ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ [1]
Часть первая (1878 –– 1901). ИСТОКИ РОДА И СЕМЬИ. Глава 2: Русские Врангели. Дед, отец.
См. ВРАНГЕЛИАНА-1: Иллюстрации к I части книги В.Черкасова - Георгиевского “Генерал П.Н.Врангель” [2]
+ + +
Фон Врангелей, оставивших заметный след в их российском Отечестве, гораздо больше. Сначала –– о тех, кто не принадлежал к прямым предкам нашего Петра Николаевича.
Генерал-от-инфантерии барон Карл Рейнгольдович фон Врангель (1742 –– 1824) отличился в 1761 г. в Семилетней войне (1756 –– 1763) против Пруссии. А в русско-шведской войне (1788 –– 1790) в первом морском сражении у Свенскзунда 24 августа 1789 г. он командовал канонерскими лодками, сражавшимися со шведскими галерами и несколько из них захватил, потом в отважном десанте овладел двумя батареями противника, полностью разгромленным и потерявшим 33 корабля.
Профессор русского права барон Василий Егорович (1784 –– 1841) закончил курс в Дерптском университете, продолжал занятия в Виттенберге и Гейдельберге, затем при графе М. М. Сперанском поступил на службу в Законодательную комиссию. В 1811 г. он был профессором в Казанском, с 1820 г. –– в Петербургском университетах и в Педагогическом институте, читал лекции в Царскосельском Александровском лицее. При открытии Императорского училища правоведения был назначен его инспектором, являлся преподавателем Наследника-Цесаревича Александра Николаевича.
Генерал-от-кавалерии барон Карл Егорович (1794 –– 1874) в Отечественную войну с французами участвовал в битвах при Смоленске и Бородине. Он участник Польской 1831 г. и Венгерской кампаний, в Крымской войне командовал корпусом.
Знаменитый мореплаватель и государственный деятель, адмирал барон Фердинанд Петрович (1796 –– 1870) получил образование в Морском кадетском корпусе. В 1817 –– 1819 годах он совершил кругосветное путешествие на шлюпе «Камчатка», в 1820г. был назначен начальником экспедиции для исследования северных берегов Восточной Сибири, где провел четыре года и открыл ледяные острова. Описание Крайнего Севера Фердинандом Петровичем было издано в 1839 г., а в 1867 г. была открыта земля, намеченная им на карте и получившая название Земля Врангеля. В 1825 –– 1827 годах он совершил кругосветное путешествие на военном транспорте «Кроткий». С 1829 г. Ф. П. Врангель был главным правителем Северно-Американских колоний Империи –– Русской Америки. С 1827 г. барон являлся членом-корреспондентом, почетным членом (1855) Императорской Петербургской Академии наук, он один из учредителей Русского географического общества.
Генерал-от-артиллерии барон Роман Егорович (1797 –– 1884) участвовал в Турецких кампаниях 1828 –– 1829 годов, Польской –– 1831 г. Был директором Артиллерийского департамента, комендантом Риги.
Адмирал барон Василий Васильевич (1797 –– 1872) –– геодезист, астроном, мореплаватель, гидрограф. С 1855 г. он являлся начальником балтийских маяков, а с 1860 г. –– командиром порта Ревеля. Барон состоял членом-корреспондентом Императорской Академии наук и членом Военной академии в Стокгольме.
Генерал-от-инфантерии барон Карл Карлович (1800 –– 1872) участвовал в военных действиях против Персии (1827) и Турции (1828), особенно отличился при взятии Карса и Ахалцыха. Участвовал в Лейб-Гвардии Егерском полку в Польской кампании 1831г., с 1838 г. семнадцать лет прослужил на Кавказе, командуя Гренадерской бригадой, 21-й пехотной дивизией. Подвигом раненного в берцовую кость К. К. Врангеля было поражение его войском 17 июля 1854 г. турок на Чингильских высотах. После войны он возглавлял 4-й, 3-й пехотные корпуса, был командующим войсками Киевского военного округа, в 1862 г. назначен членом Военного совета и инспектором войск, с 1869 г. состоял при особе Его Императорского Величества Александра Второго.
А. П. Врангель о нем также пишет:
«В течение многих лет воевал на Кавказе, где командовал знаменитым Эриванским гренадерским полком, в рядах которого одно время находилось девять Врангелей… Карл Врангель взял крепость Баязет. Во время Крымской кампании он участвовал в обороне Севастополя против объединенной армии Франции, Великобритании, Италии и Турции».
Пленивший имама Шамиля генерал-адъютант барон Александр Евстафьевич (1804 –– 1880) –– двоюродный дедушка нашего П. Н. Врангеля –– участвовал в Польской войне 1831 г., потом вся его боевая судьба связана с Кавказом. В 1839 г., командуя Эриванским полком, показал блестящую храбрость с самурским отрядом в южном Дагестане, так же он вел себя раненным пулей в грудь при знаменитом штурме аула Ахульго. До 1853 г. барон управлял различными областями Кавказа. На Восточной войне 1853 –– 1855 годов командовал пехотной дивизией, удерживая Шамиля от союзнических действий с турками. В 1858 г. генерал управлял Прикаспийским краем, а в 1859 г. взял аул Гуниб, захватив Шамиля с четырьмя сотнями мюридов. С 1862 г. А. Е. Врангель являлся членом Военного совета.
Об этом бароне, не робевшим сказать правду и при Государе Александре Третьем, рассказывает уже Н. Е. Врангель в своих «Воспоминаниях»:
«Дохтурова при Дворе не любили… Началось его «невезение» чуть ли не с первых шагов его службы. В пятидесятилетие Бородинской битвы было известно, что Государь намерен потомкам героев двенадцатого года оказать милости, почему в день юбилея на развод собрались все те, которые служили в военной службе. Все эти господа, хотя личных заслуг не имели, были вызваны с фронта и назначены в Государеву Свиту.
