ОБЩЕЕ ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ>>> [1]
Часть третья (1906 –– 1914). ЭСКАДРОН ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА
Отец и брат конногвардейца П.Врангеля. Академия Генштаба.
ПРОДОЛЖЕНИЕ публикации полного текста книги 'Генерал П.Н.Врангель - последний рыцарь Российской Империи'. М.: Центрполиграф, 2004. НАЧАЛО: Часть первая (1878 -- 1901). ИСТОКИ РОДА И СЕМЬИ. Глава 1: 'Дворянин шпаги'. Заграничные Врангели. [2] Глава 2: Русские Врангели. Дед, отец. [3] Глава 3: Детство и юность Петра Врангеля. Студент Горного института. [4] Часть вторая (1901 -- 1906). НА ВОЙНЕ СРЕДИ КАЗАКОВ. Глава 1: Лейб-Гвардии Конный полк. Иркутский чиновник. Русско-японская война. [5] Глава 2: Русско-японская война. [6] Глава 3: Сражение при Шахэ. В дивизионе разведчиков. [7] Часть третья (1906 –– 1914). ЭСКАДРОН ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. Глава 1: В Северном отряде Свиты Его Величества. Поручик Лейб-Гвардии Конного полка. [8]
Рассказывая о Петре Николаевиче Врангеле в этом его почти тридцатилетнем возрасте, заметим, что какова внешность барона была в то время, таковой приблизительно и осталась на всю дальнейшую жизнь до скоропостижной смерти около пятидесяти. Поэтому читателю нетрудно представлять себе нашего черноволосого героя с удивительно светлыми на таком фоне серо-зелеными глазами, широко известного по многочисленным фотографиям, обычно изображенного на них в фуражке или папахе. Приверженности головным уборам есть причина не только из-за стремления к полной военной форме. Густая шевелюра фон Врангеля в зрелые годы редела, проступали залысины, потом появится лысина со лба. Однако лепка его лица с безукоризненно рыцарскими, аристократичными чертами светского льва и волевой личности с неукротимым нравом будет неизменной, всегда «медальной», а рост в 1 метр и 93 сантиметра подтянутой стройной фигуры барона еще более увековечит эту «мемориальность».
Причем, с фото врангелевского худощавого лица с коротко подстриженными усами на нас глядит именно русский дворянин, офицер, несмотря на фон-баронство. Так же не походили на немцев, западноевропейцев или прибалтийцев отец и брат Петра Николаевича, те наоборот смахивали едва ли не на потомков басурман, что объяснялось «ганнибаловщиной». Прекрасный физиономист художник А. Н. Бенуа в своих мемуарах так «схватил» Николая Егоровича во время его жизни в Петербурге:
«Это был высокого роста господин с крупными чертами лица, с едва начинавшей седеть бородой, недостаточно скрывавшей его некрасивый рот. Мясистые губы его сразу же бросались в глаза своим сероватым цветом и сразу выдавали арабское или негритянское происхождение».
Дело доходило до того, что как-то в одном из знаменитых застолий, устраиваемых покровителем Врангеля-старшего банкиром Ротштейном, сосед Николая Егоровича принял того за бразильянца. Оставил нам Бенуа и портрет второго его сына, младшего брата Петра –– Николая Николаевича, прозываемого близкими Кокой:
«Что-то арабское было и в Коке; и не только в смуглости лица и каком-то своеобразном блеске глаз, но и в сложении, во всей его повадке, в его чрезвычайной живости и подвижности, в чем-то жгучем и бурном, что сразу проявлялось, как только он чем-либо заинтересовывался».
В связи с эдаким «врангелевско-пушкинским» нравом, подвигнувшим отца с младшим сыном на горячее отношение к искусству, Николай Егорович и Николай Николаевич Врангели, и жившие в одной квартире на Бассейной, стали знамениты в петербургской художественной среде.
Любовь к коллекционированию, как и многое в этом семействе, началась с «самодержавного» деда нашего героя, Егора Ермолаевича. После его смерти служивший чиновником в Вильно Николай Егорович получил по наследству часть отцовского собрания предметов искусства. Тогда же обнаружилась и его склонность к собирательству, как он мемуарно отметил, что в Вильно «скупал редкие персидские ковры». Барон не случайно упоминает также о том, что в конногвардейцах ему показал «драгоценную старинную безделушку» Великий князь Николай Константинович. По этой же «старинной» линии Николай Егорович взялся и написал свои драмы из эпохи Смутного времени, изданные в 1886 году.
