ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ [1]
Часть вторая (1901 -- 1906). НА ВОЙНЕ СРЕДИ КАЗАКОВ. Глава 2: Русско-японская война.
ПРОДОЛЖЕНИЕ публикации полного текста книги 'Генерал П.Н.Врангель - последний рыцарь Российской Империи'. М.: Центрполиграф, 2004. НАЧАЛО: Часть первая (1878 -- 1901). ИСТОКИ РОДА И СЕМЬИ. Глава 1: 'Дворянин шпаги'. Заграничные Врангели. [2] Глава 2: Русские Врангели. Дед, отец. [3] Глава 3: Детство и юность Петра Врангеля. Студент Горного института. [4] Часть вторая (1901 -- 1906). НА ВОЙНЕ СРЕДИ КАЗАКОВ. Глава 1: Лейб-Гвардии Конный полк. Иркутский чиновник. Русско-японская война. [5]
+ + +
По прибытии на место 27 февраля хорунжий Петр фон Врангель был переведен во 2-й Аргунский казачий полк, входивший в состав отряда генерала П. К. фон Ренненкампфа.
Командующий кавалерийской бригадой Ренненкампф был широко известен среди военных за Китайский поход, где получил два ордена Святого Георгия. Его кавалерийский рейд в 1900 году против повстанческих отрядов ихэтуаней, прозванных «боксерами» за китайское созвучие со словом «кулак», отличался редкой лихостью и отвагой. Начал Ренненкампф боевой марш вблизи Благовещенска, разбил с небольшим отрядом сильную позицию китайцев на Малом Хингане. С 450-ью казаками и батареей обогнал свою пехоту, и за три недели в непрерывных перестрелках прошел четыреста километров, с налету взял крупный маньчжурский город Цицикар.
Здесь русское командование готовилось к наступлению на второй в Маньчжурии по величине населения и значению город Гирин. Для этого собирались три пехотных, шесть конных полков и 64 орудия. Но фон Ренненкампф не стал ждать этих сил. С десятью казачьими сотнями и батареей он двинулся по долине Сунгари. В Бодунэ ему сдались полторы тысячи застигнутых врасплох повстанцев. Потом взял Каун-Чжен-цзы, оставив там пятьсот казаков и батарею для прикрытия тыла. А с остальными, проделав за сутки 130 километров, вихрем влетел в Гирин... Китайские разведчики докладывали о бесподобном русском, и тот оправдал себя, с горстью казаков атаковал молниеносно. Крупный гарнизон Гирина сложил оружие!
О характере белокурого богатыря П. К. фон Ренненкампфа, остро поглядывающего из-под нависших, густых бровей, неторопливо разглаживающего свои пышные усы, подусники, спускающиеся до подбородка, мы знаем и по мемуарам А. И. Деникина, воевавшего у него уже подполковником, начальником штаба вверенной Павлу Карловичу 2-й Забайкальской казачьей дивизии. Вот обычное походное утро в деревне Уйцзыюй, где ночует Ренненкампф со штабом.
Японцы спозаранку начали обстрел с сопки неподалеку. Пули горохом лупят по крыше и стенам командирской фанзы. Но бравый обычай, заведенный Ренненкампфом, непреложен. Офицеры, будто не слыша «музыки», неторопливо собираются к боевому дню. Они выходят сделать утренний туалет во двор, где завывают пули. Потом во главе с совершенно невозмутимым фон Ренненкампфом под выстрелами пьют чай дольше обычного.
По окончании завтрака идут в лощину к резерву, открыто стоящему у перекрестка дорог. Сверху и по нему начинается шквальный огонь. Санитары оттаскивают троих раненых.
Деникин обратился к Ренненкампфу:
–– Ваше превосходительство, надо отвести резерв под сопку.
–– Погодите, после ночной тревоги люди нервничают, –– поглаживая усы, отвечает генерал. –– Надо успокоить.
Он считает, что именно на пулевом ветру нервы приходят в порядок. За войну Павел Карлович получит пули в шею и ногу. И даже у его штабных, как справедливо говорили, голова «плохо держится на плечах». За японскую кампанию все генеральские ординарцы-офицеры будут перебиты, переранены, как и два адъютанта.
Передовой летучий отряд –– так называется отдельная часть при ренненкампфовской дивизии, куда попадает хорунжим барон Врангель с комплектующими ее в основном офицерами-добровольцами из драгунских и гвардейских кавалерийских частей. Сформированный в Нерчинске 2-й Аргунский казачий полк забайкальцев, в 5-ю сотню которого входит Врангель, в конце марта 1904 года прибыл на станцию Маньчжурия, где встретил Пасху Христову.
Дальше их путь лежал в эшелонах по «железке» к городу Ляояну. Ближе к реке Ляохэ по обе стороны потянулись поля, обработанные с поразительной китайской тщательностью. Весенняя зелень кое-где ярко пробивалась на фоне свежевспаханной земли. Мелькали деревни с крытыми гаоляном или черепицей фанзами, окруженными глинобитными заборами, священные тутовые рощи, кумирни с причудливыми коньками на гребнях крыш. Птичьи тучи лысух плавали в озерах с камышом, а так же бросались в глаза гробы: новенькие и развалившиеся с обнажившимися костями, черепами, –– среди полей, китайцы не хоронят покойников.
По дороге неподалеку от рельсов оживленно шагали китайцы в соломенных «конусных» шляпах, тряслись пассажирские двухколесные кибитки с парой мулов и тянулись тяжелые арбы, запряженные рослыми мулами, которых криками и бичом понукали грязные, загорелые погонщики в драных полотняных рубахах. Ближе к Ляояну арбы с фуражом и провизией ехали вереницами под воинской охраной на интендантские склады, куда запасы везла и армада китайских джонок, шаланд, заполонившая тут реку Ляохэ.
На платформе в Ляояне забайкальских казаков встретила галдящая и шатающаяся толпа –– всевозможные русские военные, сестры милосердия, корреспонденты российских и иностранных газет, обслуга китайцев. Барон Врангель, разминая затекшие длинные ноги, выйдя из вагона, направился в буфет, но и там яблоку негде было упасть в шуме, табачном дыме и звоне посуды. Повсюду на вокзале в беседах перемывали сведения с фронтовой передовой, делились новостями. У его подъезда ждали рикши и вестовые с лошадями для местных приехавших офицеров.