–– Капитан Дохтуров, –– позвал Государь.
Дежурный флигель-адъютант доложил, что его нет. Государь насупился.
–– Ваше Величество, –– сказал мой дядя, генерал-адъютант Александр Евстафьевич Врангель, известный герой Кавказа, –– капитан Дохтуров в моем присутствии был тяжело ранен в бою, в деле, где вел себя героем. Он явиться не мог, так как еще ходить не в состоянии».
Сенатор барон Егор Егорович (1827 –– 1875), выпускник Училища правоведения, служил в Сенате и являлся директором департамента Министерства юстиции. Он участвовал в деятельности Особой комиссии по судебной реформе и в совещаниях по введению ее в Царстве Польском, состоял делопроизводителем в Следственной комиссии по делу о покушении Каракозова на Государя Императора.
Действительный статский советник барон Фердинанд Фердинандович (1844 –– 1919), сын мореплавателя Ф. П. фон Врангеля, выпускник Морского кадетского корпуса и Морской академии, проводил гидрологические и метеорологические исследования в Англии, Голландии, Германии, США, на Черном море, преподавал эти науки в Морской академии, являлся директором Царскосельского Александровского лицея. Помимо ряда ценных научных работ, он опубликовал в 1911 –– 1912 годах в «Морском Сборнике» жизнеописание адмирала С. О. Макарова.
Композитор барон Василий Георгиевич (1862 –– 1901), выпускник Пажеского корпуса, потом закончил Петербургскую консерваторию по классу теории композиции. Он автор популярных салонных романсов, балетов «Le mariage interrompu», «Дочь Микадо» (1895 –– 1897).
+ + +
Теперь перейдем к прямым предкам нашего героя, отнюдь не случайно оказавшегося и широко известным последним рыцарем Российской Империи.
Итак, внук вышеупомянутого шведского фельдмаршала Германа «Старшего» –– ротмистр, потом полковник Герман Врангель был возведен в 1653 г. королевой Христиной в бароны и стал называться Герман фон Врангель барон Люденхоф. Интересно заметить, что третьей и последней женой его сына, полковника армии Карла XII барона Георгия (Юргена)-Густава (1662 –– 1734) была Елизавета Маргарита фон Пален из рода, с графом из которого будет дружен и наш Петр Николаевич.
У сына Георгия-Густава Ганса (+ 1754), женатого на баронессе Елизавете Доротее фон Юрген-Стейнберг, и родился сын Георг Ханс (1727 –– 1774), который стал майором в армии Государя Российской Империи Петра Первого и женился на Анне Шарлотте Сталь, урожденной фон Хольштейн.
Поручиком русской армии был их сын барон Карл Герман (1769 –– 1821), супруг Анны Юханы, урожденной фон Мандерштерн, –– прадедушка нашего барона Петра Николаевича. А дедушка нашего героя, сын Карла Германа, по-германски назывался Ханс Георг Герман, по-русски –– Егор Ермолаевич (1803 –– 1868). Несмотря на эдакую простецкую русскую «транскрипцию», по-немецки он полностью звался: Hans Georg Hermann von Wrangell, Baron zu Ludengof, –– то есть, указывалось и Люденхофское баронство, идущее от их пращура.
Егор Ермолаевич фон Врангель родился в Риге, воспитывался в Кадетском корпусе и был зачислен в Лейб-Гвардии Гренадерский полк, обладая изрядным ростом, как и все Врангели. При бунте масонствующих аристократов-декабристов 14 декабря 1825 г. прапорщик Врангель им не сочувствовал. Через три года он вместе с братьями-подпрапорщиками Николаем и Владимиром в составе Гвардейского корпуса пошел на войну с турками. Там все они отличились в схватках под Варной, а дед П. Н. Врангеля Егор получил много ран и ордена Святого Владимира IV степени, Святой Анны III и IV степеней.
В 1831 г. Егор фон Врангель штурмовал Варшаву, за участие в Польском походе его наградили Золотым оружием, Польским крестом «Virtuti militaria» и чином штабс-капитана.
В конце того года барон Егор в Ямбурге, невдалеке от Петербурга венчался с баронессой Дарьей Александровной Рауш фон Траубенберг, которая и была потомком одной из ветвей Ганнибалов. Посему не просто так троюродный брат по этой линии Дашеньки Траубенберг-Врангель поэт А. С. Пушкин упомянул ее прадеда, генерала М. М. Траубенберга, убитого пугачевцами в Яицком городке, в своих «Капитанской дочке» и «Истории Пугачева». Вот каким образом наследникам исконных европейцев Врангелей привились «абиссинские черты» (не только внешность, а и характер, темперамент) «ганнибаловщины», –– например, «курчаволосость», как выражались на этот счет исследователи.
Даже старший сын Егора Ермолаевича, семипалатинский прокурор, потом –– секретарь Русской миссии в Копенгагене А. Е. Врангель, прославившийся дружбой с писателем Ф. М. Достоевским, писал в своих мемуарах:
«Что касается прозвищ, то в Сибири это было в большой моде, особенно между татарами и киргизами: всем давали какую-нибудь кличку; так у меня было наименование карасакал, т. е. черная борода или, вернее, бакенбарды, которые я в то время носил, и усы, которые, как говорили тогда, носил и я «по вольности дворянской».