В Петербурге Н. Е. Врангель всегда находил время для посещений букинистов, антикварных лавок, аукционов. На знаменитом антиквариатом Александровском рынке его «срисовал» уже художник М. В. Добужинский для своих воспоминаний:
«Длинный, с моноклем –– Врангель-отец, вечно копающийся в старом хламе в поисках жемчужин».
«Жемчужинами» были картины, миниатюры, старинная мебель, фарфор. Для страстного поклонника «правильной охоты» с легавой и тут были важны, так сказать, предощущения выстрелов, как понятно из мемуаров Николая Егоровича:
«Находка каждой [вещи] была целым событием, памятной радостью прошлого… Как забавна была покупка этого причудливого елизаветинского стола. Какому странному случаю я обязан этим венецианским старинным ларцом... Как восторгался... сын [Николай] этим зеркалом времени Людовика Шестнадцатого!»
Увлечение барона стало делом жизни его младшего сына. Хорошо знавший Николая Николаевича П. П. Вейнер считал, что к «искусству его с ранних лет приохотил отец, постоянно интересовавшийся стариной и лично собравший хорошее собрание миниатюр». Этому также способствовало пребывание болевшего легкими Коки в Италии, Германии, откуда он вернулся домой в 1900 году. Квартира Врангелей на Бассейной, где отдыхал душой, спорил о затеях отца и брата конногвардеец Петр, живший отдельно, была «набита прекрасными вещами», как указывает Добужинский.
На этом рубеже XIX ––XX веков возникло большинство отечественных музеев, и в 1898 году –– Русский музей Императора Александра III в Петербурге. Спустя год, только приехавший на родину двадцатилетний Кока Врангель, не имея специального образования, в течение трех лет проводил в нем колоссальную работу. Он описывал коллекцию музея: самого крупного хранилища произведений русского искусства того времени, –– атрибутируя произведения в экспозициях и запасниках, систематизируя и дополняя материалы обширными справками об авторах, истории создания произведений.
В 1902 году в Петербурге состоялась выставка «Русская портретная живопись за 150 лет (1700––1850)». Ее устроитель Николай Врангель новаторски делал упор не на исторической значимости портретируемых лиц, а на художественной стороне выставляемых портретов, в чем ему помог А. Бенуа. Здесь впервые широко были представлены еще не обретшие своей былой славы Д. Левицкий, В. Боровиковский, О. Кипренский.
На состоявшейся в 1903 году выставке «Старый Петербург» из собрания Н. Е. Врангеля-старшего были представлены не только картины, но и «столик русской работы первой половины XVIII в.», «часы в виде орла; резьба по дереву; русская работа второй половины XVIII в.», «два бронзовых, золоченых бра Lois XVI», «хрустальная люстра Lois XVI». В каталоге выставки, редактировавшимся Н. Н. Врангелем-младшим, под №№ 283, 285 значились «семейные портреты», принадлежавшие его отцу.
Двухтомный каталог Русского музея, сделанный Николаем Врангелем, где определился превосходный стиль молодого автора, вышел в свет в 1904 году. Николай настолько скрупулезно описал его произведения, коллекции, выставки, что сноски в некоторых статьях превышали две сотни. В этом же году Врангель-младший издал подробный иллюстрированный каталог выставки, оказавшейся по сути генеральной репетицией выставки С. П. Дягилева35 в Таврическом дворце. В организации ее самое деятельное участие принял барон Кока в роли дягилевского «адъютанта» вместе с другими молодыми знатоками искусства.
На эту грандиозную историко-художественную выставку русских портретов, открывшуюся в начале 1905 года, из собрания Н. Е. Врангеля-старшего отобрали 32 вещи. В их числе: портреты графини Лазаревой работы Лампи, К. Батюшкова кисти О. Кипренского, «Мужской портрет» Н. Аргунова, портрет барона И. Врангеля, «ротмистра лейб-кирасирского полка, отличившегося в битве при Кунерсдорфе», портрет барона А. Траубенберга –– деда Николая Егоровича по материнской линии.
При тогдашнем становлении музейного дела Николай Врангель-младший много трудился и в Эрмитаже, Академии художеств, пытаясь выработать научные представления. Он определял концепцию Русского музея как «учебного храма», совмещающего «поклонение красоте с поклонением науке», настаивал на использовании опыта Европы для поднятия этого музея на уровень всемирно известных хранилищ.