Энергичный, общительный Врангель, сияя серо-зелеными глазами, вскоре выяснил, что в версте от станции на запасном пути стоят поезда Главнокомандующего вооруженными силами России на Дальнем Востоке генерала-от-инфантерии, генерала-адъютанта А. Н. Куропаткина21 и великого князя Бориса Владимировича. Неподалеку от вокзала он увидел постройки, занятые штабными учреждениями, а у городских стен лепились торговые лавки, пара жалких гостиниц и разухабисто манил кафе-барак «Chateau de fleurs» с певичками со всех концов света.
Ляоян в классике китайских городов был окружен глубоким рвом и каменными стенами с воротами. Барон прошел за них на широкую улицу, по обе стороны которой нарядно стояли лавки с исписанными иероглифами досками на резных, позолоченных столбах. Громадные сапоги обозначали здешние обувные магазины, виднелись аптеки, кузницы. Повсюду пестрели на продажу груды седел, расшитых шелками и золотом, ковриков из цветных меховых лоскутков. Сновали разносчики, точильщики, лоточники, зазывали уличные парикмахеры, а над ними царил походный театр-панорама. По мостовым грохотали арбы, тяжелые повозки –– фудутунки, рикши, казенные двуколки.
Врангель, придерживая шашку на поясе чекменя, отправился дальше по улицам. Везде одно и то же: несет, бурлит, орет разноликая толпа –– русские солдаты всех родов оружия, китайские купцы в черных шапочках и шелковых разноцветных курмах с пышными, черными косами, рабочие-манзы в синих холщовых штанах и рубахах, у этих косы закручены вокруг голов и немытых бронзовых лиц. Кричат разносчики, наяривают на инструментах бродячие музыканты… Пленяет и не отпускает калейдоскоп –– будто бы распахнувшееся нутро китайского фонарика с россыпью замысловатых цветных узоров, что продается на российских ярмарках. Однако хорунжему Врангелю надо присутствовать при выгрузке лошадей, и он возвращается на вокзал.
5-я сотня хорунжего Врангеля размещается в деревеньке из нескольких фанз в трех верстах от Ляояна. Погода теплая настолько, что он спит в палатке под буркой. Человек городской, бывший конногвардеец с интересом приглядывается к казакам, прекрасным охотникам и стрелкам, прошедшим Китайскую кампанию, в которой они отличились не меньше их заслуженного Ренненкампфа. Врангель приходит к мнению, что по развитию, сметке, большой находчивости и инициативе казак далеко превосходит солдата. Особенно поражает его казачья способность ориентироваться: побывав в какой-то местности однажды, станичник снова пройдет там в любой туман и темень.
Когда барон, уважительно поводя светлыми выпуклыми глазами на узком рыцарском лице, высказал это казаку своей сотни, тот охотно поучил его:
–– Когда идете куда-нибудь, почаще оглядывайтесь –– смотрите назад. Как дорога покажется, такой и на обратном пути казаться будет, никогда не ошибетесь.
Врангель убедился, что забайкальский казак великолепно вынослив, никогда не падает духом, хороший товарищ и легко привязывается к своему офицеру. Правда, он не имеет выправки и дисциплинированности солдата регулярных войск, но приказания выполняет точно и обстоятельно. Кавалерист забайкалец неважный, за лошадью не ухаживает, в то время как на их станичных заводах полукровные англо-забайкальские кони весьма неплохи: рост до двух вершков, резвы в аллюрах, выносливы и неприхотливы.
Забайкалье известно на Руси по походам стрельцов и казаков в первой половине XVII века. Едва утвердившись в Восточной Сибири, русские отправили разведывательные экспедиции по рекам, впадающим в Лену с правой стороны: Витиму, Олекме, Алдану. В 1638 году атаман Максим Перфильев, выступив из Енисейска, доплыл по Витиму к границам Забайкалья. Через пять лет казачий отряд якутского пятидесятника Курбата Иванова дошел до Байкала и побывал на острове Ольхон. В 1644 г. атаман Василий Колесников с казаками «царской служилой рати» заложил Ангарский острог, а боярский сын Иван Галкин построил Баргузинский городок (1648). Служилые люди также основали Верхнеудинский (1649), Иргенский (1693) и Нерчинский (1654) остроги, которые стали первыми опорными пунктами России в диком крае. Отсюда потом уходили новые первопроходцы возводить другие городки и крепости.
В начале ХХ века первоочередные части Забайкальского казачьего войска несли службу в основном на землях Иркутского и Приамурского военных округов. Они располагались: Верхнеудинский полк –– штаб-квартира в Троицкосавске, Читинский –– в Чите, Аргунский –– в станице Даурия, Нерчинский –– в селах Шкотове, Владимиро-Александровском, Промысловке; 1-я батарея –– в станице Даурия, 2-я батарея –– в Троицкосавске. С 1822 по 1898 годы забайкальцы обеспечивали охрану границы с Китаем, служили в конвое русских посольств в Китай, в конвое русского посланника в Пекине и русского консула в Урге.
На войсковой круг они собирались 17 марта в день преподобного Алексия, человека Божьего, а в войсковой песне были такие слова:
Словно эхо, война прокатилась
По ущельям гор, по лесам…
Крестным знаменем Русь осенилась,
И помчались гонцы к казакам.
Поднялися орлы Забайкалья
И слетелись на ратный призыв,
Чтобы вражьи отбить притязанья,
Поднялись казаки, как один…
И со славой, крестами вернулись
Забайкальцы в станицы свои,
Где уж ждали их семьи, волнуясь,
Где живали их деды-орлы.
Не пропала наука героя ––
То наука орла-Ермака,
Чтоб казак как казак был средь боя
И стоял бы за Русь и Царя!
+ + +
В Ляояне барону удается познакомиться с китайской тюрьмой и судом. В городском центре Врангель, поправляя черную папаху с красным верхом, зашел в обширный, вымощенный камнем двор резиденции тифангуана –– китайского губернатора. В его конце виднелась убогая фанза тюрьмы с двориком, окруженным высоким частоколом. Барон прошел туда и заглянул через забор, содрогнувшись от зловония. Он увидел бродящих и валяющихся в грязи узников в лохмотьях, со сбитыми в войлок косами и деревянными колодками на ногах. На земле стояли чаши вроде корыт с едой, напоминающей помои.