Выйдя в отставку, Егор Ермолаевич служил чиновником для особых поручений при генерал-провиантмейстере Военного министерства, потом являлся дистанционным смотрителем магазинов по Санкт-Петербургской губернии. Как вспоминал его младший сын, отец нашего героя Н. Е. Врангель, он «за высокий рост и ревность к службе пользовался особым покровительством Государя Николая Павловича». Барон Егор Врангель нажил в Ямбургском уезде Петербургской губернии села Лапцы, Терпилицы, поместье Торосово, на Новгородчине купил село Федова за счет многих своих удачных предприятий. Он участвовал в торговых кампаниях и откупах, слал суда с зерном за рубеж, завел прииски в Сибири и завод на Урале, основал хлопкопрядильню под Казанью, наладил бесплатное сообщение с Западной Сибирью, занимался углублением Кронштадтской гавани. В Крымскую войну барон хлопотал по снабжению и экипировке ополчения.
Егор Ермолаевич был среди дворянских инициаторов Петербургской губернии «приносить ежегодно десятую часть своих доходов на покрытие военных издержек во все продолжение борьбы, возбужденной врагами России, и стать в ряды храбрых наших войск», и это было отмечено Монаршим благоволением в виде Высочайшей грамоты.
(Продолжение на следующих стр.)
С середины 1850-х годов барон Е. Е. фон Врангель –– предводитель дворянства Ямбургского уезда. «Колокол» Герцена называл его «крепостником», показавшим «усердие к службе страшным неистовством и побоями». А бывшие крепостные Егора Ермолаевича называли барина «возлюбленным благодетелем» и описывали в газете «Санкт-Петербургские ведомости» так:
«Редкая из наших изб не построена им не только из его материала, но и на его деньги. Постоянно доставляемые нам щедрые заработки, для которых мы ежегодно вполне освобождались от исполнения барщины в зимнее время, при крепостном состоянии, а вместе с тем постоянное наблюдение за тщательным ведением наших собственных хозяйств, послужили основой настоящему нашему благосостоянию… В трудные годы каждый нуждавшийся обращался к нему с просьбой о денежном пособии на покупку скота и семян с полной уверенностью что ему в таковом не будет отказано, если только просьба эта вызывалась действительною нуждою».
Когда у земства не хватило денег на местное шоссе, действительный статский советник, почетный мировой судья Е. Е. Врангель вложил свои деньги в постройку новой дороги. Много разносторонних забот было у него, как здешнего дворянского предводителя и потому что издавна славились, а значит, требовали внимания, поддержки производства ямбургские стекольщики.
В «Указателе Фабрикъ и Заводовъ Европейской России и Царства Польскаго», изданного в Санкт-Петербурге в 1887 г., сообщается, что в Ямбургском уезде Петербургской губерни стекольное производство располагается на заводах в деревне Порхово и на мызе Сержине в Горской волости, на мызе Великино у реки Городенка Котельской волости, в деревне Колосково у реки Колосковки, а так же на мызе Мунково.
Ямбургские стекольные заводы, как мы можем узнать из данного Указателя и приложенных к нему описей, состояли из трех отделений: в одном готовилось литое зеркальное стекло, во втором производилось методом выдувания зеркальное и оконное стекло, в третьем вырабатывалась хрустальная посуда. Они являлись целым «стекольным комбинатом». Цех литого зеркального стекла представлял собой каменную гутту («палату каменную»), в которой находилась стекловаренная печь на четыре горшка, четыре отжигательных печи и одна печь для обжига горшков. Отливка зеркального стекла производилась с прокаткой валом на медной доске, имеющей вес «по подписи сто семьдесят пудов семь фунтов».
Среди инструментов, применявшихся во время литья зеркального стекла, был «ворот со всем инструментом, которым горшки подымают», «один блок железной, на котором зеркальные стекла размахивают», приспособления для вращения прокатного валка и другие.
Отделение, в котором вырабатывалось выдувное зеркальное и оконное стекло, находилось также в каменном помещении. В нем были установлены стекловаренные печи на три горшка, печи для обжига горшков и печи для отжига оконного стекла –– «оконишных кругов». В пристройке к гутте находились три каленицы для отжига выдувных зеркальных стекол.
Хрустальная посуда производилась в деревянном амбаре, крытом тесом. Стекловаренная печь для варки хрустального стекла была на пять горшков. К амбару делались две пристройки: в одной находилась каленица для отжига хрусталя, в другой «материю составляли». Белый песок хранился в каменной каморке, пристроенной к чулану.
На заводах было много других производственных построек, в которых делали горшки для варки стекла, белый кирпич для печей, мололи материалы и белую глину, обжигали «материю» –– «фритту», хранили песок. В одном из амбаров располагалось шлифовальное отделение, в котором «точили» зеркальные стекла.
Ассортимент изделий посудного цеха самого старого в Ямбургском уезде Жабинского стеклянного завода, основанного в Петровские времена до 1717 г. в деревне Жабино, был очень большой. Так, например, еще в 1722 году завод выпускал: рюмки пивные с крышками и без крышек, рюмки винные и водочные разных размеров, стаканы пивные, водочные, разные бутылки, лампады, солонки, огуречные чаши, карманные «фляши» (фляги), чернильницы и т. д. Изготовлялись также методом отливки в медной форме фонарные стекла и пуговицы, для которых имелись специальные инструменты.
Огнеупорный печной припас на Жабинском заводе производили из белой гжельской глины. Из белой же глины делались и стекловаренные горшки. В 12-м листе заводской описи, например, указано, что в гончарной хранилось необожженных горшков: для оконного стекла 36, для литого зеркального стекла 12 и для посудного стекла 24.
+ + +
Нам следует особенно внимательно присмотреться именно к Егору Ермолаевичу, деду П. Н. Врангеля, потому что по нраву, складу личности, офицерской храбрости, хозяйской толковости, верноподданническим монархическим чувствам наш герой –– истинный наследник дедушки, а не своего либерала-отца. Тут была яркая иллюстрация тургеневских «Отцов и детей» с неприятным душком для родовитых семейств, где безоговорочно уважают фамильное: Егора Ермолаевича поносил Герцен, которого сын Е. Е. Врангеля Николай обожал.