За ближайшие десять лет Н. Н. Врангель опубликует многочисленные материалы о неизвестных широкой публике мастерах, произведениях искусства. Среди основных его трудов можно назвать «Искусство и Государь Николай Павлович», сборник «Венок мертвым», включающий статьи «Романтизм в живописи Александровской эпохи и война 1812 года», «Иностранные художники в России», «Русские женщины в искусстве», «Любовная лирика ХVIII века». Художник О. Кипренский, скульптор И. Мартос, архитектор П. Росси, в начале ХХ века еще неизвестные, полузабытые или непризнанные, стали хрестоматийными во многом благодаря исследовательской работе молодого барона.
Но Врангель –– это в Петрограде
Стихи. Шампанское. Снега, ––
писал поэт Г. Иванов.
В высшем свете Кока дендизмом и остроумием был соперником своему брату, гвардии поручику Врангелю. Князь С. Волконский вспоминал:
«У него был талант смеха… не было такого пустяка, которого он своим прикосновением не превратил в предмет прелестного замечания, едкой шутки».
В общем-то Врангель-младший во многом походил на Петра, оттачивая припахший порохом багаж старшего брата изыском богемности. Николай, этот завсегдатай «Бродячей собаки», автор эпиграмм и анекдотов, активная «жертва» литературной мистификации с Черубиной де Габриак был не спесив, не сноб, но любил парадоксы, излучал мягкое спокойствие, а то колол язвительной насмешкой; удивлял трудолюбием и работоспособностью.
(Продолжение на следующих стр.)
Молодой Врангель был поклонником идей «Мира искусства», его глашатаев, открывавших как живописцев, так и поэтов старины. Девиз С. Дягилева: «Открыть Россию России», –– нашел у него поправку: «Нигде не гибнет столько произведений искусства, как в России», –– как барон написал в 1907 году в статье «Забытые могилы» в журнале «Старые годы». Потом он указывал, что еще можно и нужно «спасти дорогие останки старины, сохранить и уберечь от окончательной гибели красивые воспоминания».
Николай фон Врангель совместно с А. Бенуа, Н. Рерихом, А. Щусевым, петербургскими аристократами –– любителями искусства основал Общество защиты и сохранения памятников искусства и старины. С отвагой и благородством рыцарей члены Общества рассылали ходатайства, препятствуя разрушению художественных и исторических ценностей, устраивали выставки, читали лекции, печатали брошюры и художественные издания. Также ярко проявит себя Николай редактором журнала «Аполлон», который начнет выходить с 1909 г.
Картины из собрания барона Н. Е. фон Врангеля-старшего будут экспонироваться и на последующих выставках. 1908 год, выставка журнала «Старые Годы» –– «Мужской портрет» Тинторетто, работы Ван Гойена, Я. Грота, Ф. Рокотова; 1911 год, выставка «А. Г. Венецианов в частных собраниях» –– портрет Е. Балкашиной; 1911-1912 гг., выставка «О. А. Кипренский в частных собраниях» –– портрет К. Батюшкова, «Пейзаж», «Портрет»... Некоторые картины старого барона воспроизводились в статьях его сына Николая Николаевича –– «Императрица Елисавета и искусство ее времени» («Декоративное панно» Торелли), «Очерки по истории миниатюры в России». О «причудливом портрете Озерова» рассказывал в своих «Воспоминаниях» князь С. Волконский, нередко бывавший в доме своего друга Коки Врангеля и его отца на улице Бассейной.
Так сложилось, что либерал искусствовед Николай был истинным сыном своего «геттингенца» отца, в то время, как Петр Врангель явился истинным внуком своего деда, которого Царь Николай Первый любил. Что ж, о воплощении монархической линии в нашем герое мы еще немало расскажем, а о его брате Коке своеобразно выразился не уступающий Врангелям в «метких» замечаниях граф В. П. Зубов, который открыл Институт истории искусств, где лектором был Н. Н. Врангель:
«Обаятельный циник, ученый без учености, значительный без значительности… скептик и мистик».
+ + +
В сентябре 1907 года Петр фон Врангель, несмотря на, так сказать, свою фамильную образованность и диплом горного инженера, решил закончить и Николаевскую Академию Генерального штаба, держав туда экзамены.
Для поступления в «академисты» необходимо было по русскому языку прилично написать диктант и сочинение, сдать экзамены по общей тактике, уставам родов войск, по математике в полном объеме за реальное училище, географии, общей и русской истории, по иностранным языкам и верховой езде, специальный экзамен –– по артиллерии. По каждому предмету требовалось набрать не менее 6 баллов по 12-балльной системе, а в среднем за все предметы –– не меньше 8 баллов. Причем, по иностранным языкам, если переводить со словарем, поступающие имели шанс получить 9 баллов, без словаря –– 10, а кто брался написать сочинение, оно тянуло от 10 до 12.
