным столом и выводящего на бумаге вместо вышеприведенных слов нечто вроде: «Свершилась воля Божия … Доверьтесь нашему Архиерейскому Синоду все вместе и каждый в отдельности … Да благословит Господь труды и начинания митрополита Лавра…».
Вот ген. Врангель (лучший из белых, человек безупречной чести), узнав об отречении Государя «решил сообщить войскам оба манифеста и с полной откровенностью рассказать», что «Обстоятельства, сопровождавшие отречение Государя мне неизвестны, но манифест, подписанный Царем, мы ‘присягавшие ему’ должны беспрекословно выполнить» [выделение мое. -- А. К.].
Представьте себя, разъясняющего своим прихожанам, что «обстоятельства, сопровождавшие уход на покой митр. Виталия», Вам «неизвестны», но документы, «подписанные владыкой, мы, ‘присягавшие ему’, должны беспрекословно выполнить».
И если Вы представите все это, сразу станет ясно, что все разговоры о том, что «Государь, дескать, отрекся и освободил нас от присяги, и лишил нас возможности бороться, и велел повиноваться ВП» -- это у людей честных самообман или желание заглушить чувство вины, а у людей безчестных -- ложь, прикрывающая измену своему Государю. Эти последние принимают невинный вид и с деланным изумлением говорят первым: «Как же мы могли бороться? Ведь он сам отрекся, а за ним и вся династия. Как же тут можно было бороться? Если человек сам не хочет быть царем, то бороться уже никак невозможно», -- а первые, убаюканные этими речами, и, видя только формальную сторону дела(1), послушно кивают головами. А отвечать на это надо было бы: «А не так ли обстоит дело, господа, что невозможно не отречься монарху в стране, ведущий слой которой чуть ли не поголовно не желает иметь Государя и только ждет подходящей возможности изменить ему?»
/(1) Да и она, кстати, была нарушена - известно, что законы Империи не предусматривали отречения ни за себя, ни за наследника./
20 лет своего царствования Государь стремился преодолеть тяготившее его отчуждение ведущего, культурного слоя нации от Престола. 20 лет он встречал непонимание, осуждение, холодность, скрытые презрения и насмешки. 20 лет рука его повисала в воздухе, и 20 лет обступившие престол мешали единению Царя с народом, что было самым большим и искренним желанием Государя (отсюда, наверное, и привязанность к Распутину, простому человеку из народа). Поэтому удивляться приходится, скорее, не легкости отречения, а долготерпению Государя, которого его так называемые «верноподданные» уже давно не хотят видеть Государем.
И когда мы изучаем события февральских дней, то за всем ворохом этих циркулярных и нециркулярных телеграмм, разговоров по прямому проводу и обменов депешами между штабами, Петроградом и Ставкой от нашего взора как-то ускользает то, что же совершалось в эти дни. Но вдумаемся: «в дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину» Начальник Штаба Действующей Армии вкупе со всем высшим генералитетом заняты тем, что изыскивают пути и способы наиболее безболезненного удаления своего Государя и Верховного Главнокомандующего от власти. И после этого говорить о том, что отречение угасило присягу и «выбило из рук монархистов оружие», лишив их оснований для борьбы … Не надо было изменять своему Государю, тогда не понадобилось бы и искать оснований для борьбы, ибо никакой «борьбы» тогда бы и не потребовалось.
И если мы говорим, что отречение Государя «погасило» верность присяге, и «выбило из рук монархистов всякое оружие», то давайте будем последовательны и приложим те же соображения к вл. Виталию и его «уходу на покой». Скажем ли мы, что появление синодального Акта от 27 июня (10 июля), вполне законного по форме, на котором первой стоит подпись митр. Виталия, «выбило из рук» верных членов РПЦЗ «всякое оружие» и «погасило» всякое желание борьбы? Напротив, не скажем ли мы, что этот документ и заставил пробудиться даже самых безчувственных? Так и тогда, появление Акта об отречении, подписанного Государем и по форме вполне законного, должно было не «парализовать», как Вы пишите, монархистов, а побудить их к решительным действиям. Так настоящий монархист гр. Келлер (не как те завсегдатаи столичных «салонов» или монархисты «потому-что-другого-не-существовало-в-природе», говоря словами адм. Колчака) и поступил, заявив, что он не будет подчиняться Временному правительству, не признаёт его законным, не будет присягать ему, а если нужно, то готов и двинуть свой корпус на помощь Государю, не страшась «ужасов» гражданской войны.