Вот как аттестовал своего отца и его эпоху барон Николай Егорович в своих мемуарах:
«Выбранный в Предводители дворянства Ямбургского уезда, двадцать с чем-то лет оставался на этом посту, распоряжаясь и властвуя в уезде чуть ли не самодержавно.
Обремененный делами, вечно в разъездах, он семейству мало уделял внимания, редко бывал дома. Властный, самолюбивый, вспыльчивый, невоздержанный в проявлениях своих чувств, он, хотя был добр и отзывчив, побуждал всех относиться к нему с опаскою, и его больше ценили и уважали, нежели любили...
Прирожденные качества развиваются в зависимости от окружающей атмосферы и в итоге, за редкими исключениями, человек лишь отпечаток своего времени. Все мертвящий дух Николаевской эры, руководящим лейтмотивом коей было насилие над чужой душой, наложил на отца свой отпечаток… Великодушного, доброй души человека превратил в домашнего тирана… Своим великодушием отец гордился, но доброту принимал за слабость и, боясь ее обнаружить, тщательно скрывал под маской напускной суровости… С нами, как, впрочем, и со всеми, которых он считал себе не равными: чиновниками, мелкими дворянами и крепостными, –– он обращался одинаково –– безапелляционно, повелительно, спокойно, когда бывал в хорошем расположении духа, и резко неприятно, когда встал с левой ноги…
Под таким владычеством жить было нелегко, а, между тем, он желал добра, хотел видеть людей счастливыми и что мог, конечно, в пределах не нашего, а современного понимания, для этого делал. Для своей семьи он ничего не жалел, чужим щедро помогал, притесняемых властями защищал, пристраивал вдов и сирот, и, когда это не удавалось, содержал на собственный счет. Крестьяне его жили богато, процветали, а дворовые были хорошо одеты, хорошо обуты и сыто накормлены… Но попечения его о счастье рода людского имели объектом только физического человека. Как и большинство его современников, он смотрел на людей исключительно как на существа только телесные…
Как предводитель дворянства, отец оставил после себя добрую память не только среди дворян, но и во всех слоях населения. «И на пинки, и на добрые дела был тароват покойник, –– говорили о нем, –– за ним жилось как у Бога за пазухой».
О крепостном праве люди, не знавшие его, судят совершенно превратно, делая выводы не по совокупности, а из крайних явлений, дошедших до них и именно оттого дошедших, что они были необыденны. Злоупотребления, тиранства, все это, конечно, было, но крепостное право было ужасно не столько по своим эпизодическим явлениям, как по самому своему существу. И в то время не только крепостные, но и вся Россия была в крепости…
Крепостной режим развратил русское общество –– и крестьянина, и помещика, –– приучив их преклоняться лишь пред грубой силой, презирая право и законность. И грубая сила стала краеугольным камнем всего русского строя. Строй этот держался лишь грубым насилием… Палка стала при Николае Павловиче главным орудием русской культуры…»
Уф, впечатление такое, будто читаешь не представителя одной из лучших российских дворянских фамилий, а затрапезный «агитпроп» из тысяч тонн марксистско-ленинской макулатуры, сыпавшейся на головы советских людей. И эдак Николай Егорович отзывается о середине XIX века, когда расцвело творчество великого русского писателя Ф. М. Достоевского, московских славянофилов, таких мыслителей, как С. Т. Аксаков, А. С. Хомяков, И. В. Киреевский. А блестящие поэты Е. А. Баратынский, Н. М. Языков, В. А. Жуковский, которые тогда только что ушли, уходили из жизни, выплеснув все свое зрелое творчество? Именно в те якобы «все мертвящего духа» времена был прекрасный прорыв в российском богословском образовании, духовной утонченности на самом высоком уровне: митрополит Филарет (Дроздов), святитель Феофан Затворник, святитель Игнатий (Брянчанинов), «всероссийский батюшка» святой Иоанн Кронштадтский.
О том, что барон Николай Егорович выглядел белой вороной в вековых вереницах Врангелей сообщает и его внук Алексей Петрович в «Доверии воспоминаний»:
«Читателей, верящих в наследственность, не удивят воинские доблести представителей рода Врангелей, проявлявшиеся в каждом поколении. Читатели, которые в это не верят, по-своему тоже правы: отца Петра Врангеля можно было назвать кем угодно, но только не солдатом: сибарит, повеса, знаток и любитель искусств –– он являл собою полную противоположность своим предкам».
+ + +
Как же сие «время…насилия духа и отрицания души, время розог… дикого произвола, беззакония», что еще указано в этих воспоминаниях, влияло на мемуариста –– тогда маленького Колю Врангеля, будущего папу нашего барона?
Мать его, родственница Ганнибала и Пушкина, Дарья Александровна, «женщина редкой красоты», «ангел доброты и кротости», умерла, когда мальчику было четыре года. Зато летом в ямбургском имении Терпилицы, зимой в Петербурге его окружала большая, многообразная семья и ее окружение: четверо братьев, трое сестер, няня, две гувернантки, француженка и немка, немец-гувернер. Мемуаристом Николай Егорович также красочно сообщал:
«Жили у нас еще две тетки, старые девы, сестры отца. Одна тетя Ида, которую за глаза все звали «тетей не Идой, а Ехидой», была препоганая, злющая старуха, напоминающая высохшее чучело жирафы… Другая –– тетя Женя и летом, и зимой жила у нас в деревне; она когда-то, еще при супруге Императора Павла –– Марии Федоровне воспитывалась в Смольном Монастыре и малолетней институткой осталась на всю жизнь. На мужчин, дабы ее не сочли «за кокетку», боялась взглянуть, на вопросы отвечала, краснея и опуская глаза, как подобает «девице»… Нас всех, в том числе брата Сашу дипломата и Мишу конногвардейца, называла «машерочками» и взяться за какое-нибудь дело считала ниже своего дворянского достоинства.