В четыре часа дня на крыльце дворца: богатой фанзы из сырца, крытой черепицей с коньками на гребнях крыши, –– появился тифангуан. Он был в шелковом одеянии и соломенной шляпе на конус, увенчанный павлиньим пером и цветным шариком, обозначающим по цветам: синий, красный, желтый, –– чин начальника. Губернатор уселся в вынесенное кресло, по сторонам которого двое чиновников по очереди нараспев стали читать обвинение подсудимому, коленопреклоненному на брусчатке. Неподалеку росла толпа любопытных, и китайские городовые в головных платках типа чалмы, в черных куртках с белыми письменами на груди пытались разогнать ее, лупя палками по бритым башкам ляоянцев.
Судят хунхуза. Эта публика, перед которой блекнут все разбойники большой дороги, стала неотделимой частью маньчжурского народного быта. Например, только в провинции Гирина водилось хунхузов до восьмидесяти тысяч. В ту золоторотную армию шли все, выброшенные за борт жизни нуждой, неудачами, преступлением, искательством приключений. В хунхузские ряды вставал разоренный пауками-чиновниками манза и крестьянин; игрок, продувшийся в игорном зале «банковки»; «бой», обокравший господина; провинившийся солдат. Причем, бывший солдат, когда прискучивало ему хунхузское житье, просто возвращался служить в другую провинцию.
Главари банд хунхузов были выборными и пользовались неограниченной властью. Они предвосхитили по всем статьям будущую деятельность мафиози. Вожаки с китайской аккуратностью делили территорию и никогда не сталкивались в чужих районах действий. Хунхузы методично облагали данью заводы, «банковки», богачей, грабили подрядчиков и время от времени поголовно реквизировали населенные пункты.
Банды брались и за поселки с русскими гарнизонами. Основывая международный криминальный «институт заложников», они хитроумно атаковали. Одни хунхузы оттягивали на себя солдат, а другие захватывали строго намеченных заложников для получения выкупа. В конце операции организованно отступали. Когда русские отрезали им отход, хунхузы дрались до последнего.
Тифангуана не устраивают показания обвиняемого, он кивает подручным. Те вдвоем растягивают хунхуза на земле и садятся ему на ноги, плечи. Третий китаец бамбуковой линейкой в два пальца шириной начинает равномерно бить хунхуза по бедру. Кожа там краснеет, багровеет, потом делается белой как бумага и лопается, обращаясь в кровавый бифштекс. После этого преступник говорит все, что нужно.
За следующего –– знаменитого разбойника берутся посерьезнее. Согнув ему ноги в коленях, ставят ими на клубок железных цепей спиной перед шестом с перекладиной, к которой притягивают хунхуза струной за концы мизинцев. Потом между спиной распятого и шестом медленно загоняют обитый кожей конус. Хребет допрашиваемого изогнулся дугой, грудь и ребра ужасно выперли, хунхуз дико закричал с вылезающими из орбит глазами…
Публичная казнь приговоренных в этот день пятерых хунхузов была назначена на завтра в поле за городскими стенами. Врангель приехал туда, чтобы подытожить впечатления, и очутился среди огромной толпы зрителей. Вот пронзительно взмыли в небо звуки труб, и показался смертный кортеж.
За музыкантами вышагивали знаменщики с громадными треугольными черными полотнищами, испещренными письменами, потом –– пехотинцы с повязанными платками головами, в черных куртках с белыми кругами на груди, с винтовками на плече. Затем ехал эскадрон, во главе которого был офицер в красной мантии, ниспадающей по обе стороны коня. Вслед на арбе везли приговоренных со связанными за спиной руками, с колодками на ногах. Из кос смертников торчали палки с бумажками, исписанными их преступлениями.
У лобного места войска разомкнулись и окружили его кольцом. Рослый палач быстро стащил за косы преступников с телеги и поставил в ряд на помосте. Он разместил хунхузов через три шага на коленях, вынул у них из волос палки с приговорами и сунул каждому косу в зубы, чтобы не мешалась при рубке головы. Никакого страха не было на лицах смертников –– полная апатия.
С мечом в двух руках палач подошел к крайнему справа. Глухой удар, будто палкой по подушке –– голова казненного, судорожно кося глазами и дергая щекой, отлетела в траву. Тело еще секунду стояло на коленях, потом упало ничком с кровавым обрубком шеи, из которого хлынула темная кровь. Палач шел по ряду, почти не останавливаясь, и сходу рубил головы точными мощными ударами: два, три, четыре… Пять голов со страшными гримасами оказались в широких кровавых лужах. Отерев меч о землю и вложив его в ножны, палач снял с трупов колодки, а солдаты уже рыли около тел могилы.
(Продолжение на следующих стр.)
В середине апреля сотня Врангеля была еще в резерве. Барон, волнуясь и страстно желая скорее в дело, переживал, слушая о постоянных стычках и набегах отрядных казаков в передовой линии. Коротая время, он продолжал бродить в Ляояне, заглядывая в его самые колоритные места.
Врангель решил узнать китайскую кухню и, преодолевая отвращение местными деликатесами: тухлые вареные яйца, трепанги –– морские черви, –– заставил себя полностью съесть обед во встретившемся кабачке. Он был из двадцати блюд, подаваемых понемногу в фарфоровых блюдцах, а между ними приносили слабый, очень сладкий чай и китайскую водку «ханшин» совсем в мелких чашечках. Чего только офицер, щуря презрительные глаза над точеным носом и усиками, не отведал! Суп из ласточкиных гнезд вроде бульона из бычьих хвостов, мелко нарезанные жареная утка и курица, шашлык из свинины с соей, пельмени той же начинки, студенистые трепанги, морская капуста, разные овощи и всевозможные засахаренные фрукты.
Потом длинноногий барон, поглаживая раздвоенную ступеньку подбородка, неподалеку осматривал чайную, где собирались курильщики опиума. При входе туда его сразу охватил приторный, опьяняющий запах опиума.