И, как возникшее сопротивление в РПЦЗ закончилось тем, что на октябрьском Соборе 2001 г. (на котором синодальные заговорщики готовили свое «обеспечение преемства возглавления») вл. Виталий сумел (в отличие от Государя) вырваться из цепких рук «собратьев»-архипастырей, взял назад свою отставку и на свободе объявил о возглавлении РПЦ в Изгнании, призвав всех верных следовать за собою, точно так же бы и Государь при наличии со стороны поданных хоть малейшего желания к сопротивлению, сумел бы вырваться из псковского плена, взял бы назад свое отречение, призвал бы верных (а они были, особенно на низших уровнях армейской пирамиды) следовать за собою, и вся эта «всенародная» ненависть к монархии развеялась бы как дым. Нет, не отречение Государя «погасило» присягу, а угашение задолго до Февраля присяги в сердцах «верноподданных» (которыми, говоря словами замечательных стихов А. Несмелова, «сто сорок миллионов себя звало») привело в Феврале к внешней измене, которая давно созрела внутренне.
И я должен сказать, что когда основатель нашей Церкви митр. Антоний (Храповицкий) теми же самыми соображениями (Государь де нас «разрешил» от присяги) оправдывает синодальное послание марта 1917 г. (и другие связанные с ним акты: о поминовениях, об отмене прежней присяги и приведении к присяге новой и т. п.), он погрешает против исторической правды. Синод первым, как духовно ответственный за всех православных русских людей, должен был не следовать за предателями, а заявить, что «кругом измена, трусость и обман», предать анафеме мятежников(1). Требовалось то самое исповедничество, которого (и мы преклоняемся перед ним, почитая новомучеников) так много было потом, когда было уже поздно.
/(1) Опять же, раз Вел.Кн. Михаил отказался от власти в пользу Учредительного собрания, то Синод и в поминовениях за богослужениями мог бы постановить не славословить «благоверных» временных, а так и молиться «о даровании нам православного царства и благочестивого Царя…» или хотя бы просто о даровании власти, при которой «тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте …». Нет, что ни говорите, был грех отступничества, был./
Вот почему я считаю, что Белое Движение было обреченным. Среди его участников так и не появилось осознания того, кто же виноват в свершившимся с Россией и каковы причины ея крушения. Белое движение было заострено против большевизма, его считало главным врагом, с ниспровержением которого (поголовная уверенность всех белых) Россия непременно воскреснет. Взглянем на наше время. Коммунизма и красного большевизма больше нет, хотя повреждения и раны, ими нанесенные, остались и кровоточат. Но Россия не только не воскресла, но катится в новую бездну. Вы скажите, белые хотели не такого. Да, хотели не такого. Но вышло бы именно так! Почему? Потому, что подлинные истоки гибели нашей Родины узнаны не были, и большевизм, бывший следствием, принимался за причину. Устранение этого следствия не устраняло его причин. Разложение пошло бы не кровавым «октябрьским», а гниющим «февральским» путем.
Белая борьба, конечно, принадлежит к тем страницам русской истории, которых не приходится стыдиться. Но Белая идея это некоторая мечта, которой необходимо «переболеть». Скажу даже, что кто ей не переболел, кто к Белому движению равнодушен, тот и не русский. Но как вырастает человек из детских одежд, так должно и русскому национальному самосознанию перерасти Белую идею. Не отрекаясь от нея (как не отрекается человек от своего детства) и защищая ее от клеветников, увидеть, тем не менее, ея ограниченность и неспособность помочь нам в борьбе с искушениями современной эпохи.
Россия, Москва
Февраль 2002 года
(Окончание этой серии статей см. А.Кузнецов (РосПЦ) “Февраль 1917 -- это общерусский грех, всенародная и всесословная измена”. Третье, финальное письмо. [2])
|