–– Тетушка, который час? –– нарочно то и дело спрашивали мы.
–– Я, ма шер, слава Богу, этому еще не научилась. На то есть горничные, –– следовал ее неизменный ответ.
И хотя часы стоят тут же рядом, и мы сами могли бы удовлетворить свое желание, кличет свою Машу –– посмотри и доложи молодым господам, который теперь час.
Но в этой придурковатой, смешной старушке жила геройская античная душа. Когда ей было уже 60 лет и оказалось нужным сделать операцию весьма мучительную, она от хлороформа по принципу отказалась.
–– Когда женщине моего рода и племени предстоит опасное, она не должна бояться ни боли, ни смерти, а глядеть им прямо в глаза…
Главой дома по законодательной части считалась восемнадцатилетняя старшая сестра Вера, официально заменявшая мать, а по части распорядительной –– дородный, бритый, осанистый министр-дворецкий из наших крепостных, которого отец звал «Петровым», а остальные –– Филиппом Петровичем, хотя «ич» было привилегией одних господ дворян, а прочих людей величали на «ов».
Поместье Врангелей имело отличный парк и фруктовый сад, на фоне которых хозяйка Дарья Александровна прощалась с домашними, отъезжая за границу умереть от болезни. И вот какова эта сцена в условиях «развратного крепостнического режима»:
«Карета останавливается, мы к ней подбегаем и нас, двух маленьких –– сестру Дашу и меня –– на руках подносят матери; она плачет, нас целует и еще целует, потом обнимает няню, которая тоже плачет. «Береги…» –– но продолжать не может и припадает губами к руке старой крепостной».
Вот как по этому завету ведет себя нянюшка с хозяином дома, семьи «повелителем, Юпитером-Громовержцем, которого боялись», что еще указывает о своем отце Николай Егорович. Когда его брат, конногвардеец Михаил для развлечения «исподтишка от няни… «накатил» шампанским, да чуть ли не допьяна» Колю и Дашу, Егор Ермолаевич решил детей высечь:
«–– Няня, принеси розог.
–– Так я их и дам, –– сердито сказала наша няня. –– Вы бы лучше высекли свое сокровище –– Мишеньку.
–– Что? –– грозно крикнул отец. –– Да ты, старая, с ума, что ли, сошла!
Но няня ничуть не смутилась:
–– Мишенька один виноват.
–– Молчать, неси розги.
Но няня не двигалась.
–– Не слышала?
–– Пальцем тронуть не дам, –– спокойно сказала няня. –– Мне их поручила покойная, я за них ответственна перед Богом.
–– Ну, ну, –– сказал отец и ласково потрепал няню по плечу. –– Ну, веди своих пьянчуг гулять».
О старшем брате Николая Егоровича (но среднем после самого старшего Александра, друга Достоевского) –– тогда офицере Конного полка бароне Михаиле Егоровиче фон Врангеле стоит сказать подробнее. Это связано с тем, что он, в отличие от этого своего младшего брата, унаследовал монархический идейный склад и крутой «врангелевский» характер их отца Егора Ермолаевича, какой его выделял среди всех своих детей: Александра, Веры, Георгия, Анастасии, Николая, Доротеи. Вполне понятно, отчего впоследствии М. Е. Врангель станет генерал-губернатором, а в 1918 г. сыновей его Михаила и Георгия красные убьют. Причем, Георгий Михайлович (дед Н. Л. Врангель-Бецкой и С. Л. фон Врангеля, о московской встрече с которыми автора рассказано в Прологе этой книги) будет застрелен на глазах его матери, жены и малолетних детей со всевозможными надругательствами в его родовом имении Торосово Петергофского уезда Петербургской губернии.
О дяде нашего барона П. Н. Врангеля –– Михаиле Егоровиче пишет в своих мемуарах Николай Егорович следующее:
«Главным нашим мучителем, но вместе с тем и любимцем, был брат Миша –– идол не только семьи, но всех, особенно женщин… Он был красив, даже красавец, остроумен, славился ездой и особенно очаровывал своей игрой на фортепьяно. «Играет, как молодой Бог», –– говорил о нем Рубинштейн. Отец в нем души не чаял, им гордился, и ему все было позволено. Этому всеобщему кумиру казалось, что вся вселенная была создана исключительно для его забавы, а потому, когда он приезжал, не находя больших жома, заходил в детскую. За неимением лучшего забавляются же взрослые собачками и обезьянками, а он детей любил, находя их, вероятно, куда потешнее этих зверей.
–– Здорово, молодцы-клопы!
–– Мишенька! Мишенька пришел, –– в восторге кричали мы и бросались его тормошить.
–– Явился красавчик! –– качая головой, говорила няня. –– Ты бы хоть Бога побоялся, срамник. Опять доведешь детей до слез.
–– Да что ты, няня! Я только посмотреть на зверьков.
–– Знаю тебя, голубчика! Не впервые, слава Богу, вижу.
И начиналась потеха. Миша нас обучал фронту, учил французским куплетам, за которые потом нас наказывали, давил нам нос, подбрасывал до потолка, крутил за ноги и дразнил… И чем более мы выходили из себя, тем громче хохотал… Забава, начавшаяся весельем, обыкновенно кончалась слезами, и тогда Миша называл нас «ревами и плаксами» и уходил играть на рояли или садился в сани и на своем лихом рысаке ехал искать новых развлечений».