Кроме программы, некоторые из профессоров задавали свои особенные, каверзные вопросы, что ловкачи немедленно записывали, позже литографировали, и они бойко ходили по рукам под названием «рыбьи». Например, профессор тактики генерал Колюбакин задавал определить одним словом, каким должен быть партизан. Какое бы определение не изобретал поступающий: отважный, сметливый, напористый…–– ответы не устраивали Колюбакина. Он считал, что многие понятия о партизане должны сводиться к одному –– отчаянный.
Выпускнику реального училища и Горного института, фронтовику русско-японской войны Врангелю экзаменационные испытания были, скорее, развлечением, а поступление в Академию –– очередным заслуженным шагом на служебной лестнице, нежели, как у рядовых офицеров, напряжением всех сил и вожделенным пропуском в блестящую карьеру.
Провинциальные армейцы, например, переживали за иностранные языки, лихорадочно готовясь с репетиторами, барон же говорил на французском и английском отлично сызмальства, как знал и русский, хотя бы потому что его отец, доктор философии, ведь был и сочинителем пьес. Пехотинцы и представители других не шибко научных родов войск бешено завидовали артиллеристам, щелкающим как орехи математические экзаменационные задачи, инженер же Врангель мог дать здесь сто очков вперед и самим артиллеристам. По классу верховой езды его, конногвардейца, воевавшего в казачьей сотне и разведке, также вряд ли кто из поступающих мог сильно опередить.
Тем не менее, экзаменационный психоз подминал всех без разбору, и барон, несмотря на то, что по своему обыкновению холодно посверкивал глазами на неколебимом лице, тоже волновался уже по-своему «ганнибаловскому» темпераменту. Первыми экзаменами шли русский язык и верховая езда. Несколько человек, получив по ним неудовлетворительные отметки, сразу вылетели с коней удачи в прямом смысле.
Верховая езда имела большое значение в подготовке будущего ученого офицера, что объяснялось опытом русско-японской войны. Так, в Лаоянском сражении, в бою под Яньтайскими копями одна наша дивизия, попав в высокий гаолян, рассыпалась и управление ею потеряли. Начальника дивизии ранило, а начальника штаба занес в тыл конь, потому как с ним этот подполковник не смог справиться. В общем, чтобы больше никого никуда не заносило, стали требовать от генштабистов хорошей верховой езды. О том, как это важно, свидетельствуют и многоразовые дневные «рейсы» под обстрелом полкового адъютанта Врангеля в сражении у Шахэ.
Экзамены закончились к началу октября, и самым выдающимся в этом наборе поминается первым в мемуарах одного армейца «корнет 14-го драгунского Нижегородского полка Пац-Помарнацкий, имевший самый высокий средний балл — 10,23». Однако, господа, гвардии поручик Конного полка Петр Врангель сдал экзамены на балл 10, 3! Не хотелось, видите ли, некоторым даже в воспоминаниях отдавать должное последнему рыцарю Российской Империи.
Итак, из трехсот человек, предварительно экзаменовавшихся в округах для поступления в Академию, к экзаменам в Петербурге допустили ровно половину. А приняли туда 124 человека, причем, девятерых зачислили дополнительно с разрешения начальника Генерального штаба, как получивших неудовлетворительные баллы по французскому языку (5 баллов), но при хороших других отметках. Самым последним оказался артиллерийский поручик Григорьев со средним баллом 8.
Из 124 поступивших 35 человек, почти треть, являлись представителями гвардейских частей, остальные –– офицеры армии. Высокий процент гвардейцев объяснялся их хорошей подготовкой, ведь из военных училищ в гвардейские полки шли офицеры со средним баллом не менее 10, а из этой массы в Академию готовились лучшие. Впрочем, гвардейцы и были лучшими из лучших, –– как правило, потомственные дворяне.
Академия Генштаба помещалась на Суворовском проспекте в специально построенном для нее двухэтажном здании в форме «П». Перед ним лежал скверик с памятником павшим в боях офицерам Генштаба. Рядом по переулку, соединявшему проспект с Кирочной улицей, тянулись корпус для квартир постоянного состава Академии, Суворовская церковь, перенесенная из имения полководца –– села Кончанского, Суворовский музей — небольшое здание с мозаикой на темы походов А. В. Суворова в Швейцарии.