На лежанках-канах, идущих вдоль стен, курильщики располагались на тонких стеганых синих холщовых тюфяках, облокачиваясь на такие же валики подушек. Около каждого была маленькая спиртовая лампочка, на пламени которой посетитель нагревал густую черную массу опиума, потом скатывал из нее шарик и помещал в толстый длинный чубук. Затягиваясь оттуда дымом, курильщики издавали сладострастный, животно-клокочущий звук. Их лица были измождены, глаза лихорадочно блестели. Толстый хозяин в углу фанзы у столика как автомат заготовлял чубуки.
Завсегдатаю петербургских балов и великосветских пирушек барону Петру было очаровательно чувствовать себя в этой забегаловке, самом мутном сердце Азии, однако немного поташнивало от опиумного тумана и съеденных трепангов. Он поправил мохнатую папаху на высоком лбу, брезгливо откинул носком сияющего сапога со шпорой полог на двери и вышел вон. А на улице облегченно вздохнул и весело поглядел глазами оттенка шведской стали на желтое солнце над желтым городом.
В эти дни закипает работа в отряде. «Летучим» казакам предстоит действовать на левом фланге армии в гористой местности, поэтому колесный обоз заменяется вьючным. Для подвижности генерал Ренненкампф разрешает офицерам брать с собой лишь необходимое, сам в таких условиях оставляет на базе походную кровать и спит под буркой.
Теперь Врангелю приходится шагать по Ляояну в поисках себе мула, цены на которых из-за сборов в поход подскочили до 120 –– 150 рублей. Нужен среднего роста мул, ценнейшее для поклажи животное, потому что из-за грубой, плотной кожи куда как превосходит лошадь. Именно такого чудного мула недорого хорунжий находит лишь в госпитале Свято-Георгиевской общины в двух верстах от города.
Фанзы здесь выбелены, отлично приспособлены для больных, во дворе цветник. Фон Врангель застает разгар формирования и снаряжения летучих медицинских отрядов, которые будут идти за частями, вынося раненых с поля боя и оказывая им помощь. Всем руководит главный уполномоченный камергер Александровский, и барон рад видеть, как спорится дело. Ведь одни полковые врачи и фельдшера в боевой обстановке не справляются с потоком раненых. Неурядица и в том, что мобилизованные в войска доктора, бывает, почти незнакомы с хирургией. У Врангеля в полку старший врач, пользующийся в ученом мире высоким авторитетом, –– акушер.
+ + +
Наконец хорунжий Врангель получает приказание конвоем идти со взводом при капитане Генштаба, составляющим маршрутную съемку, в разъезд на полторы недели. Надо разведать пути между большой этапной дорогой Ляоян –– Фынхуачен и дорогой Ляоян –– Саймадзы.
Как и все строевики, барон относится к генштабисту полупрезрительно. И на этой войне оправдывается прозвище сих помешанных на комфорте любимцев карьеры «моментами» от прочно засевшей в их прилизанных головах идеи: «Лови момент!» Вот и капитан, порученный Врангелю, отправился на рекогносцировку с фудутункой, запряженной парой мулов, и в ней добра на год похода. Это всевозможные консервы, среди которых двенадцать банок с ананасами и несколько ящиков с мармеладом, а на горе провизии красуется огромный саквояж-несессер, где чего только не было в изыске туалетных принадлежностей, флаконов одеколона, туалетной воды, белья… И это при том, что в массе деревень окрест можно было закусывать курами, утками, любой дичью и разной снедью.
С первого дня хлебнули казаки лиха, затаскивая капитанскую повозку на подъемах и тормозя на спусках перевалов. Перед ними лежали горные тропы, по которым можно было двигаться часто лишь с конями в поводу. Местами животные съезжали по осыпям едва ли не на заду, а седоки, карабкаясь на скалы, останавливались каждый десяток шагов, чтобы перевести дыхание. Все время на ходу, они не могли сделать в день больше двадцати верст. Сорвался с конем под кручу и сильно разбился даже расторопный взводный, урядник Баженов, которого пришлось отправить с сопровождением в ляоянский госпиталь.
Врангель благородным образом, щуря глаза на высокомерном лице со щеточкой усов, намекал генштабисту об обременительности его обоза, а тот припоминал Турецкую кампанию, когда даже тяжелые орудия вручную перетаскивали через Балканский хребет… И все же барону удалось на своем настоять, в одной из деревушек капитан бросил арбу, купил вьючные седла и разместил на них свой багаж.
Ни одного европейца не попалось им на пути. Вокруг лежали голые, кое-где покрытые растительностью хребты Северной Маньчжурии, в падях которых между быстро текущими горными ручьями жили в убогих фанзах немногочисленные крестьяне. Здесь почти не было слышно пернатых, чьим гомоном полон весенний воздух России. В зажиточных селениях было повеселее, наверное, оттого, что там белоснежно цвели вишневые сады.
В такой деревне Цау-Хе-Гау после окончания рекогносцировки они заночевали в лавке купца. Закусив холодной курятиной, выпив чая, располагаются спать.
Врангель, уже освоивший «воляпюк», на котором русские объясняются с китайцами, приветливо округлив свои огромные глаза под разлетом бровей, спрашивает хозяина –– «джангуйду»:
–– Ходя, лускуа джега дау ходи? (Что, друг, русские этой дорогой идут?)
«Джангуйда» многозначительно сообщает:
–– Ибена Тюренчен пау-пау, лускуа ламайла, –– Ляоян ходи (Японцы в Тюренчене стреляют; русские разбиты, идут на Ляоян).
Врангель переводит капитану, не знающему местного наречия:
–– Он говорит, что наши отходят. Врет, конечно, мерзавец.
Спозаранку барона, укрытого буркой с головой, будит вестовой.
–– Ваше высокоблагородие, вставайте. Наших, сказывают, японцы побили. На Ляоян отступают, слышно вон, как артиллерия идет, и раненых на дороге много.
Врангель сбрасывает бурку, в фанзе холодно, сыро, дождь дробно стучит по оклеенным бумагой окнам, за ними грохочут колеса повозок. Он вскакивает с кана, застегивая чекмень, выбегает во двор, где у ворот генштабист, стоя без фуражки, разговаривает со стрелковым офицером в бурке и мохнатой мокрой папахе, сидящим на небольшом белом «манзюке»: от слова «манза».