+ + +
Петербургская резиденция фон Врангелей тоже была в классике богатых аристократических русских семей того времени:
«В городе мы занимали большой дом… в котором совсем не было уютных жилых комнат, а казалось –– одна «анфилада» гостиных. В этих хоромах по стенам торжественно расставлены были столы с холодными мраморными плитами, мебель красного дерева и карельской березы на матовых черных львиных лапах с локотниками, кончающимися головами черных сфинксов и арапов, консоли с алебастровыми и мраморными урнами, стройными вазами Императорского Фарфорового Завода, тяжелыми позолоченными канделябрами, подставками с большими часами, над которыми юные Весталки приносили жертвы и Римские воины в шлемах поднимали руки к небу. Между окнами висели большие, во весь простенок, зеркала, на стенах –– портреты Царских лиц и картины в тяжелых золоченых рамах».
Однако символически звучащее название Терпилицы, это их поместье в Ямбургском уезде Питерской губернии было «детским раем»:
«И детская в деревне не такая, как в городе: светлая, веселая, просторная; в окна глядят сирени, на деревьях чирикают птички, солнечные облики «зайчики» ползут по стенам. И весь дом не похож на городской. Тут подобрано все не как в Питере для показа, а для домашнего уюта, для себя. На мебель тянет спать, покачаться на мягких пружинах…
А в комнатах мамы как хорошо! Там все осталось, как было при ней. Стены обтянуты гладким зеленым штофом, так красиво гармонирующим с чуть-чуть более темной мебелью с темно-красными разводами. На одной стене большие портреты деда Ганнибала и бабушки; он смуглый, почти табачного цвета, в белом мундире с Владимирской звездой и лентой. У него чудные глаза, как у газели, и тонкий орлиный нос. Бабушка –– темная блондинка в серебристом платье и высокой, высокой прическе. На другой стене еще больший портрет всей нашей семьи… Все на портрете ужасно смешные. У отца и братьев высокие коки на голове, точно хохлы у куриц, и узкие, узкие шеи, туго обмотанные галстуками, из-под которых в самые щеки упираются острые воротники. У ног отца левретка, похожая на змею, лапой чешет ухо.
На других стенах тоже висят маленькие картины, миниатюры, рисунки. Вот карикатура Орловского на дядю Александра Пушкина; он, одетый пашой, в кофточке, чалме, едет верхом на белом арабчике. Вместо сабли у него громадное перо. Собака во ошейнике с надписью «завистник» лает на него. На деревне сидят вороны с человечьими головами, а на ветке написано «клеветники».
Комнаты наполнены уютными маленькими диванчиками, козетками, пузатенькими комодами, низкими многоэтажными столиками, жардиньерами с цветами. Даже у отца в кабинете не страшно, а уютно. Там много, много гравер и много литографированных портретов разных тетушек и дядей. Большинство из них работы нашего Калины… необыкновенно одаренный всякими талантами наш крепостной».
В «показушном» питерском доме произошла тяжелая ссора с отцом Николая, уже готовившегося поступать в Училище правоведения, породившая неприязнь между ними на всю жизнь. Вдовец Егор Ермолаевич имел любовницей горничную Соню, которая умерла при родах их младенца. Поистине свободолюбиво чувствующий себя юнец решил попенять этим отцу:
«Он (отец. –– В. Ч.-Г.) обратился ко мне:
–– Пойди, позови горничную, пусть все это унесет.
Я хотел уже бежать, но вдруг остановился. Бледное, искаженное страданием лицо Сони и то ужасное, покрытое платком, мелькнуло предо мною.
–– Ну, чего стал? Живо, зови горничную.
Но я подошел к отцу и прямо посмотрел ему в глаза, и спросил как можно спокойнее (в груди у меня сердце ходило ходуном):
–– Какую горничную? Соню? Она вчера родила ребенка и умерла.
Отец отступил назад, побледнел, стал багровым и со всего размаха ударил меня по лицу.
–– Я, я тебя, –– и вышел».
Теперь посчитавший себя оскорбленным Николай решил покончить с собой и выбросился из окна второго этажа.
После того, как младший Врангель выздоровел, его отправили учиться в Женеву, и вот как беспощадно («за всё несправедливое», очевидно, –– «крепостническое»!) сын простился с отцом:
«Накануне моего отъезда в Швейцарию он вернулся, и мы нечаянно встретились на лестнице. Я спускался один в комнату Саши, он поднимался; за несколько ступеней от меня он остановился. Стал и я. Мы стояли почти на одном уровне, лицом к лицу, пытливо оглядывая друг друга.
–– Ты уже собрался? –– спросил он.
Голос его звучал мягко и грустно.
–– Собрался.
–– Ты ничего не имеешь мне сказать?
–– Ничего.
Черты его лица как будто дрогнули, и мне ужасно стало его жалко, и в моей груди болезненно заныло… Я готов был броситься ему на шею, все забыть, все простить, даже полюбить, но мне вспомнилось все жестокое, несправедливое, причиненное не мне одному.
Нет! Я забыть и простить не могу! И я холодно посмотрел ему в глаза. Мгновенье –– вечность мы простояли так. И мы оба поняли, поняли, что между сыном и отцом, между сильным и слабым, старым и новым происходит что-то решающее, жестокое. И слабый победил. Сильный понуро опустил голову.
–– Ну-у! Прощай! –– тихо сказал отец.
–– Прощайте».
«Новое»: либеральное, демократическое, западническое, ––увы, побеждало «старое»: православное, монархическое, святорусское, –– во второй половине XIX века и в душах русских аристократов. Так и барон Николай фон Врангель в эмигрантской революционной среде, «невзирая на… семнадцать лет, был… старый республиканец», «ярый поклонник Герцена». Поэтому его удостоили чести быть представленным самому Бакунину, прибывшему в Женеву. Его речи Николай слушал в пивной с «эстрады, украшенной красным кумачом, красными флагами», а потом –– на товарищеском пире в кабачке.