Сзади основного учебного здания был небольшой манеж для верховой езды, конюшня полуэскадрона и казарма для него. Внутри Академии на первом этаже размещались учебная часть, канцелярия, квартира начальника Академии, гардероб. На втором этаже –– две большие аудитории для старшего и младшего классов, конференц-зал и несколько комнат для занятий дополнительного курса, библиотека, склад учебных пособий, курительная комната, столовая и буфет. Завтракали почти все слушатели здесь, обедало большинство у себя дома.
Начальником Академии был тогда генерал Д. Г. Щербачев, который командиром Лейб-Гвардии Павловского полка твердо и умело подавил революционные беспорядки 1905 г. в Кронштадте и бунт в Саперном батальоне, за что удостоился назначения в Свиту Его Величества. Он будет славно командовать 7-й армией во время Брусиловского прорыва и Румынским фронтом на Первой мировой войне, во время Гражданской возглавит в Париже Управление, ведающее снабжением Белых армий. Под руководством Дмитрия Григорьевича в Академии были проведены реформы с учетом опыта русско-японской войны и привлечены новые, молодые, талантливые преподаватели, в том числе –– Головин, Болдырев, Кельчевский.
Лекции начинались в 9 часов утра. Три раза в неделю с восьми утра академисты были в седле, занимались в манеже верховой ездой. Лекции продолжались до полудня, потом делался получасовой перерыв для ланча, и до 4 часов дня снова шли лекции, групповые занятия по тактике или топографическому черчению.
На первом курсе Врангель слушал лекции по тактике пехоты, конницы, артиллерии, по полевой фортификации, устройству вооруженных сил вообще и армий важнейших европейских государств, Северо-Американских Соединенных Штатов, по истории военного искусства с древнейших времен до Наполеона включительно, истории русского военного искусства, по геодезии, истории XIX века и русской истории. Изучение иностранных языков было необязательным, желающие занимались ими по вечерам.
Лекции по тактике пехоты читал профессор генерал Николай Александрович Данилов –– начальник канцелярии Военного министерства. В отличие от других офицерских Даниловых он носил прозвище «Рыжий» и был отличным преподавателем, глубоко знавшим свой предмет, умевшим возбудить у слушателей к нему самый живой интерес.
Тактику конницы вел профессор полковник Елчанинов. До Академии он являлся артиллеристом, но до страсти влюбился в конницу. Однако сам плохо ездил, и порой приходил на лекции с забинтованной головой. За это и крайнее своеобразие его лекций академисты прозвали Елчанинова «всадником без головы». В свои лекции он включал все, вплоть до ковки коня. С трудом приходилось усваивать эту мешанину «всадника», даже кавалеристы не всегда его понимали.
Однажды начальник Генштаба кавалерийский генерал Палицын пришел на Елчаниновскую лекцию. По ее окончании он спросил у одного офицера, что за толстая книга на его столе. Узнав, что это конспект лекций Елчанинова по тактике конницы, содержавший более 1000 страниц и продававшийся учебной частью, он попросил почитать. В результате дочитать этот курс Елчанинову разрешили лишь до весны.
Хорошо читали полевую фортификацию военный инженер полковник Иппатович-Горанский, профессор Военно-инженерной Академии, а тактику артиллерии –– умница профессор полковник Дельвиг.
Курс устройства вооруженных сил и армий важнейших государств блестяще вел профессор полковник Гулевич. А до него это превосходно читал военный министр генерал А. Ф. Редигер, написавший по данному вопросу отличную книгу. Гулевич придерживался направления Редигера, обновив его новыми данными. Умудрялся Гулевич быть истинным русским барином и отличным оратором в изложении суховатого предмета.
Явлением было и лишь начавшееся в начале 1908 года преподавание Наполеоновской эпохи тогда еще подполковником Николаем Николаевичем Головиным (1875-1944), до этого редактировавшим «Вестник Общества Ревнителей Военных Знаний». Особенно хорошо он читал о войне 1809 года, подполковника слушали с большим вниманием, и видно было, что на кафедре интересный человек, как следует подготовившийся к лекциям. Первую мировую войну Головин закончит генерал-лейтенантом, начальником штаба Румынского фронта у Д. Г. Щербачева, в 1919 г. будет руководить обороной белого Омска. А в эмиграции генерал Головин прославится созданием Зарубежных Высших Военно-Научных курсов.