–– Неужели и орудия бросили? –– спрашивает капитан.
–– Пришлось оставить. Слишком уж неравные силы были, да и потери громадны.
–– А как велики?
–– В одном 11-м полку около девятисот нижних чинов выбыло, некоторые роты остались без офицеров.
Офицер молча трогает лошадь и отъезжает по липкой грязи дороги, которую под дождем одиноко и кучками по двое-трое месят в промокших шинелях солдаты с перевязанными головами, руками. Капитан и хорунжий, не глядя друг на друга, возвращаются в фанзу и угрюмо, не перекидываясь ни единым словом, собираются. На дворе казаки с такой же угрюмостью седлают коней. У Врангеля болезненно сжимается сердце, слезы навертываются на глаза, не хочется верить ужасной истине.
Без чая врангелевский разъезд отправляется к ближайшему пункту Ланшангуань. Под пологом безостановочного дождя они едут гуськом по обочине, обгоняя зарядные ящики, обозы, вереницы двуколок с тяжелоранеными. Рядом с казаками, утопая в глинистом месиве, бредут раненые. Многие в изнеможении ложатся прямо в грязь и пьют из лужи желтую воду. Барон спешивает свой разъезд, сажает на коней самых измученных, чтобы немного подвезти. Но и дальше по пути к ним бросаются молящие о помощи, идущие уже двое суток без пищи и перевязки. Всем не поможешь…
В это утро 23 апреля Ланшангуань встречает казачий разъезд нежданным солнцем из-за туч. Его косые лучи высвечивают словно табор двуколок, арб, верховых лошадей под всевозможными седлами, столпившихся у дороги. На косогоре с палатками Красного Креста сноровисто трудятся врачи и сестрички. Добравшиеся сюда на ногах раненые ждут своей очереди, притулившись у глинобитного забора, скрючившись на мятой и мокрой траве. Слышится голос священника, по мостику через ручей неподалеку несут на носилках под серой шинелью того, кто зазря брел сюда со смертельной раной сто верст. За ручьем уже белеет несколько свежих могильных крестов.
Вавилонское офицерское столпотворение в ресторанчике, устроенным каким-то греком в дощатом бараке. Группы генштабистов, артиллеристов, стрелков в шинелях, бурках, порыжелых кожаных шведских куртках закусывают, шумят, разговаривают только о Тюренченском деле.
–– Все герои –– от командира полка до последнего солдата, –– говорит массивный капитан с растрепанной русой бородой в папахе и солдатской шинели. –– Мы держались до последней крайности, хотя неприятеля было вдесятеро больше. Японцы наступали колоннами, потери тоже громадны, песчаный берег чернел от их трупов… А у нас некоторые батальоны потеряли две трети состава.
–– Генерал Ренненкампф двадцать первого выступил на юг с Забайкальской дивизией, –– рассказывает в другом месте молодой казачий сотник.
Врангель, откинув породистую голову в красноверховой папахе, подходит к нему, представляется и спрашивает о местонахождении генерала. Сотник объясняет:
–– Я обогнал его колонну верстах в двенадцати отсюда, скоро будет здесь.
Через полчаса барон встречает Ренненкампфа. Доложившись генералу, хорунжий Врангель прощается с капитаном Генштаба и присоединяется к своей сотне.
Летучему отряду генерала фон Ренненкампфа приказано, ведя разведку по левому флангу армии в бассейне рек Айхэ и Бадаахэ, также оттягивать силы противника, чтобы нашим войскам лучше сосредоточиться на отличных позициях дороги Ляоянь –– Фынхуанчен. Своей базой генерал выбирает городок Саймадзы на узле дорог, идущих в Кинденсянь и Фынхуанчен.
Вскоре Врангелю доводится с десятком казаков-добровольцев идти в разведку к Кинденсяну, который мог быть занят японцами. Он приказал разъезду остановиться до него за пару верст, и с казаком Перебоевым отправился к городской стене. С винтовками в руках они прокрались к открытым воротам, скользнули внутрь. Перед ними лежала спящая улица с рядами закрытых лавок, в ближайшей фанзе слышался китайский говор. Японцев здесь не было.
На бивуаке Шау-Го в шестидесяти верстах от этого города Врангель докладывал о разведке генералу, который подошел туда накануне с отрядом. Барон явился к Павлу Карловичу в пять утра, обычное время его подъема. Ренненкампф пил чай, сидя на кане, и одновременно диктовал отрывистым голосом приказание начальнику штаба. Был одет в желтую чесучовую рубаху с Георгиевским крестом 3-й степени на шее и в расстегнутую черную шведскую куртку. От его фигуры, несколько тучной, но плотной и мускулистой, веяло энергией и силой.
Генерал внимательно слушал доклад Врангеля, изредка, как бы про себя, вставляя краткие замечания. Они высвечивали мелочи, проясняющие общую обстановку.
–– Евгений Александрович, –– обратился Ренненкампф к начальнику штаба, –– отдайте приказание через час трем сотням быть готовым к выступлению, надо пощупать японцев.
Около Кинденсяна было получено с заставы донесение о наступлении неприятеля. Пятая сотня Врангеля заняла холмистый гребень к западу от города. Две роты японцев пошли в атаку левее на вторую сотню, там завязалась перестрелка и были раненые казаки. Потом все сотни, эдак «пощупав» врага, отошли.
+ + +
В начале мая, дабы узнать, что творится за завесой неприятельских постов, генерал Ренненкампф отправил со своей базы из Саймадзы к японцам несколько китайцев-шпионов. Из них он больше всех надеялся на крещеного китайца-переводчика Андрея, служившего русским еще в прошлую Китайскую кампанию. Тот оправдал себя –– пробрался под видом нищего к японцам и выяснил, что они в значительных силах сосредотачиваются близ Фынхуанчена.
Для проверки сведений нужно было отправить во вражеский тыл отрядных разведчиков. Все офицеры вызвались на это добровольно, и пришлось кидать жребий. В итоге есаул князь Карагеоргиевич попал в пару с хорунжим графом Бенигсеном, есаул Гулевич –– с хорунжим графом Бенкендорфом, ротмистр Дроздовский, будущий герой Белого движения, –– с хорунжим Гудиевым, а также выпало подъесаулу Миллеру, сотнику Казачихину и хорунжему Роговскому.