В результате Николай Егорович стал пылким «прогрессистом». Однако любой более или менее осведомленный в догматике веры Христовой знает, что в морально-нравственном плане человеку «полезнее» стремиться, наоборот, к «регрессу» –– оглядываться назад, равняться не на «передовое» измельчание характеров, а на утрачиваемую нами людскую целостность, гармонию ранних времен христианства. Речь, конечно, идет об истинно русских, перевитых укладом и духом своей жизни с Православием, верой в истинность Царственного, а не демократического устройства жизни.
Итак, Николай Врангель, получивший в 1868 году после окончания в Германии Геттингенского университета степень доктора философии, очевидно, тогда, как и итоговых мемуарах своей жизни, утверждал:
«Резюмирую: прогресс –– есть результат борьбы, направленной против неравноправия. Такой борьбы в период от Петра до Александра II в России не было… Борьбы быть не могло; в России существовало только два сословия: дворянство и податное, оба к борьбе негодные. Дворянство уже обладало тем, что ему было нужно, или, по крайней мере, довольствовалось тем, что уже имело. Они выклянчивали милости, но приобрести политические права еще не мечтали…
Народ «безмолвствовал»… Элементов для борьбы и прогресса не было. Третье сословие или, как оно себя именовало, «интеллигенция», возникло только после реформы Александра II. Но между русской интеллигенцией и западной буржуазией существовала разница. Буржуазия была организм, созданный потребностями самой жизни для осуществления реальных интересов, организм, постепенно сложившийся, культурный, зрелый, понимающий свою задачу и потому достигнувший своей цели…
Пока еще незрелая, некультурная, неуравновешенная интеллигенция не обладала еще нужными качествами буржуазии, чтобы действительно стать рычагом прогресса, но нетерпеливая, как все молодое, горевшая желанием скорее сыграть свою роль, она с первых же шагов впала в роковую ошибку: пошла не по пути, указанному ей историей, не сумела стать рычагом прогресса, примкнула не к мирной революции, начатой Царем-Освободителем, а стала проповедовать революцию насильственную…
Будь во время реформ в России настоящая прогрессивная буржуазия, а не незрелая интеллигенция, Россия пошла бы иными путями, и вместо хаоса настал бы рассвет».
Благосклонно писал о новом появлении 22-летнего Николая Врангеля в Женеве Н. П. Огарев своему другу А. И. Герцену в 1869 г.:
«Прибыли некто барон Врангель и Баламберг (молодые люди, с виду совершенно благопристойные), Врангелю хочется издать в Петербурге твои прежние сочинения (Крупова, письма об изуч. природы и пр., кроме «Кто виноват?»)… Врангель предлагает процент, какой ты положишь с продажи, или какое иное условие?.. В[рангель] привез Тате (дочери Герцена. –– В. Ч.-Г.) портрет Захар[ьина]8 и письмо, которые при сем прилагаются, и портрет К.»
Тем не менее, благодаря книге внука Н. Е. Врангеля Алексея Петровича «Генерал Врангель: доверие воспоминаний» мы имеем возможность пошире взглянуть на эту многообразную личность:
«Он встречался с Александром Дюма, княгиней Полиной Меттерних, которая тогда олицетворяла Вену, а также с принцем Уэльсским, будущим королем Эдуардом VII. Принц Эдуард не упускал случая вырваться из душной атмосферы викторианского Лондона. Однажды, когда принц и Николай Врангель спускались по мраморной лестнице одного из наиболее известных борделей Парижа, один из них оступился, оба упали, в результате Николай сломал ногу, а принц –– несколько ребер.
Другой случай произошел с Николаем в Монте-Карло, где, проигравшись в пух и прах, он покинул казино, чтобы послать домой телеграмму с просьбой выслать денег. По пути к отелю он встретил другого русского, князя Голицына. «Что вы здесь делаете?» –– спросил он. «Проиграл все деньги и собираюсь телеграфировать домой», –– ответил Голицын. «Давайте пошлем одну телеграмму на двоих, а на оставшиеся деньги сделаем еще одну ставку», –– предложил Николай. Оба вернулись в казино, и фортуна им улыбнулась: они набили луидорами все карманы и даже шляпы».
+ + +
Доктор философии Николай Врангель, вернувшись в «новую Россию», как он потом это в мемуарах выделил, видит глубочайшую по своей жизненной философии сцену. Однако и наглядность, как всегда, его не убеждает в народности барина-отца, а не его –– прогрессиста. Вот она:
«Мы ехали по вновь построенному шоссе, которым отец очень гордился. Шоссе было построено по его почину и частью на его личные средства. У земства денег не хватило. За нами в тарантасе –– «натычанке» ехал исправник…
Отец был в хорошем расположении духа и оживленно рассказывал о последней сессии Мирового Съезда.
–– Ты помнишь нашего соседа такого-то?
–– Ивана Ивановича? Как же, разве старик еще жив?
–– Живет; на три дня пришлось его приговорить к аресту: дал оплеуху своему лакею. За обиду действием по новому закону полагается арест. Жаль старика, но ничего не поделаешь. Закон. Да и правильно. Пора положить этому безобразию конец. Многое лишнее мы себе позволяли…
Экипаж качнуло.
–– Стой! –– крикнул отец.
Мы остановились.
–– Сиди. Я сейчас, –– и старик, кряхтя, вылез из коляски; исправник кубарем выскочил из своей натычанки и собачьей рысью подбежал к нему.
–– Приведет его в крестьянскую веру, –– обратясь ко мне, веско сказал наш старый кучер, –– Им, исправнику-то, поручили наблюдать за постройкой дороги, а он на ней только руки погрел. Три тысячи с подрядчика, говорят, содрал, а поглядите, накатка-то какая. Чистый разбой, а не накатка.