Историю русского военного искусства до Суворова курсу барона П. Н. Врангеля преподавал другой превосходный профессор и ученый, правитель дел Академии генерал Алексей Константинович Баиов (1871-1935), редактировавший «Известия» Академии Генштаба. Первую мировую он закончит начальником штаба армии, в эмиграции в Эстонии будет преподавать в военно-учебных заведениях, где его станут называть «душой общества, хранителем духа и идеалов Русской армии».
Однако историю XIX века пропагандно читал профессор Высших женских курсов Форстен. Он как перечислял исторические факты, события, так и знакомил с философскими взглядами, которые возникли в XIX веке. Форстен шпарил и о трудах Маркса, Энгельса, о I Интернационале, Парижской коммуне. Возбужденный профессор с жаром взывал к аудитории, по близорукости зрения не разбирая или делая вид, что не замечает, как она разделена на две части. Одна: из либералов и будущих сподвижников большевиков, так же вдохновенно слушала и записывала, –– другая, к которой принадлежал барон фон Врангель, демонстративно развернув во весь лист газеты и углубившись в них, показывала, что плюет на эдакого учителя.
«Реакционно»-вызывающе с их стороны было то, что читали в основном «Новое Время», с «кафедры» которой в «статьях-поэмах» «Писем к ближним» об «исторической силе нации» патриотически выступал всероссийски известный Михаил Осипович Меньшиков. В 1918 г., как напишут уже советские газеты, большевики без промедления расстреляют этого «черносотенного публициста», борца с «еврейским засильем в России».
Поэтому Форстен в общем-то не терпел офицерской аудитории, считая, как передавали его верные ученики, ее «мало подготовленной» к восприятию таких лекций. Тут он был прав, готовиться к будущей междоусобной бойне в планы нормальных академистов не входило. Чтобы мстить противникам, Форстен, черт его знает, как затесавшийся в офицерскую среду с такой иностранной, но явно не баронской фамилией, вытребовал у начальства особое право при выведении среднего балла. Если по его предмету академист на экзамене получал меньше 6 баллов, то и общий средний балл по истории считался неудовлетворительным.
Русскую историю до времен Александра III читал профессор истории Платонов. Вот это был истинно русский эрудированный историк с лекциями, содержательными в высшей степени. Ежели мокрогубый Форстен читал с подлинно брызжущим пафосом, едва не орошая слушателей, Платонов привлекал своей простотой. Однако его плавная и непринужденная речь захватывала всю аудиторию. Даже весьма разборчивые гвардейцы слушали будто не профессора, а сказителя русской истории, в особенности, когда он садился на своего конька –– эпоху Смутного времени.
По старым традициям от офицера Генерального штаба требовалось не только знание карт, но и умение организовать инструментальную, глазомерную съемку и вычертить ее планшет. Причем, дело не ограничивалось изображением рельефа местности в горизонталях, а нужно было уметь преподнести его в штрихах, и, ох как немало времени уходило на эти занятия. Правда, на них развлекать умел рассказами по истории Академии гений штриха — согбенный, с седой и длинной бородой генерал-майор Зейфарт, старейший преподаватель. Сам он учился здесь еще во времена Николая Первого и живописно объяснял, что дело вели тогда так, как школит сапожник подмастерьев. Повествуя, старик Зейфарт вьюном крутился по аудитории, въедливо проверяя съемки слушателей.
Уроки верховой езды считались не менее первостепенными, чем лекционные дисциплины. На младшем курсе слушателям, за исключением кавалеристов, которые составляли особую смену, давались уже вполне выезженные кони. От любого академиста требовалось, чтобы он крепко сидел в седле, для чего учили езде без стремян. И команда: «Закинуть стремена!» –– сшибала некоторых с коня. Вел беспощадные занятия под одобрительные шутки элитарных кавалеристов вроде Врангеля командир взвода полуэскадрона поручик Менжинский. Страдали в основном почему-то именно поклонники лекций Форстена, шипя как завзятые военные интеллигенты, «передовые» люди того времени:
–– В Европе в штабах на смену коню приходит автомобиль, а мы еще крепко сидим на конях.
Однако пока крепко пытались держаться, спасая прежнюю русскую жизнь, лишь такие офицеры, как Петр Врангель.