Пробраться через японские посты на конях было невозможно, они ушли на две-три недели пешими, каждый старший офицер –– с троими-четверыми казаками-добровольцами в вылинявших серых шароварах с желтыми лампасами. Отправились на высокое дело, с которого вернуться живыми непросто. Многое могло сгубить разведчиков: тщательность японской охраны, неприязнь к русским местного населения, отсутствие подробных, точных карт. С грустью и некоторой завистью в душе провожал их Врангель.
Уже стояла жара. Казаки жили в душных фанзах, отчего снимали с петель двери и выставляли окна, офицеры –– в палатках или шалашах из циновок. Не хватало продуктов и фуража, за ними отправлялись верст за двадцать, потому что поблизости съедобное для людей и коней вычистили. Китайцы прятали от войск все, что можно, зарывали зерно в землю, угоняли скот в горы. Даже птицу скрывали они в особых, замаскированных сверху погребках, прозванных казаками «потайниками». Но были по их розыску и специалисты, из врангелевской сотни один такой обнаружил «потайник» среди огорода. На укрепленном срубом погребе тянулись грядки с растениями, а внутри нашли громадные кувшины с чумизным зерном и десятки яиц.
Забайкальский казак вообще невероятно хозяйствен, на лошади он передвигается со многими припасами в сумах: «улы» –– поршни, пришиваемые к голенищам казачьих «ичиков»; пачки китайского табака; «лендо» –– серп для подрезывания гаоляна; печенья на бобовом масле, к седлу также приторочены куры, утки, а то и поросенок. Не успевает офицер спешить сотню, а у иного казака уж кипит вода в котелке, он «чаюет» или варит суп.
24-летний Врангель с интересом наблюдал за казачьими ухватками на переходах позади сотни, когда она втягивалась в селение. Один, другой забайкалец незаметно выскальзывали из строя в ближайшие дворы. Оттуда с криком вылетали куры, с визгом выбегал поросенок. Присваивать живность или фураж станичники не считали грехом. Взводный урядник недоумевал, видя, что барон дает китайцам деньги за продукты:
–– За что же, ваше высокоблагородие, платить им? Ведь мы же имущества ихнего не берем.
В этом направлении казаки не церемонились и со своими офицерами, консервы, взятые на крайний случай, исчезали вмиг. У командира врангелевской сотни было две бутылки красного вина, и они оказались пустыми с запечатанными пробками…
–– Где вино? –– рявкал на вестового есаул.
–– Не могу знать, ваше высокоблагородие, однако вытекло, –– невозмутимо отвечал тот, деловито поправляя синий погон на широком плече и напатронник на литой груди.
После кропотливого осмотра выяснилось, что незаметно просверлено дно бутылок. Правда, забранным у других казак с «благородиями» непременно поделится. Это особенно пригодилось в последнее время стоянки в Саймадзы, когда по несколько дней не получали мяса, ели только кукурузные лепешки на отвратительном бобовом масле, и Врангель приказал своему вестовому печь их на воде. Негде было достать сахара и даже китайского чая, лошадей кормили гаоляновыми крышами –– несколько из них пало.
Наконец, отрядные сотни уходят с «выеденного» Саймадзы на город Шитаучен. По дороге от китайцев узнают, что там японцы. Хорунжий Врангель, которому поручен разъезд, прибегает к предосторожности, применяемой вражескими разъездами. В попутной деревне он приказывает взять заложниками семью, глава которой должен вести их к городу и дать условный знак, обнаружив врага.
За вышедшим вперед на большое расстояние проводником врангелевские казаки скакали беспрепятственно, однако встречные китайцы сообщали, что в Шитаучене: «Ибен ю» (японцы есть), –– и их разъезды шныряют по дороге. У деревни Тудзяландзе на другом берегу реки Айхэ казаки увидели шестерку японского разъезда, быстро скрывшуюся в ущелье. Выставив пост у выхода на фынхуанченскую дорогу, барон, оправляя свой чекмень-сюртук с красным воротником, зашел в лавку китайского купца. Тот угостил его чаем и рассказал, что японцы бывают здесь, сегодня утром заезжали их фуражиры.
Разговор с «купезой» прервал прискакавший с поста казак, он доложил, что по дороге к деревне Дапу видна сильная пыль, –– видимо, идет кавалерия. Приказав разъезду отходить, Врангель, поглубже надвинув черную барашковую папаху, понесся снять передовой пост и в полутора верстах увидел идущий навстречу неприятельский эскадрон. Вместе с постовыми казаками он повернул и рысью отправился вслед разъезду.
На привале через шесть верст к ним приплелся испуганный проводник. Он рассказал, что зашел в Шитаучен «почефонить» у знакомого китайца и не знал об отходе русских, когда на улице показался японский разъезд. Те пробыли в городе полчаса, расспрашивая о виденных казаках Врангеля, и ушли обратно по дороге к Дапу.
Хорунжий Врангель уже в сумерках выступил в селение Шидзяпудзу, где должен был быть отряд. Он прибыл туда очень рано на рассвете, и тем не менее застал генерала Ренненкампфа вставшим. Как всегда, бодрый и энергичный Павел Карлович умывался обливанием из ведра водой из холодного быстрого ручья. Генерал поблагодарил барона за разъезд, сказав, что через два часа выступает на Шитаучен, и приказал ему идти с головным отрядом. Вторая лошадь Врангеля хромала, Ренненкампф дал ему одну из своих –– белого китайского иноходца.
На этот раз они прибыли к городу без помех. Раскинули бивуак у входа в Шитаучен на гаоляновом поле, где Врангель после бессонной ночи сразу уснул в палатке на бурке, раскинув длинные ноги в серых шароварах с «забайкальскими» лампасами.
В восемь утра хорунжему пришлось просыпаться и идти со своей сотней на Дапу в прикрытие отрядного обоза. Едва головная часть вошла в эту деревню, как затрещали выстрелы. Колонна остановилась, передние сотни вступили в бой. Около врангелевской 5-й раскинулся летучий отряд Красного Креста, доктор Кюммель раскладывал инструменты. Подскакал бледный сотник Улагай –– будущий генерал Белой армии –– без фуражки, одна рука висит плетью, другая прижата к груди, он харкает кровью, пуля пробила левое легкое… Четверо казаков приносят на носилках следующего раненого.