Отец шагал по дороге, то и дело сердито тыкая шоссе палкою. Исправник что-то почтительно докладывал. И вдруг отец поднял свой костыль и несколько раз ударил исправника со всего плеча.
–– Благословил-таки, –– радостно сказал кучер. –– Поделом ему. Не воруй.
Отец молча сел в коляску.
–– Трогай.
Мы покатили.
–– Стой!
Коляска остановилась.
–– Вы. Пожалуйте сюда.
Исправник, держа руку у козырька, подбежал и, видно, робея, на почтительном расстоянии остановился.
–– Ближе! Ближе! Говорят Вам, ближе! Не слышите?
Исправник побледнел, но подошел вплотную.
–– Драться, –– спокойно сказал отец, –– ныне законом запрещено.
–– Помил…
–– Молчать! Когда я говорю, извольте молчать. За мой поступок я подлежу ответственности, и Вы можете жаловаться. Порядок обжалования Вам известен. Оправдываться я, конечно, не стану. Трогай.
Мы тронулись.
–– Этакий мерзавец, –– сказал отец. –– Но дельный парень, а дельных у нас немного. Не удержался. Разом себя не переделаешь. Да и как тут быть? Конечно, драться нехорошо, но и спуску мошенникам давать не приходится, а под суд отдавать жалко; и семья у него большая, и парень дельный. Еще на худшего попадешь».
На эдаком, так сказать, куске жизни куда очевиднее Врангелю-младшему, что в основе человеческих взаимоотношений лежали, лежат и будут находиться лишь Божьи законы совести, а не придуманное самими людьми некое равноправное законничество. А когда несбыточные Свобода, Братство, Равенство демагогически восторжествуют в мире, это и будет конец его. Однако Николай Егорович предпочитал жить по своим иллюзиям, разбитым в пух лишь большевизмом.
В родной Империи барон Н. Е. Врангель сначала отслужил три года по ведомству Министерства внутренних дел в канцеляриях Калиша и Вильно. Произошло это с «легкой» твердой руки его брата Михаила Егоровича, ведущего в семье «самодержавную» отцову линию, которая отразится и на складе убеждений, характера его племянника Петра, чудесно «обогнув» либерального Николая Егоровича. А он начало этой тягостной для него бюрократической канители, где «демагогически-прекраснодушен», а его брат прям и прозорлив, так описывает:
«При встрече с братом Мишей, который был уже генералом и губернатором, я ему передал о моих планах и просил его совета.
–– Миша, –– сказал я, –– я не ищу ни карьеры, ни денег, я хочу одного, быть полезным родине, –– это моя единственная цель.
–– Какая же это цель? –– сказал Миша. –– Это не цель, а фраза из некролога. Только в некрологах пишут: «польза родине была единственной целью этого замечательного человека». Я видел тысячи людей, умирающих на полях битвы, и ни один из них не имел целью быть убитым для пользы родины; они просто умирали, исполняя свой долг. Делай добросовестно дело, которое ты выберешь, какое бы оно ни было, и будешь полезен родине.
–– Какое бы оно ни было?! По твоему выходит, что, займись я массовым истреблением клопов или сажай я картофель, я буду столь же полезен, как ты, который управляет целой губернией.
–– Конечно, ты окажешь России реальную пользу, ибо клопы больно кусаются и беспокоят россиян; а чем больше будет картофеля, тем страна будет богаче. Насколько же мое губернаторство полезно или вредно –– одному Аллаху известно.
–– Зачем же ты взялся за губернаторство, а не за истребление клопов?
–– Да просто от того, что я честолюбив, хочу сделать карьеру.
–– А я хочу служить государству. Куда мне поступить?
–– Этого я тебе сказать не могу. Никогда на гражданской службе не служил и тебе не советую –– последнее дело. А если непременно хочешь, я тебя познакомлю с моим вице-губернатором –– он в этих вопросах дока. Чиновник в квадрате. Но лучше брось. Ты не выдержишь и через год, другой уйдешь.
Чиновник в квадрате, о котором говорил брат, назывался Иван Лонгинович Горемыкин и был впоследствии тот знаменитый премьер-министр, который после чашки чая, обещанной Государственной Думе взамен программы, стал посмешищем Европы.
У Миши в этот день кроме Горемыкина обедал и товарищ его по Генеральному штабу –– князь Щербатов, калишский губернатор. Горемыкин на все мои вопросы отвечал любезно и обстоятельно, но ничего мне не разъяснил. Из его слов выходило, что нужно сделать одно, –– но принимая в соображение разные обстоятельства, –– совершенно другое.
–– Уж эти мне чиновники! –– сказал Щербатов, когда Иван Лонгинович уехал. –– Ты спросишь его, который час, а он тебе обстоятельно доложит, как измеряется время, как изобрели часы, какие бывают системы часов, –– но который час, он тебе никогда не скажет. Вы, барон, хотите служить? Идите ко мне чиновником особых поручений. У меня как раз «вакансия».
–– А в чем будут состоять мои обязанности, князь?
–– Конечно, в ежедневном спасении России, –– сказал Миша, который теперь не упускал случая меня подразнить.
–– Изволите ли видеть, –– сказал Щербатов, –– губернатор, особенно в Польше, Робинзон Крузо, выброшенный на необитаемый остров. Но остров хоть и обитаем, но для сохранения своего престижа Робинзон должен якшаться с жителями как можно меньше, а то они его приручат и проглотят. И вот для утешения его в одиночестве и сношения с дикарями, судьба ему прислала верного пятницу; этим единственным Пятницей будете у меня вы.
–– Слава Богу, –– сказал Миша, –– а то у тебя, князь, часто и по пяти пятниц на одной неделе бывает. А ты, брат, не зевай и соглашайся. Для начала лучшего не найдешь».
(Окончание Части первой Глава 3. [3])
|