+ + +
Здесь уместно сказать о современниках нашего героя, близко знавших Врангеля в те годы и приложивших все усилия, чтобы оплевать его память, исказить образ для потомков за счет шулерского передергивания в своих мемуарах. Наиболее известны из них двое, в полном извержении негодяйства перебежавшие из царских офицеров к большевикам: великосветский знакомец барона граф А. А. Игнатьев (1877––1954) и сокурсник Петра Николаевича по Академии Б. М. Шапошников (1882––1945).
Этого Игнатьева не стоит путать с его родным младшим братом, истинным графом, полковником Павлом Алексеевичем Игнатьевым (1878 –– 1931), выпускником Академии Генштаба, воевавшим на Первой мировой войне командиром лейб-гусарского эскадрона, потом –– руководителем контрразведки Юго-Западного фронта. В декабре 1915 г. по заданию Государя он прибыл в Париж и возглавил русскую разведку в Европе, после революции остался в белоэмиграции, является автором книги «Граф П. А. Игнатьев. Моя миссия в Париже», изданной в Париже в 1933 г., опубликованной в России в 1999 г.
Его старший брат Алексей, тоже неплохо начавший в Пажеском корпусе, Кавалергардском полку и Академии Генштаба, был штабным офицером в русско-японскую войну, потом –– российским военным атташе в Дании, Швеции, Норвегии, Франции, но генерал-майора получил лишь при Керенском. Далее об этом Игнатьеве сообщает Большая Советская энциклопедия (БСЭ):
«После Окт. революции перешел на сторону Сов. власти и помог сохранить для СССР ден. средства, принадлежавшие России и вложенные на его имя во франц. Банки».
Ну что мог такой написать о белом Главнокомандующем Русской Армии? Игнатьев и навалял в своей книжке «Пятьдесят лет в строю»:
«Русская контрреволюция, испробовав вождей из флота и армии, остановила свой выбор в конце концов на типичном представителе той же конной гвардии — бароне Врангеле.
«Черный барон» имел и смолоду ту же внешность, которая знакома теперь каждому по плакатам и карикатурам. Я встречал его в юности на великосветских балах, где он выделялся не только своим ростом, но и тужуркой студента горного института; он был, кажется, единственным студентом технического института, принятым в высшем обществе.
Потом я встретил его уже лихим эстандарт-юнкером конной гвардии, когда он в компании с моим младшим братом — гусаром, держал офицерский экзамен и просил меня, окончившего в то время Академию генерального штаба, помочь на полевых поездках. Врангель за несколько месяцев военной службы преобразился в высокомерного гвардейца. Мне же в то время гвардейская служба уже так осточертела, что я посоветовал этому молодому инженеру бросить полк и ехать на работу в знакомую мне с детства Восточную Сибирь. Как это ни странно, но доводы мои подействовали, и Врангель отправился делать карьеру в Иркутск.
Следующая наша встреча была совсем неожиданной — на платформе железнодорожной станции Чита, когда я проезжал там, отправляясь на японскую войну.
Не мог же я не вернуться в такую минуту на военную службу,— сказал мне, как бы оправдываясь, Врангель и лихо заломил большую черную папаху забайкальского казака.
Тогда он показался мне искренним, но на театре войны я скоро должен был разочароваться в этом ловком, блестящем юноше. Он то и дело разыскивал меня где-нибудь, чтобы посоветоваться…»
И так далее, и тому подобное у Игнатьева, из писаний которого про врангелевскую студенческую тужурку я уже цитировал. Боевой хорунжий Врангель, оказывается, то и дело вырывался из летучего передового казачьего отряда легендарного Ренненкампфа, чтобы набраться ума у протухшего в штабе петербургского знакомого! Чем же он мемуариста «разочаровал», коли вернулся из Маньчжурии с орденами за отвагу и чинами за отличия? Заканчивает Игнатьев таким же образом:
«В 1920 году из Крыма в Париж приехал ко мне посланец Врангеля, просившего поверить его «чисто демократической крестьянской и земельной реформе». Нарвавшись на хороший отпор, сей посланец ограничился просьбой дать ему хотя бы мою визитную карточку с надписью: «Здравствуй, Пипер», –– как мы звали в свое время Врангеля. Это было уже смешно. «Ну и слабы же вы,— ответил я,— если даже моя карточка вам нужна».
Вот проходимец, мало ему позора, что вручил красным деньги Российской Империи, записанные во Франции на его имя по родовой чести Игнатьевых, среди которых один был Председателем Комитета министров, другой –– министром внутренних дел! Надо же наплести снова про крайнюю нужду в нем (тогда –– всего-навсего сотруднике советского торгпредства в Париже) уже всемирно известного генерала Врангеля, доблестно возглавлявшего белый Крым. Причем, он, очевидно, с иронией переврал врангелевское прозвище «Пайпер». Игнатьева русские офицеры тогда разыскивали лишь по той же причине, что и Керенского, –– дать пощечину.