Японцы развернули свои силы, и дальнейшее упорство русских чревато лишь ненужными потерями. Направо в долине под выстрелами отходит лавой 3-я сотня графа Комаровского. Потом все сотни вытягиваются по дороге на Аянямынь.
Переночевав в деревне Лао-Бянь, часть отряда, в которой и Врангель, под командой Ренненкампфа снова идет по дороге на Кинденсянь «пощупать» японцев. Солнце жарит немилосердно, на каменистой тропе, то вьющейся по скалистому хребту, то спускающейся в ущелье, лошади срывались, падали на колени.
В хвосте колонны вдруг ударили выстрелы. Мимо Врангеля проносится рысью хорунжий Рыжков в сдвинутой на затылок папахе.
–– Что там за стрельба? –– окликает его барон.
–– Китайцы-сволочь сигнализируют. Оболенский приказал их снять, –– на ходу кричит тот.
Они подходят к селению Шау-Го в полной темноте, бросив по дороге одиннадцать лошадей, выбившихся из сил. Четвертая сотня есаула Власова встает в дозор, а 5-я Врангеля, закусив шашлыками с костров, ложится спать под пологом их серебристых дымов, уходящих вверх. Барон, благостно вытянув свое почти двухметровое тело25, опускается в сон, слыша, как кони жуют солому, изредка взвизгивает взволнованный мул и сердито окликает кого-то дежурный казак.
Сквозь дрему врезается голос князя Магалова:
–– Вставай, японцы стреляют по бивуаку!
Барон вскакивает, натягивая папаху, поправляя усы. Россыпь винтовочных выстрелов, суматоха, спешно тушат костры. Врангель, на ходу прилаживая амуницию, бежит к сотне, пули свищут над головой. Одна щелкнула в каменный забор фанзы, другая с сухим звуком угодила в ствол дерева, пугнув шарахнувшихся на привязи лошадей.
На большом плоском камне перед выстроившимися казаками стоит фон Ренненкампф со штабом, его богатырская фигура хорошо видна в темноте. Он здоровается громко, весело и спокойно:
–– Здорово, пятая сотня!
–– Здравия желаем, ваше превосходительство!
–– Веселей, братцы, пусть японец хорошенько слышит!
–– Рады стараться, ваше превосходительство!
Спотыкаясь в темноте, они бегут в цепь. Сотня Врангеля залегла на холме, вспаханном под гаоляновое поле. Не видно неприятеля, но вот из кустов напротив мелькнул огонь, грянул залп, пули, жужжа, накрыли распластавшихся казаков.
Есаул командует:
–– Прицел постоянный. Прямо по противнику. Сотня, пли!
Гремят залпы. Японцы не решаются атаковать.
Дан приказ оставить позицию, казаки Врангеля отходят на Аянямынь под прикрытием сотни князя Меликова Нерчинского полка. Извилистая полоса колонны вытягивается по дороге, ей вслед поют излетные пули. Уходят в полном порядке, не оставив ни одной палатки и котелка. Генерал командует трубачам играть гимн, и взмывают в сыром черном воздухе торжественные, чудные звуки: «Боже, Царя храни». Сотни голосов подхватывают их и свято несут во мраке, на боевое прощание с затаившимся в ночи врагом.
+ + +
На следующий бивуак отряд встал у деревни Аянямынь. Отдыхали, отсыпались, чинили и стирали белье, перековывали коней, которые отъедались здесь вкусной чумизной соломой.
15 мая утром с заставы донесли, что японцы наступают со стороны Шау-Го. Сторожевому охранению второй сотни храбреца подъесаула Шундеева в подкрепление послали дежурную пятую. Ее казаки, среди которых Врангель, на рысях подошли к подножию хребта, на котором застава. Тут им встретился шундеевский казак.
–– Куда? –– окликнул его князь Магалов.
–– Донесение начальнику отряда, ваше сиятельство.
–– Как у вас?
–– Японец шибко наступает. Их высокоблагородие командира сотни ранили.
Коноводов оставляют в долине и поднимаются на перевал. Там лежит вторая сотня, укрываясь за каждым камнем и кустиком. Японцы наступают короткими перебежками, падая под меткими одиночными выстрелами русских. Подъесаул Шундеев, хромая на раненную ногу, проверяет прицел стрелков.
Он приказывает хорунжему Врангелю, показывая вниз:
–– Возьмите взвод и займите вон ту деревушку направо. У меня там взвод, но его недостаточно.
Казаки Врангеля сбегают под гору, вскакивают на коней и на рысях идут к деревне. Это четыре фанзы как раз в устье узкого распадка, куда ведет каменистая дорога. Если противник решит охватить правый фланг, он пойдет здесь. Вверху разгорается бой.
Из-за поворота показывается восемь японских всадников. Едут шагом, часто останавливаясь, осматриваясь. Прижавшиеся к земле за каменной стенкой двора казаки впились в них глазами. Разъезд настороженно останавливается. Почуяли засаду? Медлить нельзя, Врангель командует:
–– Пли!
Трах-бах! Одна японская лошадь падает, остальные уносят седоков. Придавленный убитым конем японец высвобождается, вскакивает, бежит.
Бац-бац! Тот рухнул замертво ничком, раскинув руки.
–– Здорово, паря, уложил, словно зайца, –– одобряют казаки стрелка.
С соседнего хребта по ним бьют японские винтовки, пули щелкают по стене. Взводный урядник Прокопий Пешков роняет винтовку и оседает наземь. Однако он снова выпрямляется, достает, рвет зубами перевязочный пакет и обматывает розовой марлей левую руку.
–– Что, Пешков, ранен? –– кричит Врангель, пересиливая грохот выстрелов.
–– Палец маленько сорвало, –– неторопливо отвечает тот и начинает снова стрелять.
Японцы пытаются обойти правый фланг, на соседнем хребте движутся их пехотные цепи. По долине Айхэ видны отступающие лавой казачьи сотни, Врангель тоже распоряжается:
–– К коням!
Японцы открывают по ним бешеный огонь, пули сыпят звонким горохом, но от них прикрывает стена, вдоль которой казаки устремляются к лошадям.