Пришлось адресоваться к бывшим весьма популярными в СССР игнатьевским сочинениям и потому что на них ссылается в своих мемуарах Шапошников. Этот выслужил, в отличие от Игнатьева (на склоне лет занимал некие «ответственные должности», как туманно гласит также БСЭ, в советской армии, вузах и Воениздате), чин маршала и должности начальника генерального штаба Красной армии и заместителя народного комиссара обороны СССР. Вот как привалило Шапошникову, в Империи выдержавшему экзамены в ее Академию Генерального штаба лишь на 9,82 балла. Это его я имел в виду как «антиврангелевского» воспоминателя корнета Пац-Помарнацкого с баллом аж 10,23.
Что же мог написать о гвардейце, Белом бароне –– в полном смысле этого прилагательного в Добровольческой армии, в свою очередь Шапошников, происходивший из торгово-приказчицких низов, сын заведующего казенным винным складом в городе Златоусте? Красный маршал бывшему графу не уступил:
«Со мной на курсе учился поручик лейб-гвардии конного полка барон Врангель, впоследствии один из руководителей русской контрреволюции на юге России в период гражданской войны 1918—1920 годов, так называемый «черный барон». Окончив Горный институт, Врангель пошел служить в архиаристократический конный полк, участвовал в русско-японской войне. Вернувшись в Петербург уже в чине поручика гвардии, он поступил в академию. Известный кавалергард Игнатьев в своих воспоминаниях «Пятьдесят лет в строю» говорит о том, что офицеры Гвардейской кавалерийской дивизии избегали знакомства с офицерами 2-й гвардейской дивизии. Вот так же и Врангель в академии вел знакомство только с гвардейцами и кое с кем из армейцев. Я не принадлежал к числу последних и никогда не здоровался с Врангелем. Высокого роста, худой, черный, он производил отталкивающее впечатление».
Шапошников также вслед «врангелевскому консультанту» Игнатьеву плетет несусветную историю о якобы катастрофически неуспевающим Врангеле именно по математике, которую барон на высшем уровне годами изучал еще в Горном институте, который он окончил с золотой медалью. Изложено так, что на экзамене по геодезии барон вытащил билет «трудный, с какими-то математическими вычислениями», а сотнику Герасимову попался «очень легкий билет –– описание мензулы». Тогда якобы терпящий фиаско Врангель взял да и указал для ответа по нему прежде Герасимова номер его билета. И на сие тот: «очень скромный, умный и тактичный офицер», хотя был из лихого казачьего Донского полка, –– не подумал возмутиться, как и преподаватель: «неподкупный старик генерал Шарнгорст», –– разрешивший коварному Врангелю эдак на глазах у всех сотворить «жульничество».
Правду мы знаем и по книге А. П. Врангеля:
«Хотя курс Академии Генерального штаба был не из легких и включал высшую математику, фортификацию, астрономию и другие науки, Врангелю, уже имевшему гражданское образование, он давался легко. Он помнил со времен учебы в Горном институте предметы, ставшие непреодолимым препятствием для его товарищей. Многим из них он помогал.
Однажды на экзамене по высшей математике Врангелю достался легкий вопрос, он быстро справился с ним и записал решение. Его соседу, казачьему офицеру, попался трудный билет, и Врангель обменялся с ним, получив взамен решенной новую, более трудную задачу, с которой тоже успешно справился. Эту историю много лет спустя однокашник Врангеля по академии советский маршал Шапошников описал в своих мемуарах. Однако Шапошников сделал то, на что не решился даже Сталин, которого Врангель разбил под Царицыном, –– поменял роли участников, и у него вышло, будто это Врангель попросту стащил у товарища билет с более легкой задачей. Вряд ли такой исторический подлог добавил славы советскому маршалу» (выделено мною. –– В. Ч.-Г).
Произошло это во время весенних переходных экзаменов на старший курс, которые кончились к 20 мая. На них отсеялось 29 человек –– 21 армеец и 8 гвардейцев, на выпускном втором курсе должны были учиться 95 русских и 11 офицеров болгарской армии.
(Окончание Части 3 см. Глава 3: Венчание с фрейлиной Ольгой Иваненко. Офицерская Кавалерийская школа. Эскадрон Государя. [9])
|