Они отходят вместе с сотней князя Меликова, вслед ухает орудийный выстрел, с гудением настигает снаряд. Неподалеку на гаоляновом поле –– взрыв с белым облаком дыма и шрапнели, потом –– еще два пушечных выстрела… Русские подымаются на Синкайлинский перевал и к вечеру уходят в Саймадзы.
Во время этого боя, как и всегда в сражениях, генерал Ренненкампф был впереди под огнем противника. Многие порицали его за это, считая место начальника позади, но Врангель с ними не соглашался. Учитывая отрядные дела, связанные со стычками, с не очень масштабными перестрелками, смельчак-барон считал, что в передовых цепях легче следить за ходом всего боя. Он доказывал, что личный пример командира имеет громадное влияние на людей, его спокойствие передается подчиненным.
Широко расставив ноги и расправив плечи над мощной грудью с Георгием, генерал следит за ходом сражения, словно не замечая жужжащих и щелкающих пуль, отрывистым голосом отдает приказания. Он терпеть не может, если командиры мешкают с исполнением: того и гляди, отнимет сотню или отделает, что своих не узнаешь. А за толковость всегда отметит:
–– Благодарю, задачу исполнили прекрасно. Сразу видно, хороший офицер.
Еще хорунжий Врангель, которому не исполнилось и двадцати пяти, не устает удивляться фатализму китайцев. Он размышляет над рассказом знакомого ротмистра пограничной стражи, который видел, как на середине реки опрокинулась лодка с двумя китайцами. Те молча тонули на быстром течении, пока не захлебнулись на глазах многих «кули», таскавших мешки с причаливших к берегу джонок. Когда ротмистр удивился безропотности жертв и бессердечию их земляков, ему ответили:
–– Небо желало, чтобы эти люди умерли, их судьба такова.
Барон убедился, что китайцы как один верят в эту непреодолимость. Во время перестрелок он постоянно видел их впереди палящих цепей. Пули свищут с обеих сторон, а китаец, знай себе, погоняет пару длинноухих мулов, запряженных в плуг. Во время последнего боя во дворе, из-за стенки которого стреляли его казаки, работала молодая женщина. На самой середине двора она погоняла ослика, крутившего мельницу, под роем пуль.
–– Экая отчаянная! –– восхищались казаки.
Однако Врангель не считал то бравадой, понимая, что столь феноменальна лишь вполне естественная для глубоко верующего человека уверенность в Боге, непостижимо, независимо от нашей воли управляющим человеческой жизнью.
18 мая части разных полков вместе с сотней Врангеля стояли бивуаком на перевале Фейшулинского хребта, когда отрывисто ударил неприятельский залп, и затрещала стрельба пачками. Японцы, пробравшись горными тропами на господствующий лесной гребень неподалеку, открыли убийственный огонь.
Началась паника! Лошади, сорвавшиеся с коновязей, метались как угорелые, топча палатки, вьюки, сбивая людей, и с порванными поводьями, слетевшими набок седлами уносились в лес. Люди искали убежища от шквала огня за стенками кумирни –– языческой молельни, в канавах, в лесу, но падали вместе с конями ранеными и убитыми.
Старший здесь начальник бригады генерал Любавин, вскочив в седло, носился под выстрелами и призывал к порядку. Несколько офицеров останавливали людей, собирая казаков своих сотен. Начальник конно-саперной команды капитан Шульженко сумел это сделать, рассыпал цепь в сторону пальбы с хребта и ответил отчаянной стрельбой. Ему помогала дежурная сотня аргунцев, не снявшая амуниции. Стоявший на часах у знамени 2-го Аргунского полка казак упал с раздробленными ногами. Вахмистр его пятой, врангелевской сотни Агап Туркин схватил знамя и вынес святыню из свинцового дождя.
Врангель искал глазами своих и увидел «вольнопера» Иванова, ведущего под пулями раненную лошадь с тремя винтовками, которые подобрал брошенными. Барон схватил их, сунул первым же попавшимся безоружным казакам, приказал стоять. Урядник его сотни Деревнин скакал к нему с кучкой казаков, покрикивая:
–– Не расходись! Не расходись!
Хорунжему Врангелю удается собрать тридцать человек, он ведет их к дороге. Подходит начальник штаба дивизии, полковник Российский, приказывая:
–– Займите вон ту сопку. Прикрывайте нас и отходите, когда услышите сигнал.
Барон бежит к указанному месту. Навстречу верхом на лохматой чалой лошадке с трубкой в зубах шагом едет под ураганом пуль подъесаул 2-го Нерчинского полка Аничков, не зря прозванный еще до войны Рубакой. Густым басом он скликает казаков, за ним пристроилась уже группа.
–– Куда? –– кричит он Врангелю.
–– Приказано занять ту сопку, –– указывая, на ходу отвечает барон.
–– У тебя мало людей, возьми моих.
На сопке казаки Врангеля дружно открывают огонь залпами по японцам, расстреливающим русский лагерь. Справа в лесу трещат выстрелы третьей сотни.
Противник прекращает огонь. Далеко внизу в долине Гуанди звенит сигнал, играют сбор. Врангель ведет свою команду вниз по лесу, где всюду валяются седла, вьюки, одежда, трупы лошадей. Встречают полковника Российского, идущего с офицерами и казаками на бивуак подобрать убитых, брошенные вещи, и присоединяются к ним. В разгромленном лагере уже в сумерках кладут трупы товарищей на носилки, собирают и вьючат имущество.
Новый бивуак разбивают в долине у деревни Гуанди. Петр Врангель, сидя у костра, думает об ужасе впервые пережитой им паники:
«––Что-то стихийное, почти непреодолимое… В эти минуты в человеке сказывается животное, прорывается то стадное начало, которое заставляет испугавшееся чего-нибудь стадо овец бросаться в реку или пропасть. Безусловно храбрые люди, совсем потеряв голову, не были в состоянии принимать какие-либо решения. Те самые казаки, что когда-то в бою под огнем отпускали шутки, толпились в страхе у стен кумирни, безоружными убегали в лес. Будь с нами генерал Ренненкампф, его железная воля остановила бы панику в самом начале».
(Продолжение Глава 3: Сражение при Шахэ. В дивизионе разведчиков. [6])
|